Сломанный календарь (гет)

Каждое утро я подхожу к кроватке Гарри, чтобы застать пробуждение моего мальчика. Поначалу он вскакивал, все норовил куда-то бежать, но после моего "тише, солнце, тише", забирался в кокон одеяла и оттуда выглядывал. Солнцу надо отдыхать, чтобы светить ярко.

Он еще не вполне мне доверяет; иногда, летая на маленькой метелке, задумается и затормозит почти у самого шкафа.

— Гарри, что случилось? Ты ушибся? — бросаю тут же все дела.

— Нет, все хорошо. Мама.

Я понимаю: сын пока не привык звать меня мамой. После Дурслей, перепахавших психику, он долго будет отходить, но ничего, милый, мы пройдем это вместе, я разделю твою печаль и возьму столько, сколько получится.

Привычки, привитые сыну в том доме, вводили в ступор. Следующим утром после прибытия он уже стоял на кухне и робко жался у стены. Я поинтересовалась, в чем дело, а в ответ услышала тихое:

— Где здесь тарелки?

— О, Гарри, прости, дай мне еще пять минут. Ты хочешь есть? Сделаю бутерброд.

И он озадаченно смотрел на меня, пока я не протянула сэндвич, поблагодарил и спросил:

— Я могу съесть? А как же накрыть на стол?

Мы не поняли друг друга, оказалось, мой сын, проснувшись, побежал на кухню помогать, потому что это была его обязанность! А когда я сказала, что этого совсем не нужно, он шаркнул ножкой и озадачил меня снова.

— А... а что вы мне тогда поручите?

— Вы? Гарри, я твоя мама, мне не нужно говорить "вы", и я ничего не заставлю тебя делать против воли. Господи, да что же там творилось!

Вот так прошли первые три дня. Он смотрел на меня большими глазами, хлопал пушистыми ресницами, вздрагивал, когда я к нему прикасалась и пыталась обнять. Это был голодный до ласки, но совершенно забитый ребенок, не видевший ничего хорошего. Первые игрушки (я попросила сначала обычные), принесенные Минервой, он держал так робко и бережно, будто боялся, что те предназначены не для него. Это длится до сих пор, к печали моего плачущего сердца, приходится объяснять, что у него теперь есть своя комната, отдельная, хорошая кровать, одежда, детские книги. А уж какая красивая метелочка! Я неустанно благодарю Минерву, Флитвика и Пиквина — ушастого помощника из школы, которые так быстро решили бытовые проблемы.

Не представляю, как могла жить без этого чудного ребенка, не держать за руку, не перебирать непослушные волосы, не целовать мягкие щечки. И он смотрит на меня умными глазками, долго, вдумчиво, даже строго, а потом тихо-тихо говорит:

— Ты больше никогда не уйдешь?

— Никогда, Гарри. Ни за что на свете.

— И с тобой не случится ничего плохого?

— Ничего, ведь у меня есть защитник.

Он выдыхает, улыбается, бросается на шею — о, мой несчастный, мой золотой, как плохо тебе было!

— А ты сможешь простить меня? — плачу я, но вместо ответа Гарри вытирает мне слезы и целует в самое место, где они только что были. Поверьте, нет большего счастья и большей боли.

Мы стараемся говорить. Я не могу рассказать ему о папе и передаю лишь слова профессоров, показываю фотографии, которые нам отдали, и мы вдвоем фантазируем, каким был Джеймс. Наверное, смелым, добрым в душе, но жутко хулиганистым. На этом месте я умолкаю, ведь есть ходячее тому доказательство, однако молчаливо пережевывающее детские обиды, но Гарри пока об этом знать не обязательно. Придет момент, кусочки паззла более-менее сложатся, и я объясню сыну про неидеальность людей. Мы неизбежно привыкаем друг к другу, в своих поступках и словах я иду словно по минному полю — не с кого брать пример, поэтому полагаюсь на чутье и любовь, расцветающую в груди с невероятной силой. Да, бывает тяжело, да, он часто замыкается, носит в маленьком сердечке каменную ношу, но я согрею его, залюблю, разобью затвердевшую боль и вылечу от воспоминаний.

Наши дни протекают по одному распорядку: утро, завтрак, дальше домашние дела. Потом мы оба садимся за уроки. Раз мальчику нельзя посещать даже обычную школу, я учу его сама, как умею. Мы осваиваем простенькие книжки о животных, о природе, читаем о кролике Питере и мечтаем о зоопарке. В этом наша проблема: выходить в город опасно, но Дамблдор, поддавшись моим уговорам, очертил возле дома небольшой магический купол, и мы с Гарри наворачиваем здесь круги, играем, пускаем самолетики, а иногда просто сидим и смотрим на пейзаж вдали. К вечеру приходит Минерва, а я отправляюсь в Хогвартс на занятия или же закрываюсь чарами с профессором и остаюсь трансфигурировать дома. Получается гораздо лучше — чайный сервиз на полке тому доказательство.

Сын очень любит Минерву, она для него вроде Мэри Поппинс: строгая, правильная, но лучистые глаза все равно выдают характер. Всегда приходит не с пустыми руками, теперь, кроме печенья, дома появляются сладости Берти Бобс, желатиновые червячки, друбблсы и прочая лабуда. Иногда мы с Макгонагалл спорим по поводу пищевого мусора, но она пожимает плечами и всегда говорит одно и то же:

— Он ничего из этого не видел. Немного хулиганства не повредит.

Завуч огромной школы, важная дама, которая никогда не снимает шляпу, произносит такие вещи! Фантастика какая-то.

Верно, Гарри — особенный, глядя на него, хочется позволить все. Сперва я делала так же, но в последние дни учусь дозировать, начинаю понимать, что я — мать, от которой зависит характер и воспитание этого человечка. Такого же мнения придерживается и Альбус, черт его дери.

* * *

Кстати, об Альбусе. Разговор после той ночи вышел нелегкий по большей части из-за меня. Директор явился под мои очи аккурат, когда вылетела кукушка из старых настенных часов. Этому человеку в пунктуальности не откажешь. Альбус шокировал сына, выходящего из кухни.

— Доброе утро, — спокойно сказал он и наклонился, подмигнув. — А вы, молодой человек, полагаю, Гарри Поттер. Когда-то мы с вами встречались, вы были совсем маленьким, зато теперь я вижу прекрасного мальчика. Очень рад.

Гарри кивнул и спрятался за мою спину. Дамблдор обратился уже ко мне.

— Уверен, ты знаешь, зачем я здесь, — и тут за нами зашевелился и застонал диван. Северус беспокойно ворочался полночи, и только к утру заснул, когда я влила в него остатки зелий. — Ах, но сперва я должен осмотреть мистера Снейпа.

Тот уже очнулся, попытался вскочить, а когда не вышло, оставшееся время бухтел ядовитой злючкой, расписываясь в собственном бессилии. Вдвоем с Дамблдором они обсудили какие-то дела, до которых меня, конечно же, не допустили. Отправив Гарри в комнату я вклинилась снова, и разговор пошел уже втроем. Тут-то меня и прорвало: о мерзких Дурслях, об обращении с ребенком, о равнодушии. Закончила я так:

— Вы лицемер, мистер Дамблдор. Да, не смотрите! Я увидела в вас спасителя, могущественного человека, готового помочь. Директор школы, но посмотрите — как относитесь к детям. Да вы своих сотрудников ни в грош не ставите — вот, чего добились! — и ткнула пальцем в скрипящего зубами Снейпа. — Пользуетесь его безотказностью, держите, как собачонку на поводке, и он бежит, лишь бы хозяин был доволен. Заткнись, Плащ, сейчас я говорю! Почему все вокруг вас страдают и вы считаете это нормальным? Почему, а?

— Лили, мне отрадно, что ты, наконец, по достоинству оценила старания Северуса...

— По достоинству? Что вы принимаете за достоинство — самоистязание? Мазохизм? Ведь он мог умереть в любой момент!

Мы что-то еще говорили, вернее, я кричала, Дамблдор отпускал редкие спокойные комментарии, а Снейп фыркал и стонал, потому что встрять в мой поток бешенства было непросто.

— Альбус, помогите подняться, я уйду с вами, — наконец прохрипел он.

— Ты выйдешь отсюда только на своих двоих. Точка, — ответила я вместо директора.

Дамблдор опустился в кресло и спокойно выжидал, когда мой словесный запал иссякнет и я, по его мнению, превращусь в человека, с которым можно иметь дело. Не могу согласиться с этим, потому что в таких вещах нет места прагматизму: моя жизнь, мой ребенок, мой бывший лучший друг.

— Итак, Лили, — начал он заунывный монолог, — мне очень жаль, что твой мальчик не нашел поддержки и любви в семье твоей сестры, но в ту ночь, когда Волан-де-Морт напал на вас, я считал это единственно верным решением и вот почему.

Ты прибегла к жертвенному заклятию — я понял это сразу, как только увидел шрам на лице Гарри. Неосознанно ты подписала магический контракт, скрепила его кровью, как мы все считали, следовательно, дала мальчику одну из самых надежных защит в мире — кровную защиту. Но кровь не будет работать, если не найдет другую, родственную. Напоминаю, Лили, для всех, и для в меня в том числе, ты считалась погибшей — ведь я видел это своими глазами. Чтобы жертва была не напрасной, а пророчество осталось неисполненным, я отправил твоего сына к тете, кровной родственнице, которая могла дать ему силу и охрану. Но не знал и не представлял, что твое тело — чистая иллюзия, обман магии. Понимаешь? И я также уверен: пока ты была между миром живых и мертвых, кровная защита работала, ибо никто ни разу не проник в дом Петунии. Так было ровно три года. А когда пришло точное известие о тебе, забирать Гарри из дома было слишком поздно — любое передвижение мальчика отследили бы. Иногда мне кажется, Лили, что маглы от магов защищены гораздо лучше, чем мы сами от себя, потому что маглов, в первую очередь, бережет незнание. Ты прекрасно меня понимаешь.

Пожалуй, это я понимала. Глядя на его спокойное, уверенное лицо, на гипнотические жесты, я поддавалась его логике, хотя большая часть внутри все еще сопротивлялась.

— Дальше ты знаешь: я усилил всевозможные чары, установил негласный надзор и запретил приближаться к дому членам Ордена. Пожиратели не смогли пробить брешь в защите, поскольку люди, способные это сделать, сейчас находятся в Азкабане. Поэтому восставшие пошли иным путем.

Но есть и второе, весьма существенное звено в этой истории — личность самого Гарри. Верно, ты уже видела подшивки Пророка и знаешь, какая слава обрушилась на вашу семью. Гарри Поттера знает каждый волшебник Британии и очень многие за ее пределами. Эта слава преследовала бы его и портила, будь он в одной из наших семей. Представь, что случилось бы с характером мальчика, на которого почти молятся.

— И вы решили, что он должен терпеть издевательства, чтобы стать лучше? — вспыхнула я.

— Нет. Но я рассуждал, что в мире маглов, где неизвестен, Гарри сохранит свой разум в порядке. В этом я должен попросить у тебя прощения — серьезная ошибка с моей стороны. Мне следовало изучить характер Дурслей или вмешаться, когда было необходимо. Но тогда я действовал из лучших побуждений. Это станет уроком. Правда всегда открывается в неподходящий момент.

Пока я слушала его, пальцы нервно настукивали по столу хаотичные такты. Иногда мне хотелось со всей дури ударить кулаком и разгромить этот дурацкий столик. Моя голова то и дело крутилась, я выискивала, за что бы зацепиться в гостиной, но, когда наткнулась на небесные глаза Альбуса, как раз кончавшего речь, я увидела, как блеснула в них новая черточка, очень двойственная и лукавая. Мол, мы-то с тобой знаем, в чем дело.

Тогда я опешила, но потом в тишине жутко злилась, что он сумел даже в такую минуту, даже в таком серьезном для меня разговоре, обернуть свою беспечность в очередной укол совести. А тогда она уже не спала.

* * *

Снейп ушел от нас утром следующего дня. Сбежал в лучших английских традициях, прихватив с собой вещи, которые не успела починить. Мы не ругались, не ссорились, я вела себя почти идеально, но его мужское самолюбие не дало усидеть на месте.

Вы спросите, верю ли я ему? Теперь верю и даже чувствую неловкость, когда вспоминаю, почему не поверила сразу. Черный Плащ, из которого выглядывает злобное некрасивое лицо, никогда не заставит вас проникнуться, но смотрите — вот разодетый в серебро Дамблдор, которому веришь сразу, а стоит только вывернуть мантию наизнанку, и обнаруживаешь не серебро, а серую мораль. Или же мой пример: бросила Брендана Хикса у дома, где явно развлекались пожиратели, перебирая мои тряпки — что же тут хорошего? Одному парню известно, как выбрался живым. Гаденький поступок.

Так что я верю Северусу Снейпу, потому что из нашей троицы он больше всех этого заслуживает и ни о чем не просит.

Приподнятое настроение не позволило вписаться в коридор, и я столкнулась с каким-то студентом в серо-синем шарфике. От неожиданности ойкнула, и он ойкнул, когда понял, что воздух разговаривает, наворотил на меня палочку, а я, послав отвлекающие чары, понеслась в подземелье. Три коротких стука, потом еще один — мы прежде условились о таком знаке. Дверь открылась быстро, и я прошуршала внутрь под мантией. На столах, как обычно, стояло варево, над конторкой кружила стопочка пергаментов, которыми профессор занимался до меня.

— Привет. Занят?

Вместо ответа обводит рукой пространство, но подзывает кресло и жестом показывает садиться. Все не привыкну к этой манере. Рассказываю ему, как почти спалилась, его реакция прозначается даже в сальных волосах, которыми он недовольно трясет.

— Какого драккла, Лили! Заканчивай с похождениями. Тебе показали ровно два портала, но ты упорно ищешь себе новые проблемы.

Я слегка бледнею, но уверяю: тот мальчуган не видел меня. Обещаю больше так не делать, но он только вскидывает плечи.

— Как ты? — не смотрю в лицо и внимательно расправляю оборки на цветастом платье. Он что-то бурчит — ну, понятно: разве такой признается?

Мы обмениваемся любезностями, говорим о ничего не значащих вещах: о холоде в подземелье, о студентах, шляющихся по коридорам, об учебных буднях. Он одновременно следит за котлом и проверяет пергаменты, с особым нажимом в них черкая и выводя отметки.

— Что, совсем все плохо, да? — снисходительно спрашиваю.

— Полное отсутствие мозгов, — медленно протягивает Северус. — Первые кандидаты на отчисление, жаль, не мой факультет. Нет, хорошо, что не мой.

— Ну-у, тебе бы только резать по живому. К чему такая строгость? Они же дети, вспомни хоть нас — разве мы не ошибались?

Он поднимает голову и изучает меня. Ох, видно, я ляпнула что-то, и Снейп нашел, к чему придраться. В этом кресле чувствую себя школьницей на взбучке у преподавателя. Но тот ничего не говорит, наоборот, подходит к какому-то шкафчику, достает оттуда большой флакон и протягивает мне.

— Опять Оборотное зелье? — не удерживаюсь от смеха. — Было, конечно, весело, но я больше не поеду.

Губы Северуса чуть-чуть дрогнули и готовы были уже сложиться в улыбку, но он четко произнес:

— Возьми, это Зелье памяти — укрепляет разум. У тебя явные провалы в голове.

— Три года, знаешь ли, даром не проходят. Да и мне уже лучше, профессора хорошо тренируют, — подвираю я. — Но спасибо. Это очень... мило с твоей стороны.

Комплименты человек получать совсем не умеет, потому что сразу же прячет за волосами порозовевшее лицо. Интересно, он вообще голову моет? А хотя это не мое дело — пусть ходит как хочет.

— Можно посмотреть? — робко говорю я, когда появилась пауза в разговоре, и тычу в пергаменты. Уверена, я ни черта не смыслю в его предмете, но просто любопытно, чем он занимается и чем мучает детей. Он не отвечает, только кивает на пачку. Я ухватываюсь за этот жест и тут же ловлю пергамент.

Когтевранка Астрид Коул пыталась расписать состав Охранного зелья. Так, что же тут: стрекозьи грудки, крылья феи, драконий клык, сушеная валериана, поджареный крысиный хвост... Что? Что?

— Господи, она получит Душильный газ, — вслух говорю я, — или взорвет твою лабораторию.

— А я о чем.

Перебираю пергаменты один за другим. Черт, почему не видела этого раньше! Почти все кажется мне знакомым, родным, а ведь не так давно копалась в этом кабинете и видела только буквы, скрывающие неизвестность! Значит, есть еще шанс побороть заклятие забвения!

От души и смеюсь, и мой голос эхом отскакивает от стен. То ли пергамент Брунгильды Корнер пошаговым рецептом так рассмешил, то ли радость от новой победы, но сейчас мне как-то легко и даже неловкость от разговора улетучилась. Зацепляюсь взглядом слева и вижу, что Северус оторвался от работы и... замер? наблюдает? Но тут же утыкается в бумаги. Мгновение, заставившее меня поерзать.

— Слушай, — прохаживаюсь возле котлов, медленно остывающих, — а давай сделаем что-нибудь?

— В смысле... что?..

— Зелье. Давай сделаем Охранное зелье. Ты и я. Заодно исполнишь свои обязанности — тебе, между прочим, велели, а ты слинял.

— Ничего я не слинял. Это ты была не готова.

— А сейчас готова. Профессор, — театрально расшаркиваюсь, — я прошу провести урок. Уделите полчаса неуспевающей.

Он точно думает "один из нас не в себе", ибо вид такой глуповатый. Говоря современным языком, "не въезжает". А, нет, пересилил, отрывается от конторки, приманивает из шкафа чистенький котел, примус, правильные ингредиенты — все это приземляется на столе. Северус быстро разжигает огонь, достает ножи и тихо спрашивает, кто что будет делать.

— Давай я на подхвате, а ты вари.

И пошла работа. Поджариваю стрекозьи грудки, готовлю коньков, пока он опускает крыло феи и яйцо докси, чтобы вода окрасилась в зеленый.

— Так нормально? — показываю на желтенькие тоненькие перепонки.

— Еще чуть-чуть. Как заблестят, сразу снимай.

Котел бурлит, меняет цвет, а я улыбаюсь и поглядываю, как ловко Северус водит черпачком, будто фокусник. Движения такие выверенные, даже грациозные.

— Спасибо, — наконец произносит он. Видно, что думал, вынашивал.

— Так поступил бы любой нормальный человек. И... тебе тоже. За Гарри.

На лице у Снейпа знак вопроса вместо внятного выражения: то ли хмурится, то ли не знает, как ответить. В одной умной книжке описывали такое состояние "синдром Аспергера" — интеллект равен сотне, а эмпатия — нулю. Это в точности описывает Плаща, хотя и нехорошо приписывать человеку лишние диагнозы.

— Я сделал то, что должен был, хотя мы условились прийти вдвоем. Но ты же любишь нарушать правила.

— У меня стойкое ощущение, будто правила здесь чисто для галочки. На деле ими все прикрываются в своих интересах. Разве что Минерва с Флитвиком чтут школьный кодекс. Дамблдор — тому вообще законы не писаны.

— Фиолетовый. Давай еще, — и я отсыпаю новую порцию грудок.

— Слушай, — не выдерживаю я, — как у тебя с Даблдором? Ты больше не пойдешь к ним?

Он замолкает, и только ножи тихонько стучат по подложкам. Я все понимаю, и от этого Северус ссутуливается, снова прячась в волосы. Идиллия нарушена, мы просто работаем.

— Ой, смотри, оно почернело...

— Сейчас исправится. Я усовершенствовал рецепт. Нужно кидать три яйца докси сразу, а мы пока бросим одно, помешаем и еще одно. Вот так.

Из котла шли странные пары и звуки, пока растворялись второе и третье. Вот теперь варево зеленое. Порядок.

— У тебя хорошо получается, — говорит Снейп. — Побольше практики, и выйдешь на уровень СОВ. То есть, ты и так их уже сдала, просто многое забылось... Черт, — он тушуется. — Не слушай.

— Да ладно, я и не обижаюсь.

Мы запускаем трех очищенных морских коньков и одновременно схватываемся за черпак. Я отступаю, а он уступает. Стоим так, пока примус остывает, и надо бы уже продолжить, но мы, как два переростка, смотрим друг на друга и соревнуемся в вежливости. "Вежливый Снейп, серьезно?" — спросите вы. Вполне серьезно.

Северус достает две большие склянки, и осторожно переливает содержимое из котла. Все уже готово, а я просто наблюдаю.

— Приходи к нам на ужин, — вдруг вырывается у меня. — Если хочешь, конечно. Я вообще не мастер готовки, но умею делать ханги — такая штука из мяса. Отличная вещь.

Он растерянно уставился, будто никто и никогда не приглашал его. Думаю, это правда, учитывая, как он относится к людям и как люди пренебрегают им.

— Не знаю, — опускает рукава и отворачивается. — Сейчас много работы.

— Ничего не случится, если пару часов проведешь без пробирок и бумаг, зато поешь как человек, поиграешь с Гарри. Он до сих пор под впечатлением от полета. Представляешь, меня чуть не вырвало, а он только и грезит о небе. Дома не зазеваешься — метла повсюду.

Ага, вот он взгляд, морщинка между бровями, опущенная голова. И сразу молчком-молчком. Детские обиды взрослого человека никак не отпускают. Вернее, он за них держится, живет ими, своего рода доппинг, который раз попробуешь — больше не слезешь. Но ведь ты неплохой человек, Северус, ты примчался ко мне хрен знает откуда, сделал для меня больше, чем Минерва, Альбус и Флитвик вместе взятые, ты готов на любые жертвы, но при виде маленького ребенка ведешь себя как идиот!

— Эй, — я касаюсь его руки, — послушай: мне очень жаль, что у вас с Джеймсом вышло плохо, но это не повод тащить прошлое сквозь годы. Пока не отпустишь темные дни, не найдешь светлых. Поверь, я знаю. И не надо так шарахаться от Гарри — у него бед выше крыши из-за не слишком умной матери. Он просто маленький мальчик, который даже переживал о тебе. Это мой сын, Северус, я никогда не дам его в обиду. Запомни: никогда.

Последние слова прозвучали даже угрожающе, ответом стал лишь короткий кивок, а дальше слизеринский змей снова уполз в нору.

* * *

В следующий раз он подкараулил меня после заклинаний — следит, чтобы я не шлялась по замку. Эти люди лишают меня самой прекрасной прогулки. Нет, я не задерживаюсь и как можно быстрее бегу к Гарри, но пройтись хотя бы по одной каменной аллее, вдохнуть магический воздух, пошептаться с картинами — ведь это простые радости! В конце концов у меня есть дело, которое я не могу продолжать дома. Вот на него я и уломала Северуса.

Я не бросила букву "П" и постепенно изучаю историю пожирательского движения. Подшивки "Пророка" прошлых лет приходятся очень кстати — открывают лица тех, от кого при любом раскладе должна либо бежать, либо защищаться: Пиритс, Эйвери, Мальсибер, Люциус Малфой, Нотт, чета Лестренджей, Руквуд — их десятки, больше половины отбывают пожизненный срок в Азкабане. Но, учитывая, что я уже неодиножды за последние дни слышала это слово, стоит бояться и заключенных. А сколько фамилий появилось еще: Шанпайк, Боунс, Крауч, Селвин, Фоули, Галатэль, Ломбадье... А еще я видела его — угрюмого и совсем молодого, "проявляющего невиданные способности в Темной магии". Хотелось тут же выкинуть газету, да только из биографии этот факт уже никуда не денется. Я ужасно расстроилась и всю дорогу до портала молчала — как и всегда, когда Снейп пытается выведать про мои дела.

— Как думаешь, каков план пожирателей? Ты же видел их, разговаривал, втирался в доверие, — спрашиваю наконец, заворачивая в глухой проулок, ведущий к горгульям. Ответ заставил понервничать.

— Уверена, что хочешь это знать от меня?

— А у меня есть выбор? — я развела руками и вся подалась вперед.

— Возродить Темного Лорда с помощью кровного врага, а потом приняться за пророчество.

И смотрит сквозь меня тяжело так, уворачивается, аж в голове все холодеет.

— Охренеть, — только и всего слетело с губ. — А почему они не пустят слух, что я жива? Ведь проще воспользоваться сарафанным радио — за большие деньги продадут кого угодно.

— Магловский секрет Полишинеля, — нехотя поясняет он. — Пожиратели намеренно совершают много лишних движений. Много хаоса, ненужных нападений — за этим кроется вполне определенная цель. Но большего сказать не могу — у меня теперь иное положение.

Я стучу пальцами по камню, лохмачу подросшие прядки, пока он приказывает двум стражам директорских покоев.

— Откажись, пока не поздно, — почти с мольбой шепчу ему. — Не связывайся с ними. Жизнь дороже.

— Ах, это вы, — встречает нас за столом Дамблдор, отрываясь от кипы летающих бумаг. Сто против одного, он безошибочно знает, кто крадется к его кабинету, просто любит создать вид обычного человека. При всей его двойственности он — крайне сильный и незаурядный. — Как дела, Лили?

— Все в порядке. Сэр, долго ли мне еще вот так прятаться за мантией? Я хочу быть полезной хоть чем-то, а пока что, — развожу руками.

Мне нелегко было снова заговорить с ним после того, что сделал. Наверное, обида за Гарри никогда не исчезнет и периодически будет роптать или кусать этого старика, но, как там говорят, "из двух зол выбирают меньшее" — принять поговорку мне помогает Макгонагал. Нет, она не оправдывает его, но разъясняет мотивы, хотя и ей всего, что на уме у Альбуса, не понять. Поэтому уже как пару дней мы соблюдаем холодный нейтралитет: тема Гарри и его жизни закрыта, однако мое прошлое и будущее в магическом мире — открытая книга, в которой охотно копается директор. Конечно, так будет не всегда; как только я пойму, что могу ориентироваться самостоятельно, постоять за себя или увижу в кандалах всю шайку пожирателей, наш пакт с директором будет расторгнут.

— Уверяю, ты сделала достаточно, настолько много, насколько вообще может сделать волшебник против самого могущественного мага в мире. А теперь присядь вот сюда, есть разговор.

Опускаюсь на диван, стараясь не смотреть на стены — с недавних пор они осуждающе давят. За спиной, точно охрана, становится Северус. И Дамблдор говорит: много, пространно, как умеет, отматывая пять, десять и двадцать лет назад. Вокруг него ореол из магических предметов, которые замирают в воздухе, пока директор подбирается к сути.

— Итак, дорогая миссис Поттер, — он зачем-то выделяет это имя, — дело принимает иной оборот, и мне придется сделать заявление о твоем возвращении, доложить министру и поставить на учет волшебную палочку. Это не означает, что отныне ты будешь ходить по улицам и спрячешь мантию в ящик, наоборот, мы усилим защиту, если потребуется, перевезем в другое место. Сторонники Темного Лорда ведут подпольную работу, их влияние проникло и сюда.

— В школу? — переспросила я.

— Увы, — директор приглаживает бороду. — Профессору Снейпу известны их имена, мы будем держать под контролем. Но, как понимаешь, путь сюда пока будет закрыт. Это временно, не переживай. Минерва и Северус постараются навещать тебя почаще. Зато объявив о твоем спасении, мы упредим пожирателей от возможного похищения. Ведь...

— Им нужна моя кровь или кровь Гарри.

— Верно.

— Пообещайте, что с моим сыном ничего не случится.

Дамблдор наклоняется, внимательно разглядывает меня и спокойно объявляет, что не может дать никаких обещаний, но сделает все возможное и так далее, и так далее.

— Лили, — произносит он уже мягче, — после всего, что было, я не вправе разбрасываться такими вещами. Обещаю лишь привлечь лучшие умы и силы.