↓
 ↑
Регистрация
Имя/email

Пароль

 
Вход при помощи VK ID
временно не работает,
как войти читайте здесь!
Размер шрифта
14px
Ширина текста
100%
Выравнивание
     
Цвет текста
Цвет фона

Показывать иллюстрации
  • Большие
  • Маленькие
  • Без иллюстраций

Осада горы Небеспокойсь / The Siege of Mt. Nevermind (джен)



Переводчик:
Оригинал:
Показать / Show link to original work
Фандом:
Рейтинг:
PG-13
Жанр:
Общий
Размер:
Миди | 192 812 знаков
Статус:
В процессе
Предупреждения:
Упоминание наркотиков
Серия:
 
Не проверялось на грамотность
Опустив взгляд, Иннова глупо моргнул, ослеплённый ярким сиянием. И тут он увидел — на миг красно‑чёрная бурлящая поверхность сменилась чем‑то, что поднималось, ныряло и исчезало под магмой.
Тоже чёрно‑красное, но плотное и живое…
Показался покрытый чешуёй хребет — чудовищное создание на мгновение всплыло на поверхность.
У Инновы перехватило дыхание. Он услышал собственный крик.
QRCode
Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓

↑ Свернуть ↑
  Следующая глава

Глава 10

Не худшим решением было со стороны Инновы обратиться к общественному защитнику.

Скимнидус приходился ему дальним родственником — на десять лет старше, один из немногих известных всей многолюдной Горе Небеспокойсь гномов, которых люди всерьёз оставляли в покое. Он жил в достатке и уединении на Двадцать Восьмом Уровне, близ старой серебряной кузницы, и покупка того участка под конец Войны Копья принесла ему небольшое состояние в придачу к солидному наследству от отцовской пароходной компании.

Но куда большую славу Скимнидусу принесла репутация стряпчего, философа-отступника и занозы в боку гномьего государства. История эта была долгой и начиналась ещё в ту пору, когда Иннова был ребёнком.

Лучшего ученика, чем Скимнидус, нельзя было и пожелать. Он принадлежал к той породе юнцов, которые словно не учили вещи, а припоминали их — будто знали всегда и лишь ждали, чтобы память подтолкнули. Хотя он был любимцем многих в Совете Философов — включая Гордусмайора, — сама его безупречность породила зависть в тех, кому предстояло рассматривать его прошение о вступлении в Гильдию.

Все знали, чем это кончится. Философский вопрос, который достанется Скимнидусу, будет труднее большинства прочих, и почти вся экзаменационная коллегия последует старой стратегии: сделать вид, что ответ понят, тут же его отмести и втянуть соискателя в многолетнюю процедуру, где ему будут назначать темы и задачи, на которые он никогда не ответит исчерпывающе. А после долгого ученичества, достаточно униженный, Скимнидус получит позволение проскользнуть в Гильдию с чёрного хода, где десятилетиями будет служить мелким чиновником и лишь затем, если поведение его окажется достаточно бюрократическим и раболепным, воссядет в Совете на склоне лет — слишком старый, чтобы представлять хоть какую-то угрозу заведённому порядку вещей.

Так в Гильдии Философов и повелось. И особые дарования Скимнидуса не делали его исключением. Так уговаривала себя экзаменационная коллегия по мере приближения дня его первого испытания.

Они убедили друг друга — но не Скимнидуса.

Вопрос ему достался трудный. «Закончите предложение: "Воля богов — это ".» Вопрос был настолько отвлечённым и открытым, что давал обученным экзаменаторам простор для любых нападок.

Но ответ Скимнидуса удивил всех. Говорили, будто он явился в зал Гильдии с простой отповедью: «Воля богов — это на два дюйма у меня в носу».

В некоторых версиях истории ответ включал отверстие и понепристойнее, но большинство свидетельств сходятся на носе. Иначе последовавший допрос не имел бы никакого смысла.

Коллегию возглавлял судья Баллиста — всегда громогласный и всегда игнорируемый. После долгого, ошеломлённого молчания соседей он взял ответ на себя.

— Понимаю, — изрёк он. — Воля богов, по вашей метафоре, сокрыта в глубине головы всякого философствующего мыслителя.

— Вовсе нет, — возразил Скимнидус. — Ибо если бы воля богов таилась в головах всех философствующих мыслителей, я был бы мудрее вас, потому что мой нос длиннее.

Баллиста забормотал. К счастью, на выручку пришёл судья Харпос.

— Понимаю, — объявил Харпос. — Вы хотите сказать, что воля богов содержит тайны, которые лучше не выносить на свет.

— Вовсе нет, — ответил Скимнидус, достал из кармана платок и звучно высморкался перед собравшейся коллегией. Явив экзаменаторам содержимое платка — те вполне уместно сморщили носы и отвели глаза, — он торжествующе провозгласил: — Ибо будь это так, выходило бы, что воля богов внушает омерзение Гильдии Философов.

Экзаменаторы выдвигали довод за доводом. Один сказал, что воля богов процеживает и формирует воздух вокруг нас. Скимнидус оценил поэтичность, но заметил, что большинство философов дышат ртом.

Другой сказал, что воля богов — скромное место в основании всякого зрелища. Скимнидус оценил каламбур, но пояснил, что при логическом продолжении такой ответ означал бы: ничего зрелищного не существует, если вы не близоруки.

Последний, отчаявшийся экзаменатор предположил, что воля богов — вместилище для нюхательного табака.

Скимнидус сказал, что не может удостоить такой ответ вопросом, что вызвало в коллегии ещё большую сумятицу.

Наконец, измученные, раздражённые и совершенно сбитые с толку, философы принялись спорить уже между собой, а не с соискателем, — и дошло до рукоприкладства. Судью Баллисту вынесли из зала на носилках, и его сломанный нос некоторые сочли пророчеством, что он утратит свою мудрость. Когда наконец порядок восстановили, уцелевшие экзаменаторы обратились к Скимнидусу и хором спросили:

— Так каков же ответ?

— Воля богов — это на два дюйма у меня в носу, — безмятежно повторил Скимнидус. — Никто, кроме меня, до неё не дотянется, а я слишком воспитан, чтобы делать это на людях.

Он круто развернулся на каблуках, покинул зал Гильдии — и навсегда распрощался с философией и приличным обществом.


* * *


Однако от общественной жизни он не отошёл.

А может, и отошёл — потому что и это оставалось предметом споров.

Скимнидус больше ни разу не появлялся на публике. Он сидел один в своих покоях среди внушительной библиотеки и огромного собрания механизмов и колокольчиков, ведя все дела по переписке.

Он был общественным защитником, который никогда не являлся в суд: предпочитал заранее наставлять клиентов, что говорить перед тем или иным трибуналом, а потом с наслаждением наблюдал, как его слова обретают силу. Бывали гномы, оправданные за воровство и за бедность; бывали полностью виновные в тяжбе, уходившие безнаказанными, а затем, будучи объявлены совершенно невиновными, получали от самих трибуналов состояние в возмещение ущерба; случалось, что трибуналы, припёртые к стене, приговаривали к длительным срокам даже собственных членов.

Ходили слухи о заговорах против его жизни и имущества, о угрозах, завуалированных и откровенных в его ежедневной корреспонденции. Многие говорили, что слухи эти распускает сам Скимнидус, но в конце концов в Горе Небеспокойсь утвердилось мнение, что он чересчур нервничает из-за своих могущественных врагов.

Но то была не просто нервозность. То была своего рода ссора с миром.

Одни винили во всём гномью брагу, другие — его уединение. Но была и другая история — та, которую не знал никто, кроме самого Скимнидуса. Даже его семья и старый Верховный Судья, остававшийся его другом.

История эта относилась ко временам, близким к концу дней его отца.


* * *


В угасающие годы жизни Ламнидуса Кархариаса его сын Скимнидус отрывался от адвокатской практики, чтобы помочь старику-гному в одной безумной затее: организации морской рыбалки на пароходах.

Разумеется, пыхтение и свист судов, непрестанное вращение их колёс в воде распугали любой достойный улов, так что затея села на мель почти сразу же, как началась.

Но не раньше одной ночи на западном побережье Санкриста, когда старый гном, стоя у штурвала своего сипящего судна, посадил его на мель в предвкушении огромной бури, которая так и не пришла.

Ламнидус шёл на слабый огонёк на берегу, пользуясь им как ориентиром среди тёмных вод и облачного неба. Когда киль судна заскреб по песку, единственным, кто удивился, оказался богатый банкир с Тридцатого Уровня, немедленно потребовавший вернуть свои деньги.

Пока Скимнидус препирался с банкиром, его отец побрёл по берегу на свет — к костру у покосившейся лачуги. И вот, когда молодой стряпчий уже почти уговорил клиента заплатить вдвое за перспективу приключения, вернулся старый гном. Он торопил сына идти за ним: кому-то нужна была помощь.

У костра лежал соламнийский рыцарь, врачевавший рану оборванного бродяги-прибрежника. Сын этого крестьянина, судя по всему, ударил отца ножом — старик уверял, что без всякой причины, — и сбежал в ночь.

Судя по тому, что рассказал соламнийский рыцарь, мальчику едва исполнилось одиннадцать. Когда рыцарь предложил пуститься за парнем в погоню, старый бродяга покачал головой.

— Не-а, ваша милость, — сказал он, трогая скверные, неглубокие раны на боку и горле. — Нет, всеми богами. Не трогайте мальца.

— То была случайность.

Старый Ламнидус потом говорил об этом случае, пока они брели обратно по берегу к севшему на мель судну и кипящему от злости банкиру. Говорил, что это явило отцовскую безусловную любовь к сыну.

Скимнидус увидел иначе. Вернувшись в Гору Небеспокойсь, он укрепил двери своих покоев затейливой системой замков, начал страдать бессонницей, а затем пристрастился к гномьей браге, чтобы заснуть.

Мы растим чудовищ, говорил он себе. И прощение, которое мы им даруем, делает их ещё чудовищнее.

Хуже становилось, когда он обдумывал это в тёмные, пропитанные виски утренние часы. Ибо тогда он доводил свои мысли до логического конца:

Именно чудовищность наших законов, нашей власти и самой глубины нашей природы превращает молодых в чудовищ. Когда они крадут, или бьют стёкла, или даже ударяют ножом родителя…

Они лишь исполняют своё предназначение.


* * *


Так Скимнидус затворился в своих покоях, противостоя издалека, из страха, всем силам города.

К тому времени лишь Верховный Судья Гордусмайор — который, как ни странно, избежал хитроумия стряпчего — отзывался о затворнике-адвокате добрым словом. Никто не знал почему, но отношения между Судьёй и стряпчим-отступником всегда были дружескими.

И впрямь, высоко на стене кабинета Скимнидуса висел портрет старого судьи, взиравший на посетителей с выражением продажного благодушия.

Стоя на пороге покоев Скимнидуса, Иннова всмотрелся в глаза портрета. Под ним стряпчий дремал за конторкой с откатной крышкой, а тяжёлый том в кожаном переплёте нависал над его лицом, точно шатёр. Вокруг него бодро пыхтели машины, а на конторке, на почётном месте, качался рычаг, вырезанный в виде длинношеей гусыни, — вперёд-назад, словно метроном, и с каждым качанием клюв опускался в доверху налитый бокал.

Зрелище не обещало безопасности.

Иннова постучал по дверному косяку, откашлялся, постучал снова.

— Советник Скимнидус?

— А кто хочет знать? — рявкнул Скимнидус, внезапно приходя в движение. Книга скатилась с его лица, и прежде чем она коснулась пола, стряпчий нырнул под конторку и закатил над собой крышку.

Качающаяся гусыня опасно накренилась, затем выпрямилась, и покои наполнились щелканьем замков.

— Это… это Иннова, господин.

— Кузен Иннова? — Голос из-под конторки звучал глухо. — Инновафертанимус?

— Он самый, господин. Пришёл за вашим советом.

Под пологом конторки мигнул слабый огонёк.

— Это другое дело. Осторожность лишней не бывает, знаете ли. Угрозы смерти и предзнаменования расчленения.

— Простите?

— Я не самая популярная фигура на этом уровне, Иннова.

Слабое перекатывающееся шуршание поднялось из конторки, промчалось под полом, словно роющее существо на колёсах, и с скрипом замерло за стеной, на которой висел портрет Гордусмайора.

В дальнем углу повернулся доспех: он был надет на портновский манекен, и его гипсовые руки теперь нацелили на грудь Инновы зловещего вида арбалет.

— Разве тебе не полагается чинить гномомёты на десять уровней ниже? — спросил Скимнидус, и голос его теперь доносился из-за портрета старого Верховного Судьи. Иннова взглянул в глаза картине — и та внезапно ему подмигнула.

— Именно так, кузен Скимнидус. Но… непредвиденные обстоятельства привели меня наверх.

Глаза портрета смотрели на него скептически.

— Ты настоящий Инновафертанимус? Или ловко переодетый самозванец, замысливший схватить меня и подвесить над котлом, внимая моим последним отчаянным крикам с жестокой радостью, прежде чем бросить меня в кипящую воду, или горячий чай, или магму, или того хуже?

— Я всего лишь Иннова. У меня нет видов на вашу жизнь.

— Докажи!

Портрет качнулся на стене. Клюв качающейся гусыни с единственным мягким щелчком ударил по краю чаши.

— Что это? — крикнул Скимнидус. Взгляд его метнулся к конторке, и на миг показалось, будто нарисованные глаза Гордусмайора повернулись в его голове, будто старый судья впал в припадок или религиозный экстаз.

Иннове стоило немалых трудов не рассмеяться. Но смеяться было опасно, учитывая его положение и взвинченные импульсы портновских манекенов.

— Докажи, — повторил Скимнидус. Голос его звучал теперь мягче, менее истерично.

Как докажешь, что ты — это ты? Иннова на миг задумался над вопросом, но, как обычно, от философии у него закружилась голова.

— Как твои родители, Иннова? — спросил Скимнидус.

— Умерли. А ваши?

— Тоже умерли. А твой добрый друг Фаистон?

— Фаистос. Он тоже мёртв. Вы это знаете, Скимнидус.

— Как и всякий в Горе Небеспокойсь. — Паранойя стряпчего была основательной. — Видел своих двух других друзей — как их зовут?

— Талос и Деддало, господин. Собственно, я только что от Деддало и вскоре собираюсь навестить Талоса.

Портрет умолк. От конторки потянулся тонкий дымок, внутренний свет мигнул.

— Полагаю, господин, что… ваши бумаги горят, — сказал Иннова.

— Не обращай внимания. За что тебя приговорили?

— За недопустимый причинно-следственный анализ.

— Что это значит?

— Я видел, что грядёт.

Скимнидус снова затих. Откуда-то из комнаты — судя по звуку, сверху со стены — что-то скрипнуло и содрогнулось. Иннова не осмелился взглянуть: один глаз был прикован к портрету, другой — к зловещему арбалету в руках манекена.

Взгляд его так раздвоился, что вскоре разболелась голова.

— Твой приговор — дело публичное, — сказал наконец Скимнидус. — Легко отыскать в библиотеке, если знаешь где искать.

— Большинство не знает, господин.

— Но заговор судей мог бы. Юлиус и Харпос уже несколько месяцев охотятся за моей шкурой.

Снова скрип. Иннова обвёл комнату взглядом, но не увидел ничего движущегося, ничего угрожающего. Дым от конторки стал гуще, заслоняя обзор и щипля глаза.

Портрет засопел и закашлялся.

— Полагаю, ваша конторка…

— Я не изучаю свою конторку! — отрезал Скимнидус. — Нам ещё предстоит установить твои намерения. И твою личность, коли на то пошло.

Скрип перешёл в жужжание, словно часы, готовые пробить, или разматывающаяся катушка. Что-то задело плечо Инновы, и он обернулся…

И увидел тёмную тварь, наполовину скрытую дымом, свисающую перед ним на шнуре.

Приземистую, узловатую, с растопыренными лапами.

— Великий Реоркс! — воскликнул Иннова. — Пауки!

Дым и страх перехватили ему дыхание.


* * *


— Вот что я называю достаточным доказательством, — пояснил Скимнидус, подсовывая кузену под нос живительную чашу с гномьей брагой. — В нынешние дни и времена осторожность лишней не бывает.

Дым, поднимавшийся сквозь открытое, забранное решёткой окно под потолком покоев, оставил после себя затхлый запах, но в остальном комната на удивление не пострадала и выглядела почти так же, как из дверного проёма.

Портрет Гордусмайора с пустым взглядом смотрел через комнату, а манекен был повёрнут к окну, подняв арбалет против воров и убийц.

Мнимый паук — наспех склеенное сооружение из проволоки и липкой серой ленты — лежал на тлеющей конторке. Рядом бодро продолжала своё дело качающаяся машинка, будто была заведена на вечность.

— И как только эта штука работает? — спросил Иннова, чьё любопытство наконец взяло верх.

— Вес воды наклоняет равновесие, — объяснил Скимнидус, — а когда вода с клюва испаряется, оно возвращается в исходное положение. Рычаг полый, и вода внутри поддерживает ровное движение. Удивительно, сколько в гидравлике сводится к испарению.

Иннова улыбнулся. Звучало как одна из поговорок Лукреция.

— Так чем я могу тебе помочь, кузен? — спросил Скимнидус. — Чего ты хочешь?

Иннова объяснил обстоятельства: почему вернулся из глубин так рано и что обнаружил по возвращении. Всю историю он не рассказал — не поведал о своём подозрении, что Берил Бариум выдаёт себя за собственную сестру.

Он рассудил, что у Скимнидуса и без того достаточно подозрений.

После того как общественный защитник долго и пристально разглядывал карты и наброски Деддало, эти подозрения вырвались наружу, как Иннова и ожидал.

— Прежде всего, странно, что он работает над ловушкой, а не над чем-нибудь более философским, — начал Скимнидус. — В конце концов, победа в конкурсе послужила бы его честолюбию.

— В конкурсе? — переспросил Иннова. — В каком конкурсе?

Глаза Скимнидуса оставались прикованы к чертежу. — Не удивлён, что он тебе не сказал. Примерно через месяц после того, как ты начал отбывать наказание, они с Талосом снова предстали перед Гордусмайором. Думаю, именно перспектива новых денег заставила Судью их вызвать.

— Так вот, ходят слухи, будто освобождается место в совете Гильдии Философов — с тех пор, как Беллизарий улетел на своём шаре в море…

Иннова кивнул.

— И ещё говорят, будто Гордусмайор хочет в совете молодой крови — кого-нибудь наивного, кого он сможет направлять в делах политики.

— Деддало не наивен, — возразил Иннова.

— Возможно, нет. — Скимнидус поднял глаза, с любопытством взглянул на гостя. — Но я мог бы назвать кое-кого, кто наивен.

— Как бы то ни было, условия конкурса просты: создать машину, лучше всего выражающую гномий взгляд на мир. Суть гномства, как выразился старый плут.

Он взглянул на портрет Гордусмайора и улыбнулся почти с нежностью.

— Деддало думает, что у него есть преимущество. У Талоса хорошие идеи, но его присутствие в совете перекрыло бы очевидный источник взяток.

— А ты? Что ж, с глаз долой — из сердца вон. Ты — палка в колесе для Деддало, и на твоём месте я бы присматривал за своей спиной.

Иннова содрогнулся. Может, стоит рассказать Скимнидусу о подменённых близнецах? И всё же Деддало был его давним другом. Кому ему верить? И стоит ли верить хоть кому-нибудь?

— Всё это, — продолжал Скимнидус, — делает чертёж тем более любопытным. Зачем он ставит какое-то смертоносное устройство у покоев Талоса?

— Чтобы убрать Талоса с дороги и обеспечить себе лучшие шансы в конкурсе? — Иннове претило поднимать это, претило воображать тёмное о старом друге.

Скимнидус покачал головой. — Слишком просто. Если бы на Талоса свалилась наковальня, первым обвинили бы Деддало. Это сообразил бы даже кто-нибудь невообразимо наивный.

Иннова покраснел.

— Нет, — сказал Скимнидус. — Ответ сложнее и глубже. Думаю, так называемая Мерил Бариум на самом деле её сестра Берил. Вместе с Деддало она замышляет гибель старого Инклайна Бариума, чтобы ускорить наследство… точно так же, как несколько месяцев назад они замыслили раздробление настоящей Мерил Бариум, дабы утвердить вышеупомянутую Берил единственной наследницей отца.

Иннова ахнул. — Это же…

— Нелепо? Натянуто и параноидально? Слишком дьявольски? Что ж, ты спросил. И вправе думать что угодно.

— Но я видывал и худшее между ребёнком и родителем.

Скимнидус взглянул на тлеющую конторку, сделал долгий глоток гномьей браги.

— Установка смертоносной машины близ жилища Талоса, естественно, бросит тень подозрения на него и тем самым устранит главного соперника Деддало в борьбе за место в совете. А оказавшись в совете, Деддало сможет закопать все скелеты, уничтожить все улики, и Талос будет убран с дороги.

— Но вы же сказали, что у Талоса нет шансов, — возразил Иннова. — Что его деньги стоят больше перед судейской скамьёй, чем на ней!

Скимнидус пожал плечами. — Деддало этого не знает. Он склонен переусложнять и слишком много думать — общий недостаток нашего народа. Но ты — палка в колесе, как я и сказал. Не удивляйся, если у Деддало есть планы и на тебя.

— Что мне делать, кузен? — робко спросил Иннова.

— Всё, что сможешь, — ответил Скимнидус. — Опасность будет подстерегать тебя повсюду, куда ни повернёшься, так что я бы делал всё, чтобы расстроить его замыслы. Начиная с конкурса.

— Я бы сделал всё, чтобы не пустить его в Совет Философов.

Больше он ничего не сказал. Оглушённый и сбитый с толку, Иннова смотрел в пространство, пока Скимнидус развивал дальнейшие теории, вплетая план Деддало в некий обширный заговор хаоса, включавший Рыцарей Такхизис, шайку контрабандистов у берегов Эргота и овражного гнома-счетовода где-то на Семнадцатом Уровне.

Несомненно, всё это была чепуха, странная и далеко идущая тревожность Скимнидуса. Но что-то привело мысли Инновы в движение, и они ходили взад и вперёд, вверх и вниз, как качающаяся птица на конторке Скимнидуса…

Чьё непрерывное, вечное движение вдруг привлекло внимание молодого гнома, и он начал строить собственный план.

В конце концов, не помешает держать Деддало подальше от этого совета. А что важнее…

Эффектное изобретение и высокое положение заставят людей хорошо думать об Инновафертанимусе. Он станет — как всегда и мечтал — героем новостей и слухов.

Словно Жизненный Поиск свалился с какой-то великой и невообразимой высоты прямо ему в руки.

Глава опубликована: 20.11.2026
Отключить рекламу

Предыдущая главаСледующая глава
Фанфик еще никто не комментировал
Чтобы написать комментарий, войдите

Если вы не зарегистрированы, зарегистрируйтесь

Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓

↑ Свернуть ↑
  Следующая глава
Закрыть
Закрыть
Закрыть
↑ Вверх