Перед Маской / Before the Mask (джен)

Как и сказал Голос Верминаарду, Загон лежал к западу — в лагере среди леса зелёных знамён.

Он подобрался ближе, почти к самым знамёнам, где услышал, как хлюпает носом и покашливает простуженный часовой. Аглака шёл следом, не теряясь, пригнувшись в тени большого зелёного шатра, вглядываясь через лагерь в неракский частокол.

— Я такого никогда не видел, — изумился Аглака. — Частокол — живой.

Верминаард взглянул на частокол ещё раз.

И правда: Загон был живым и рос — плотное кольцо деревьев с тонкими стволами, стоявших так близко друг к другу, что и мышь едва протиснулась бы между ними. Ветви раскинулись и сплелись, образовав сетчатый полог, который, без сомнения, укрывал от дождя и почти не пропускал солнечный свет. У узкого входа в Загон прохаживались часовые, и воздух, казалось, щетинился и потрескивал перед ними.

Аглака улыбнулся.

— Проще, чем я думал.

Верминаард непонимающе посмотрел на него.

— Это драсиловые деревья, — объяснил юный соламниец. — Помнишь те, что росли над пещерой в горах?

Верминаард не помнил.

Со вздохом Аглака продолжил, откидываясь в тень:

— Они всегда растут над пещерами. В этом весь смысл. Значит, вся эта область лежит над пещерой — возможно, над целой системой пещер. Когда найдём вход, всё будет просто. Мы проберемся под Загон и сделаем подкоп.

— Разве это не трудно? Пробиваться через всю эту горную породу? — Верминаард по-прежнему не понимал.

— Деревья уже сделали это за нас, — с удовольствием ответил Аглака. — Системы корней раздробили породу до рыхлой земли, готов поспорить. Мы вдвоём, с мечом и ножом, за пару часов продолбим дыру, достаточно большую, чтобы вытащить девушку — вытащить всю её свиту, если понадобится. Потом — назад, туда, где мы оставили лошадей, и в Нидус, пока неракцы не поняли, что их… подкопали.

* * *

Пещеры оказалось нетрудно найти.

И Аглака был прав: всё плато было источено туннелями и расщелинами. Туннели ветвились и разрастались, образуя запутанную сеть, тянувшуюся прямо на запад — к неракским стенам, к центру города и к самому храму.

Аглака вёл. Словно у него было подземное чутьё гнома, он пробирался через тёмную, сбивающую с толку систему туннелей, вытянув руки перед собой. Отвергая слепые проходы почти инстинктивно, он ощупывал вход, качал головой и шёл дальше.

Глубоко в туннелях Аглака вынул из поясной сумки огниво и маленькую лампу. Резко и тихо присев — так что Верминаард чуть не споткнулся о него в потёмках, — юный соламниец ловко зажёг лампу и поднял её над головой.

Тьма немного отступила. Среди хаоса и беспорядка, щебня и помёта странные, полупрозрачные сверчки с жужжанием бродили вслепую по блестящим каменным стенам и старым, затянутым паутиной балкам, что поддерживали туннели впереди.

— Я и понятия не имел, что они… — начал Верминаард. Но глубина и протяжённость пещер поставили его в тупик.

Другой звук, высокий и мелодичный, просочился к юношам, словно хор тысячи далёких голосов, — гармонии столь замысловатые, что сама музыка балансировала на грани хаоса. Как бы прекрасен ни был этот звук, он отвлекал, и Верминаард закрыл уши.

— Что это? — прошептал он, но Аглака лишь покачал головой.

— Тебе ли не знать. Это отзвук магии, — объяснил невысокий юноша. — Той, что окружает Загон — оболочка из энергии или света. Раз мы не можем ни обойти её, ни пройти сквозь, мы идём под ней и прямо к девушке.

— Откуда ты знаешь, Аглака? — Верминаард едва протиснулся сквозь сеть из толстых корней. — Ты ведь не слушаешь, когда речь идет о магии.

— Я не прислушиваюсь к Церестесу, — загадочно поправил Аглака и передал лампу товарищу.

Хотя Верминаард уже совершенно заблудился, сбитый с пути в туннелях, и каждый проход казался неотличим от предыдущего, он понимал, что медленно, но верно Аглака ведёт их куда‑то. Неохотно он поднял лампу, давая невысокому юнцу свет, чтобы тот видел дорогу.

Спасение было идеей Верминаарда, в конце концов, — направленное рунами и сомнениями в тёмные ночи замка Нидус, — и вот этот чужак, этот заложник перехватил командование своей ловкостью и знанием дела.

«Я не пророк», — думал он. И всё же он видел, как ляжет эта карта — как об этом предприятии будет доложено в доме, и кому достанется вся слава за спасение.

Он злобно взглянул на Аглаку. Тот свернул в туннель, кивнул и взволнованно поманил Верминаарда.

— Вот оно! — прошептал он. Его голубые глаза на мгновение поймали свет лампы, мелькнув необъяснимым ярко-красным. — Корни драсиловых деревьев. Похоже, кольцо из них, как круг грибов. Мы прямо под Загоном, готов поспорить. Дальше только копать и лезть вверх, Верминаард. Поставь лампу там, где она даст больше всего света.

Враждебность Верминаарда исчезла с этой вестью. Мысли о девушке пронеслись, как свежий ветер в сырой и затхлой пещере. Верминаард вклинил лампу в трещину стены туннеля, расщеплённую одним из корней драсилового дерева, что слепо прошёл сквозь потолок и пол пещеры. Выхватив меч, он послушно кинулся к Аглаке, готовый рыть, копать и бить всё, что встанет между ним и пленённой девушкой.

Он был так близок к воплощению своих грёз. Она будет несравненно прекрасной. Верминаард переспал со своей долей служанок и молочниц в замке, но ни одна из них не сравнится с этим созданием. Её глаза будут бледно‑голубыми звёздами, а шёлковые волосы — цвета льна. Она сразу узнает в нём того, кто задумал и привёл в движение всё, ради её спасения, и будет вечно благодарна — настолько благодарна, что никогда не захочет говорить с другим мужчиной. То, как она произнесёт его имя…

— Верминаард! Я сказал, можешь начинать! Ты где витаешь?

— Ты не поймёшь. И не дави на меня.

Прошло всего несколько минут — и вот корни над ними уже завязались узлами, толстые, как верёвки, как пальцы, отростки цеплялись за оружие, тупя его в своей плотной волокнистой сети. Верминаард тщетно колотил по сплетению корней, грязи и камня, что будто расступались перед ним и поглощали его, пока он карабкался мимо корней потоньше — к гигантам, толщиной в лодыжку, в ногу чудовища, что пробивались сквозь породу и сверху, и снизу, слепо ища воздуха, воды и пропитания.

Медленно сеть корней окружила их. Это было похоже на подземный частокол — зеркальное отражение Загона, стоявшего прямо над ними.

— Мы могли бы рубить тут как дровосеки целую неделю, — проворчал Аглака, — и всё равно твои плечи через эту чащу не пролезут.

Верминаард судорожно хватал ртом воздух, вытирая грязный лоб. От пыли и пота воздух в пещере постепенно становился непригодным для дыхания.

— Вернёмся наверх. Пробьёмся с боем, — сказал Верминаард, отступая туда, откуда пришёл.

— Чепуха, — ответил Аглака. — Ты видел, сколько их. И огры тоже там есть — я учуял их вонь сквозь туман. Готов поспорить, они заперты где-то поблизости, наверняка порабощены магией — строить стену вокруг храма. Пленники или нет, но они будут драться за разбойников, а не помогать нам. Нет, между разбойниками и их прислужниками — это всё ещё лучший выход.

Верминаард скривился и с трудом вывернул ступню из под длинного отростка.

Аглака хитро ухмыльнулся.

— Слушай. Я говорил только про дровосеков, — сказал он. — А не про взломщиков.

Верминаард нахмурился. Опять. В этом хитроумном соламнийском мозгу зрел план — без сомнения, что-то сложное и замысловатое, полное хитросплетений и иллюзий, масок и двусмысленных речей. Он вложил меч в ножны — руки уже онемели от рубки — и сел на пол пещеры, ожидая подробных объяснений.

Он удивился тому, насколько простым оказался план.

Но он ему ни в малейшей степени не понравился.

И его мысли заметались между запертой над ними женщиной — и коварных чарах Аглаки Драконоборца.

* * *

Хагалаз и Иса, двое юных разбойников‑часовых, несли стражу у узкого входа в Загон. Это был не более чем небольшой проём в драсиловых деревьях, который в последнее время завешивали занавесом по распоряжению их обходительного сержанта — он уважал достоинство и скромность пленницы.

Сейчас как раз было то самое время, когда занавес особенно выручал девушку: служанки вносили кувшины с тёплой водой, выливали её в ванну пленницы, а затем учтиво отступали из живого ограждения, склонив головы и держа в руках пустые кувшины. Вскоре мужчины слышали, как девушка двигается за плотной тканью. Она что‑то бормотала себе под нос, и казалось, будто в Загоне звучат два голоса, будто идёт приглушённый разговор, — но в этом не было ничего нового. Джудит из Солантуса всегда разговаривала сама с собой, или шептала заклинания, или молилась своим чужеземным богам.

Мысли стражников едва ли были заняты её молитвами. Вместо этого они завершали долгое обсуждение того, что скрывается под пурпурным плащом и дорожной туникой леди Джудит. Каждый часовой подначивал другого чуть сдвинуть занавес и заглянуть внутрь, пока девушка раздевается перед купанием.

Они уверяли себя, что интерес этот — чисто культурный. Жёнам и матерям Нераки могло бы быть любопытно, как одевается богатая соламнийская девушка, тем более что она родом из одного из древнейших и наиболее почитаемых городов той западной страны.

Интерес, говорили они себе, академический — по крайней мере, пока что, ведь приказы сержанта были строги. Храмовые жрецы велели ему не поднимать на девушку руку. По крайней мере до тех пор, пока Такхизис не подаст им знак насчёт её судьбы.

Так что пока интерес оставался академическим, как и их внимание. Они по‑учёному перемигивались и, затаив дыхание, тихонько подглядывали сквозь занавес. Это была куда лучшая служба, чем охранять зловонную банду из пятидесяти огров.

* * *

Аглака карабкался выше сквозь упругие сплетения, хватаясь за грубые, шершавые корни, за высохший помёт, за ил и гравийную пыль. Наконец, удерживая равновесие в дюжине футов над Верминаардом, он дальше тянуться не мог. Осыпающийся потолок пещеры нависал прямо над головой, и сквозь тонкий слой земли и камня до него долетал приглушённый голос девушки.

Он стиснул зубы и начал копать — сперва медленно и осторожно, но со всё возрастающей спешкой, когда бормотание стихло и он впервые услышал голос девушки ясно:

— Во имя Бранчалы…

Потом был свет — и над ним повис надтреснутый край деревянной ванны. Вода кружилась и сочилась над ним, но он оставался сухим.

— Паладайн! — выдохнул он.

Вода собиралась в лужу и удерживалась на какой-то странной мерцающей натянутости в воздухе. Это было похоже на то, как смотришь на ливень сквозь стекло или лёд, и на мгновение Аглака подумал, что над ним и правда стекло. Он покачнулся на своей лестнице из грубых корней, цепляясь за опору во тьме разлома.

— Кто… кто вы? — прошептала девушка, вглядываясь сквозь лужу. Он узнал лицо, лавандовое платье, прижатое к груди, и яркие сине-лавандовые глаза.

— В-ваш спаситель, милостью Паладайна! Нас двое. Другой ждёт внизу, — пробормотал он торжествующе и рванулся к свету.

И тут он обнаружил магическую оболочку, что лежала между ним и изумлённой девушкой. Заряженный магией воздух поймал его, оттолкнул. Он рухнул обратно в корни с грохотом и ругательством, тупо уставясь на неё вверх. С его рук сыпались искры, пока он пытался восстановить равновесие, а волосы встали дыбом.

— Вы думаете, простая линия деревьев может удержать меня? — прошипела девушка Аглаке. — Или удержать стражников, если им вздумается меня потревожить? Жрецы из того храма наложили на Загон охранный знак.

— Охранный знак?

— Древний символ. Заряжается шаманской ворожбой, когда восходит чёрная луна.

Аглака сглотнул. Эта девушка-заложница знала магию, превосходящую его самые смелые мечты. — Как нам… — начал он, но быстрый взмах её руки призвал его к молчанию.

— Я знаю контрзаклинание, — прошептала она. — Я не отправилась бы в горы без хитрости, но для заклинания мне нужен ещё один голос.

— Ещё один голос? Зачем?

— Нет времени. Повторяй за мной. Потом отойди назад. В этой ванне огромная течь. И ты прямо под ней.

Покраснев, отводя взгляд и кое‑как удерживаясь среди сплетения корней, юноша ждал, пока Джудит оденется, а затем повторял за ней ускользающие, непонятные эльфийские слова, которые она ему диктовала. Это был короткий стих: гласные в нём сплетались в едва уловимых сочетаниях. Дважды девушке приходилось останавливать его, поправлять и начинать заново в этом странном заклинании.

Но на третий раз всё сработало.

С торжеством и облегчением Аглака произнёс последнюю строчку, и воздух над ним всколыхнулся и щёлкнул. Потоки мыльной воды хлынули из проломленной ванны, и Джудит, теперь полностью одетая в лавандовое одеяние, скользнула сквозь мокрое отверстие и обхватила своего спасителя за талию.

— Скорее! — приказала она сквозь стиснутые зубы, выпутывая рукав, зацепившийся за отросток одного из корней. — Ты спас не просто даму в беде.

* * *

Верминаард мрачно ждал в пещере, прижимая руку к сочащейся кровью ране на плече — он поранился, наткнувшись спиной на острый сломанный корень. Потом он услышал её голос — приглушённый, мелодичный, низкий, а не та звонкая арфа, которую он себе воображал, — и его вдруг заглушил грохот над головой: какофония криков, воплей и грохота рушащихся построек и навесов, трясущихся и падающих.

Джудит быстро спустилась в свет лампы, Аглака осторожно провёл её сквозь решётки корней. Оба были мокрыми, капающими мыльной водой, и лишь много позже Верминаард узнал почему.

Верминаард возмущённо отступил.

— Это был твой план, — вкрадчиво подсказал Голос. — Твой план, и хороший, задуманный в благородном порыве… всё то, из чего рождается героизм… — На мгновение Голос запнулся и зарычал, будто на краю непроизносимого слова. Потом продолжил: — Всё — Хума, и копья, и славная победа. Это была твоя идея и твоё дело, — а кто выводит девушку? И зачем он её выводит?

Голос повторял вопросы снова и снова, каждый раз тише, пока они совсем не слились с мыслями Верминаарда, и юноша забыл о Голосе полностью, задавая вопросы самому себе, пока протягивал руку, чтобы помочь девушке пройти сквозь последние сплетения корней.

— Спасибо, — выдохнула она и откинула капюшон.

За её спиной сталактит с грохотом рухнул на пол пещеры.

Впервые Верминаард заглянул в лицо девушки, о которой мечтал и которую преследовал два сезона. Тёмные волосы блестели, как обсидиан, в мигающем свете лампы; это было не то прядёное золото, что он воображал. И хотя кожа её была безупречной, а прикосновение руки — как тонкий шёлк или бархат, сама рука была тёмной, не фарфоровой и не алебастровой, как обещали ему стихи.

И глаза. Глубокие, лавандовые, почти странно‑синие, яркие и бездонные. Как глазок того лилейника.

Она совсем не была той девушкой, которую он себе воображал.

За её спиной камнепад раскрыл пещеру для мерцающего, туманного света сверху. Она толкнула Верминаарда к выходу из пещеры и крикнула, пока он разглядывал ее в изумлении, чуть отшатнувшись:

— Не стой столбом, а то нас всех раздавит! Выведи нас отсюда!

* * *

Они выбрались из пещеры как раз в тот момент, когда она обрушилась у них за спиной. Верминаард резко развернулся, разинув рот, а проход позади него рухнул с пыльным грохотом: всё плато оседало, концентрическими волнами расходясь до самого основания неракских стен, за считаные секунды сметая палатки, навесы и временные хижины.

Он едва мог говорить. Его приказ двигаться быстрее, чтобы забрать лошадей, прозвучал сухим, хриплым карканьем посреди оглушающего грохота. Они поспешили к лесистому взгорью, где нервно ожидали их Орлог и кобыла Аглаки, и больше не оглядывались, когда башня содрогнулась, а в городе Нерака вспыхивали первые пожары.

* * *

Они не оглядывались, но недалеко от зелёного лагеря рухнул ещё один загон — на этот раз сложенный из камня и брёвен, — когда огры навалились на него изнутри. Их было два десятка: они освободились от чар благодаря заклинанию Джудит и Аглаки, а к ним присоединились ещё тридцать, чьи цепи лопнули на строительных лесах у стен. Словно только что пробудившись, вялые и неповоротливые, чудовища брели среди рухнувших палаток, подбирали факелы и, кружа опасными кругами, быстро поджигали всё больше соломы и дерева. В свете факелов они казались тёмными и громоздкими, закутанными в шкуры и меха; их желтоватая кожа и иссиня‑чёрные волосы поблескивали в разгорающемся пламени, пока огонь расползался по поселению.

Ведомые тёмным инстинктом, огры потянулись туда, где прозвучало заклинание, — туда, где впервые была сломана сковывавшая их магия. Они добрались до Загона и сбились в кучу, таращась друг на друга, в тупой растерянности выкорчёвывая столбы палаток и ломая плетёные стены.

Затем один из них — седой и мелковатый для своего народа — поднял морду и принюхался к порывистому ветру.

— Лошадь! — выкрикнул он, и его изуродованный рот наполнился слюной при мысли о еде. — Лошадь… и молодые люди!

С ликующим рокочущим воплем древний огр ринулся к зелёным флагам, и остальные чудовища последовали за ним.

* * *

Уголь услышал крики часовых — имя «Джудит» взмывало из дыма, словно сигнал тревоги, — и довольно взмахнул крыльями, когда магический туман сгустился над городом и равнинами, смешиваясь с дымом и погружая город в густую, непроглядную тьму.

Теперь она у них. Уголь был в этом уверен. И им понадобится покров из теней и туч, чтобы скрыть свой путь на запад через горы.

Дракон шевельнулся и пророкотал. Он сделал всё, что мог. Он вернётся в замок Нидус и будет ждать их прибытия. Там он снова станет Церестесом — обаятельным, остроумным и учёным, чтобы произвести впечатление на пленницу. Он очарует владеющую рунами девушку, будет исследовать её, словно потерянную руну, вплетать в свои замысловатые мысли и планы, пока она не расскажет ему всё, чему научилась у друидов.

Он выкрадет её из‑под носа у юных людей.

А когда он познает её сердце, он познает и сердце всех рун.

* * *

Дракон тяжело поднялся в небо, взмыл над лабиринтом тумана в чистый горный воздух и обратил свои золотые глаза к северо‑западу, к замку Нидус, где и без того бурлили слухи о загадочном исчезновении.

На второй день пути юношей их отсутствие стало невыносимым для сенешаля Роберта. Он уговаривал, упрашивал и в конце концов распёк хозяина замка. Лорд Даэгрефн, потерянный в воспоминаниях о предательстве и зиме, наконец встрепенулся от резких слов своего слуги и заметил, что юношей и правда нет.

— Куда бы они могли так надолго увести своих лошадей, Роберт? — рявкнул он, шагая по залам замка ко входу, к подворью и конюшне за ними. Со злости он выхватил факел из кованого держателя на стене. Факел ударился о пол, зашипел и погас, а Роберт за его спиной закашлялся.

— Два дня в седле — долго, если вы на охоте, господин. Боюсь худшего: они решили стать героями, как многие молодые люди склонны, и отправились прямо к Нераке, замышляя какой‑нибудь поход.

— Тогда это вина Верминаарда! — вскипел Даэгрефн, резко развернувшись к Роберту у залитой солнцем двери, ведущей на подворье. — А вдруг что‑то случится с Аглакой?

— Господин?

— Если Аглака погибнет в каком‑нибудь безумном предприятии, Абелаард обречен!

Роберт замялся. — Насколько я понимаю, таковы правила гебо‑науд, но не думаю…

— Где этот дурак, что помогал им с лошадьми? — заорал Даэгрефн и зашагал к далёкой конюшне.

* * *

Фрита уже давно след простыл, когда Даэгрефн ворвался в двери конюшни.

Мальчишка почувствовал, что всё к этому идёт, ещё час или два назад. Молодые господа всё не возвращались, хотя мастер Верминаард клялся, что лошади понадобятся им лишь на одну ночь. В замке стоял переполох, и громче всех орал старый Даэгрефн — сам лорд Грозовая Ворона.

Наконец отца Фрита вызвали в зал совета. Это могло означать только одно.

— Не за государственными делами вызывают конюха, — пробормотал Фрит, заворачивая сыр и каравай хлеба в свои единственные чистые чулки. — Им нужно кого-то наказать, и нашелся козёл отпущения, и они ещё до расспросов будут знать, что па́ ничего не ведает.

— А я ведаю. — Он сунул шерстяной свёрток под мышку. Сыр уже начал попахивать.

— Уф! — Фрит тут же переложил ношу. — Великий Реоркс, лишь бы им в голову не пришло спустить собак!

Бесшумно он выскользнул из конюшни и вскочил на резвого серого жеребца, рассудив, что Даэгрефн может убить его лишь однажды. Миновав ворота, он направил коня на север, к укрытию горных перевалов, по долгой дороге к Гаргату. Замок растаял за его спиной, и ему уже никогда не суждено было вернуться в него, никогда не суждено узнать, что юноши благополучно вернутся домой с таинственной девушкой и что гнев Даэгрефна уляжется меньше чем за неделю.

Не суждено было юному Фриту узнать — лишь много лет спустя, когда минет двенадцать зим и далёкие вести утратят остроту, — что его отец будет казнён разъярённым Даэгрефном за страшное преступление: за то, что он не уследил за собственным сыном.

* * *

Но в тот самый миг, когда Аглака открыл Верминаарду свой план, ещё до того, как неракские стражники обнаружили пропажу девушки, а Уголь взмыл над туманом, почти одновременно с тем, как сын конюха Фрит решил бежать из замка Нидус, — в глубинах Бездны разворачивался самый грандиозный из всех планов.

Такхизис наблюдала за всем, кое‑что даже предвидя, её золотой глаз лениво скользил от стражника к дракону, от юноши‑искателя к конюху, и мысли неслись поверх действий и слов, пытаясь постичь, что будет дальше.

Они как руны, — решила она. — Аглака, Верминаард, девушка‑пленница, Даэгрефн и дракон. Так или иначе они сошлись, все вместе оказались вплетены в эту маленькую историю спасения.

Такхизис улыбнулась. Читать такие сближения — её задача. То, что было. То, что есть. То, что может произойти.

Даэгрефн был прост. Дикая, неукротимая сила гнева. Где бы он ни проявлялся в раскладе, всё становилось нестабильным… взрывоопасным.

Дракон был полной противоположностью Даэгрефну. Всегда спокойный и внешне безмятежный, вдумчивый и с головой ушедший в свои замыслы, Уголь нанизывал мысли сами на себя, сплетал и запутывал их, пока не начинал подозревать себя самого, обманывая себя собственной ложью.

Юноши тоже были противоположностями. Когда они сверлили друг друга взглядами — в гневе, в соперничестве или даже в редком согласии, — казалось, будто они смотрят в зеркало, каждый — отражение другого. Таковы братья, — с нежностью подумала она. Но когда левая рука Верминаарда поднималась, правая рука Аглаки отвечала, так что каждый был обращён вспять другому.

А в рунной науке, вспомнила Тёмная Госпожа, перевёрнутый символ — тоже противоположность себе: руна Солнца, перевёрнутая, предвещала тьму, перевёрнутая руна Урожая предвещала голод.

Баланс. Всё держалось на балансе. Это она знала уже десять тысяч лет, и мелкие волнения смертных следовали тому же обширному узору.

Но девушка была иной. Непарная, непостижимая, и пока нечитаемая, она пришла с запада, ведомая направляющей рукой Паладайна. Такхизис не могла прочесть её мыслей, не могла ещё разгадать её тайну или найти её противоположность.

Возможно, она и есть — пустая руна.

Магия шамана, окружавшая Загон, была для девушки испытанием: примитивное заклятие, легко снимаемое и магом, и жрецом, если бы нашлись ещё жрецы, чтобы его снять. Но раз с этим девушка справилась, значит — она была большим, чем Такхизис предполагала.

Пока что Такхизис будет наблюдать. Девушка была полезнее живой и на свободе. Если она — пустая руна, а когда Тёмная Госпожа ошибалась? — Джудит приведёт Такхизис к Л'Индаше Иман, к тайне предзнаменования.

Девушка была чибисом, приманкой, которая выманит жрицу‑друидку из укрытия.

С этим замыслом придётся действовать осторожно. Как только Джудит доберётся до замка Нидус, Такхизис велит магу наложить охранное заклинание куда более могущественное, чем то, что окружало Загон в Нераке. Она поможет ему в наложении, вдохнёт силу в его жалкое мастерство, так чтобы ни один чародей — даже искусная Л'Индаша Иман — не сможет пройти сквозь охрану незамеченным.

Нет, жрица‑друидка не разрушит её планы. Рано или поздно Джудит приведет к Л'Индаше, и когда придёт время, шпионы Такхизис последуют за ней. Она найдёт жрицу‑друидку, расшифрует руну, и через восстановленные пророчества Такхизис отыщет ещё один камень — зелёный, бесценный и скрытый целое столетие, — который замкнёт круг её храма, воздвигнет обещанные башни из глубин её снов.

Она снова повернулась во тьме, на жарком ветру, наблюдая и ожидая.