The Blinding Lights (гет)

Обратная дорога из Олбани по 87-й трассе заняла чуть меньше двух часов.

К тому моменту, как "Форд" свернул на окружное шоссе и запетлял среди рыжеющих холмов Кэтскиллс, солнце уже начало клониться к верхушкам сосен. Небо над округом затянуло высокой сухой пеленой — то самое хрупкое, прозрачное предвечернее затишье начала октября, когда воздух пахнет остывающей землей, палым листом и близкими заморозками.

Мы почти не разговаривали, но молчание между нами не тяготило и не было напряженным. Оно ощущалось плотным, рабочим, понятным. В полиции быстро учишься его ценить: пустая болтовня только жрет силы, которых и так в обрез на четвертые сутки поисков.

​Рэй уверенно вел автомобиль, лишь изредка бросая короткие цепкие взгляды в зеркала заднего вида и мерно постукивая большим пальцем по ободу в такт глухому рокоту мотора. Я не спрашивала, о чем он молчит, — это и без расспросов читалось в складке у его рта и прищуре глаз, следящих за серой лентой асфальта.

​Мы оба думали об одном и том же: есть ли шанс найти Карен Миллер живой. ​В салоне стоял густой запах остывшего кофе из бумажных стаканчиков и нагретого печкой дерматина. Лист с фотороботом "Дэвида" лежал в моей папке. Лицо с жестким подбородком, холодными серыми глазами и глубокой складкой у рта словно проступало сквозь серый картон, наливаясь тяжелой, осязаемой угрозой.

Когда Рэй припарковался у одноэтажного кирпичного здания участка шерифа, на гравийной площадке уже стояли два патрульных седана с поднятыми антеннами.

Едва хлопнула дверца "Форда", из боковых ворот гаражного бокса, вытирая замасленные пальцы синей хлопковой ветошью, торопливо вышел Билл. На его носу криво сидели очки в роговой оправе, а серый лабораторный халат поверх фланелевой рубашки был расстегнут.

— Слава богу, вернулись, — бросил он вместо приветствия, жестом подзывая нас к боксу. — Заходите, пока здесь тепло. Я как раз упаковываю контрольные планшеты.

Мы шагнули под гулкие своды ангара. Старенький седан Карен Миллер стоял по центру, освещенный двумя мощными переносными лампами на треногах. За сутки в отапливаемом боксе кузов полностью просох, но зрелище все равно было удручающим: потемневшая от времени синяя эмаль, потеки высохшей дорожной глины на порогах и открытый зев капота, зафиксированный на штатной металлической стойке.

— Ну что у тебя, Билл? — спросила я, подходя к верстаку, заваленному банками с магнитным порошком, кистями из беличьего волоса и стеклянными пластинами.

— Сначала по очевидному, чтобы закрыть вопрос, — Билл поправил очки и ткнул пальцем в сторону машины. — Снаружи — ноль. Как я и предполагал на обочине. Дождь во вторник шел стеной добрых пять часов, а потом лесовозы подняли водяную взвесь. Все внешние панели, ручка водительской двери и клавиша замка багажника начисто вымыты. Есть пара мазков на хроме багажника, но это каша, папиллярных линий нет, в картотеку такое не положишь.

— А салон? — уточнил Рэй, заглядывая через открытое окно.

— Внутри всё чисто, — покачал головой криминалист. — Руль, рычаг переключения передач, рукоятка ручника, кнопка радиоприемника — только аккуратные маленькие пальчики Карен. На крышке бардачка пара старых широких отпечатков — скорее всего, ее отца, когда тот искал страховку. Чужих следов в салоне нет. Похититель внутрь не садился и за руль не держался.

— Он и не должен был, — тихо сказала я. — Он заманил ее к себе в фургон снаружи, у багажника.

— Вот именно, — Билл снял очки, близоруко сощурился и указал пинцетом на две стеклянные пластины, между которыми была зажата прозрачная дактилоскопическая пленка. — А теперь самое интересное. Вы уехали в Олбани, машина как раз отстоялась, влага ушла. Я полез под капот. Свежих следов там не был. Но ты, Алекс, перед отъездом обмолвилась про возможный старый ремонт.

Я подобралась, чувствуя, как внутри натянулась струна:

— Нашел?

— Нашел, черт меня дери! — в голосе Билла прорезался профессиональный азарт. — Моторный отсек при закрытом капоте — идеальный природный термос. Ни капли воды, ни ветра. А если металл слегка покрыт тончайшей пленкой минерального масла и сухой графитовой пыли, потожировой след не высыхает месяцами. Он буквально консервируется в смазке.

Билл поднес пластину к свету настольной лампы. Под увеличительным стеклом отчетливо проступил черный отпечаток широкого пальца: плавные гребни папиллярных линий и тонкий, глубокий диагональный разрыв на подушечке — старый шрам от пореза.

—На корпусе термостата и хомуте верхнего патрубка радиатора проявился четкий отпечаток. Не свежий. Старый, плотный, законсервированный в тонкой пленке минерального масла и сухой графитовой пыли. Ему пара месяцев, не меньше.

​У меня внутри словно щелкнул тумблер.

​— Пара месяцев… — повторила я, глядя на эксперта. — Билл, подруга Карен в Олбани вчера рассказала нам, что в конце лета какой-то мужчина вызвался починить протекающий радиатор. Подтянул патрубок и закрепил проволокой.

​— Значит, этот "доброжелатель" и оставил нам автограф, — удовлетворенно кивнул Билл и поднес стеклянную пластину ближе к свету лампы. — Смотри сама. След полный, двенадцать четких точек совпадения и характерный диагональный разрыв на подушечке. Я сравнил его с контрольной пленкой с ручки того салатового зонта… — эксперт сделал паузу и выразительно взглянул на нас с Рэем. — Это один и тот же палец. Без вариантов.

Рэй глухо выдохнул:

— Значит, Бетти не ошиблась. "Дэвид" из Гленвуда и тип с зонтом из Кингстона — это один человек.

— Именно, — я осторожно коснулась края стеклянной пластины. — Что с картотекой, Билл?

— Я уже подготовил три дубликата карты и фототаблицу в пятикратном увеличении, — Билл аккуратно опустил пластину в мягкий картонный конверт с красным штампом окружной криминалистической службы. — Через двадцать минут фельдъегерь заберет пакет и отвезет в криминалистическую лабораторию полиции штата в Олбани. У них там ручной архив по тяжким статьям на весь штат Нью-Йорк, плюс запросят картотеку Нью-Джерси и Пенсильвании. Процесс не быстрый, Алекс. Компьютеров у нас нет, эксперты будут крутить барабаны с карточками вручную с увеличительными стеклами. Но если этот шрам уже светился в картотеках Синг-Синга или Даннеморы, они его вытянут.

— Отлично. Спасибо, Билл. Это колоссальная работа. Ты гений.

Мы вышли из бокса и поднялись по скрипучим деревянным ступеням в дежурную часть. В участке стоял тяжелый гул работающего телетайпа и пахло остывшим кофе. Навстречу нам из своего кабинета вышел шериф Бёрк. Вид у него был помятый: форменная рубашка расстегнута на верхнюю пуговицу, под глазами залегли темные тени. В кулаке он комкал исписанные листки телефонограмм.

— Звонили из редакции Daily Freeman из Кингстона, — вместо приветствия проворчал шериф, с досадой швыряя скомканную бумагу в урну у косяка. — Их репортер уже пронюхал, что машину Миллеров во вторник уволокли с 42-й трассы, и требует официальных комментариев. Спрашивает, правда ли, что у нас новое похищение.

— Никаких комментариев, шериф, — на ходу перебила я, поймав его взгляд. — Надеюсь, Вы им ничего не слили?

— Обижаешь, — хмыкнул Бёрк, тяжело опираясь ладонью о край деревянной стойки. — Я не вчера надел этот значок. Если мы вывалим в печать или на радио, что ищем серийщика на фургоне, он запаникует и с перепугу перережет девчонке горло, лишь бы сбросить живого свидетеля. Я велел дежурному слать газетчиков к черту до официального пресс-релиза. Но долго мы их за нос водить не сможем. Городок маленький, слухи уже ползут.

Он вытащил из ящика стола один из бланков ориентировки с тем самым графическим фотороботом, который мы подготовили еще накануне, и вгляделся в нарисованное лицо с глубокой складкой у рта.

— Что с закрытой рассылкой? — спросил шериф, бросив быстрый взгляд на Рэя. — Всё сделали?

— Еще со вчерашнего вечера всё по протоколу, шериф, — четко, по-военному отозвался Хоскинс. — Лично объехал ключевые точки. Гриф "Law Enforcement Sensitive" — строго для служебного пользования. Двадцать копий у Гарригана и экипажей дорожного патруля вдоль семнадцатой и двадцать восьмой трасс: листы зажаты металлическими клипсами прямо на солнцезащитных козырьках. Любая рутинная остановка за разбитый габарит или проверку фар — козырек вниз, лицо сверяется.

— А заправки? — уточнила я.

— Три круглосуточных трак-стопа на развилках сорок второй и объездной объехал сам, — подтвердил Рэй. — Отдал старшим смен в руки. На стены не вешать, людей не пугать. Ориентировки лежат под кассовыми аппаратами рядом с тревожной кнопкой. Инструктаж жесткий: появится похожий за бензином или сигаретами — не дергаться, молча пробивать чек, но сразу жать вызов.

— Хорошо, — Бёрк постучал ногтем по бланку. — Если этот тип решит высунуть нос за топливом, мы его зацепим. А что дала поездка в Олбани? Подружка что-то подтвердила?

— Самого мужчину Бетти в глаза не видела, — ответила я, застегивая пальто. — Но ее показания сошлись с тем, что только что вытянул Билл в боксе. Карен делилась с ней секретом: мужика зовут "Дэвид", представлялся вдовцом с лесных складов за рекой, втирался в доверие. И самое главное — в августе он действительно возился под ее капотом, чинил радиатор. Тот законсервированный отпечаток со шрамом, который Билл снял с патрубка, принадлежит ему. Пазл сошелся, шериф. У нас есть имя, хоть скорее всего не настоящее, но он мог им называться где-то ещё, есть его повадки и есть железная дактилоскопия, которая уже едет в лабораторию штата.

— Вот и отлично, — Бёрк выдохнул и посмотрел на меня с неприкрытым сочувствием. — Алекс, езжай домой, пока не свалилась прямо здесь. Рэй на связи, патрули на трассе. Если лаборатория из Олбани выплюнет совпадение по картотеке среди ночи — дежурный сразу пришлет за тобой машину. Но прямо сейчас от тебя без толку мало.

— Договорились, — кивнула я, чувствуя, как накатывает тяжелая волна усталости. — Если хоть одна заправка подаст сигнал — поднимайте меня мгновенно.

* * *

Домик у реки встретил меня совсем иначе, чем в первый вечер. Хотя на день я предусмотрительно гасила огонь в печи и щелкала тумблером масляного обогревателя, старые сосновые бревна сруба за эти дни наконец-то напитались теплом. В комнатах стояла свежесть, но это была уже не та стылая сырость покинутого жилья, а легкая, почти уютная октябрьская прохлада. Дом, словно узнав шаги, отозвался на присутствие. Я невольно усмехнулась про себя, стягивая тяжелые ботинки: удивительно, как быстро даже чужие четыре стены привыкают к тому, что в них кто-то начинает обживаться. Первым делом я привычно нагнулась к печке. Пара сухих сосновых чурок, горсть бересты, спичка — огонь жадно загудел в дымоходе, выбрасывая в полумрак кухни первые рыжие отсветы и знакомый, смолистый дух. Щелкнула клавиша калорифера в углу спальни, наполняя комнату ровным, густым теплом.

Скинув надоевший за день форменный блейзер, я переоделась в домашнее — мягкие фланелевые брюки и старый, растянутый шерстяной свитер крупной вязки, пахнущий лавандой. Сразу стало легче дышать. По дороге из участка я успела притормозить у лавки старика Кауфмана: в багажнике лежал бумажный пакет с картошкой, свежей морковью, банкой консервированных томатов и куском хорошей солонины. На чугунной плите быстро заскворчала зажарка. Простой суп, который может вариться сам по себе, пока ты занят мыслями. Рядом засвистел, заходясь паром, медный чайник.

Пододвинув лампу под абажуром ближе к центру широкого дубового стола, я поставила перед собой кружку крепкого черного чая. Слева легли четыре архивные папки, перевязанные тесемками. Я попросила дежурного достать их из архивного сейфа участка в первый же день, когда приехала сюда. Стоило шерифу на ходу бросить первые подробности об исчезновении Карен Миллер — глухая ночная трасса, брошенный у обочины старый седан с ключами в замке и ни единого следа взлома, — как в голове мгновенно щелкнуло. Память упрямо вытащила наружу нераскрытые дела почти девятилетней давности. Я тогда решила, что старые материалы точно не помешают. На правой стороне стола я разместила большая, пахнущая свежей типографской краской топографическая карта округов Ольстер, Грин и Салливан масштабом в два дюйма на милю. Нужно было внимательно изучить местоположение перевалов, плотин, лесовозных просек и водоёмов.

Я прижала верхние углы карты солонкой и тяжелой чугунной ступкой, сделала обжигающий глоток чая и положила ладонь на первую папку.

1973 год. Почти девять лет назад. Я приехала сюда весной по временной девятимесячной командировке — с амбициями молодого следователя и наивной верой в то, что справедливость работает одинаково везде. Командировку на север штата я буквально выгрызла себе сама, обивая пороги начальства. За плечами было три года честной патрульной службы на улицах, новенький золотой значок детектива и… глухая стена. В городском департаменте на молодую девушку-следователя смотрели с вежливой снисходительностью: посадили перебирать карточки в архивном отделе и ясно дали понять — сиди смирно, заполняй формуляры и не путайся под ногами у старших. К бумажной работе я всегда относилась спокойно и добросовестно, но хоронить себя за канцелярским столом не собиралась. Я видела себя в настоящем деле, не боялась полевой грязи и понимала, что без живой земли, без допросов и ночных выездов сыщиком никогда не стану. В провинции людей катастрофически не хватало, и я знала: там меня точно никто не оставит пылиться над отчетами. Там придется работать за троих.

​Но вместе с опытом я получила и все эти три нераскрытых дела. Они легли на мой стол одно за другим в тот самый семьдесят третий: май, август, ноябрь. Мне тогда было двадцать пять. Почти столько, сколько сейчас Рэю Хоскинсу. Столько же амбиций, столько же упрямства и абсолютная, глухая слепота старших коллег.

Я медленно развязала тесемки четвертой папки — самой тонкой.

"Дело Сюзанны Мейер, 19 лет. Исчезла 12 октября 1973года".

Я перелистнула рапорты, дойдя до последнего листа с синим штампом окружного судьи: "Расследование прекращено в связи с установлением местонахождения". Дочка набожного баптистского пастора, которая после очередного семейного скандала тайком собрала чемодан, села на ночной автобус и уехала в Питтсбург к парню-автомеханику. Через неделю она прислала матери открытку, живая и невредимая.

Я вспомнила, как стояла в кабинете тогдашнего окружного прокурора, сжав зубы и положив перед ним сводную схему серии. Прокурор даже не дочитал до конца. Он лишь снисходительно хмыкнул, глядя на меня поверх очков: "Видишь, Флэнаган? Девчонки в этом возрасте просто дурят. Гормоны, строгие отцы, рок-н-ролл. Никакого маньяка на дорогах нет. Ты здесь стажер по межведомственному обмену, твое дело — помогать шерифу с протоколами краж, а не тратить бюджет округа на паранойю. Прекрати строить из себя сыщика из романов".

В Нью-Йорке, когда я туда вернулась, было еще хуже. Шел семьдесят четвертый год; город неумолимо катился к финансовому краху семьдесят пятого, когда городская казна опустела, а полицейским урезали жалованье и заморозили ставки. В Бронксе и Гарлеме гремели перестрелки, героин выкашивал целые кварталы, в каждом участке висело по сорок глухих убийств в месяц. Когда я попыталась заикнуться лейтенанту в детективном бюро в Квинсе о том, что в лесах апстейта орудует серийный хищник и округу нужна помощь экспертов из города, он едва не запустил в меня жестяной пепельницей: "Ты сама выпросила себе эту командировку в глушь, Флэнаган! Тебе же не хотелось сидеть тут, в тепле, в архиве. У меня в подвале три свежих трупа с перерезанным горлом ждут вскрытия, а ты предлагаешь мне отправить людей и бензин, искать фермерских дочек за двести миль отсюда? Это не наша юрисдикция! Срок командировки закрыт. Садись и строчи отчеты по грабежам на Линкольн-авеню. Либо клади значок на стол".

У меня не было связей. Не было веса. Молодая девчонка-детектив в мужском департаменте, едва-едва выбившаяся из патрульной службы.

Система дважды захлопнула передо мной дверь — сначала в округе, потом в метрополии. Пришлось отступить.

Но три остальные папки никуда не исчезли. Я подвинула их к себе и открыла по очереди.

Май 1973 года. Эллен Грей, 19 лет. Студентка педагогического колледжа в Нью-Палце. Ее старенький "Шевроле" нашли на обочине Route 209 в полночь. Водительская дверь открыта, ключи в замке, сумочка на сиденье. Следов борьбы нет. Тело не найдено.

Июль 1973 года. Марта Блэр, 20 лет. Официантка из придорожного дайнера. Исчезла после вечерней смены по дороге в Вудсток. Машина брошена на обочине лесной грунтовки, пробит радиатор. Следов борьбы нет. Тело не найдено.

Ноябрь 1973 года. Кристина Лопес, 18 лет. Закончила школу, помогала матери в цветочной лавке. Пустой "Плимут" с лопнувшим ремнем генератора на трассе сорок два. Тело не найдено.

Юридически эти дела никогда не закрывались. В протоколах штата Нью-Йорк убийство и похищение без трупа не имеют срока давности. Но через девяносто дней безуспешных поисков следствие получило стандартный формуляр: "Lead Exhausted / Inactive Status" — расследование приостановлено до появления новых улик. Папки связали шнурками и засунули на дно металлического сейфа в подвале участка, где они благополучно пылились все эти восемь лет.

Я налила себе вторую кружку чая, чувствуя, как печь постепенно прогревает маленькую кухню. Суп на плите мерно булькал, распространяя сытный пар. Восемь, уже даже почти девять лет назад. Почему преступник остановился в ноябре семьдесят третьего? В криминальной психологии не бывает чудес. Истинные серийные хищники не берут отпуск по доброй воле. Если зверь лег на дно почти на десятилетие, значит, его сдерживала внешняя, непреодолимая сила.

Я взяла огрызок карандаша и на чистом листе блокнота набросала четыре колонки — четыре базовых варианта, которые завтра утром нужно будет пробить по архивам:

1. Тюремный срок за другое преступление. Самый вероятный и частый сценарий. Такие типы редко ведут кристально чистую жизнь вне своих охотничьих ритуалов. Он мог попасться на чем-то сопутствующем: контрабанда неучтенного леса, пьяная драка с поножовщиной в кабаке, угон тягача, незаконное хранение карабина. Суд влепил ему десять лет за решеткой в Даннеморе или Коминге. Он образцово сидел, не лез на рожон, вышел условно-досрочно этим летом и вернулся в родные леса.

2. Тяжелая физическая травма.Чтобы выслеживать, ломать чужое сопротивление и волочить взрослую девятнадцатилетнюю девушку в темноте, требуется крепкое мужское здоровье. Осенью семьдесят третьего на лесопилке ( если он действительно работал там ) на него могло упасть бревно. Перелом позвоночника, раздробленный таз, тяжелая авария на скользкой трассе. Два года в гипсовом корсете, еще четыре года на костылях, хромота. Пока тело было слабым, он сидел тихо, копя ярость внутри. Как только функции восстановились — зверь снова вышел на тропу.

3. Дальняя вахта или военная служба. Конец семидесятых — бум строительства Трансаляскинского нефтепровода, куда со всей Америки вахтовиками вербовались тысячи крепких мужиков с техническими навыками, готовых жить в бараках за длинный доллар. Или дальние лесозаготовительные концессии в штатах Орегон, Вашингтон, в канадских лесах. Он уехал туда, где много тайги и мало полиции. Либо он продолжал там (и тогда у копов на Тихоокеанском побережье есть свои нераскрытые папки), либо просто не имел постоянной базы и ждал возвращения на восток.

4. Временный социальный якорь.Редкий, но возможный случай: в семьдесят четвертом он мог жениться на сильной, доминантной женщине или у него родился ребенок. Семья на несколько лет создала видимость нормальности, заглушив внутренний садизм рутиной. Но этим летом якорь сорвало: развод, измена, смерть жены, крах бизнеса. Психика дала трещину, контроль рухнул, и он вернулся к привычному способу самоутверждения.

Если свидетели дают ему сейчас около сорока, значит, в семьдесят третьем ему было тридцать — тридцать два. Зрелый, физически сильный, хладнокровный волк.

Я отложила карандаш и склонилась над топографической картой. Если за столько лет ни одно тело так и не нашли грибники, охотники или паводковые службы, он не закапывал их наспех в придорожных канавах. И если Карен жива — а интуиция сыщика упрямо твердила мне, что он держит ее взаперти ради своей извращенной ролевой игры, — преступнику нужно место. Глухое, сухое, изолированное от посторонних глаз и ушей.

Мой палец двинулся от Кэтскиллс на юго-запад, к границе округа Салливан. Borscht Belt. Знаменитый "Борщовый пояс". В пятидесятые и шестидесятые годы эти предгорья гудели от роскошной жизни: сотни еврейских загородных клубов, огромные деревянные отели, пансионаты, километры бунгало-колоний, куда семьи среднего класса из Бруклина и Манхэттена сбегали от летней жары. Даже в семьдесят третьем, когда золотой век еврейских курортов уже клонился к закату, пансионаты еще держались на плаву, на базах оставались смотрители, и прятать кого-то на виду у всех было верным самоубийством.

​Но за прошедшие восемь лет этот край окончательно превратился в призрак. ​К восемьдесят второму году дешевые чартеры во Флориду добили курортную империю Кэтскиллс. Десятки огромных деревянных пансионатов и сотни бунгало стояли законсервированными или вовсе брошенными. Октябрь срезал отсюда последних дачников: ни сторожей, ни патрулей, ни случайных фар на раздолбанном асфальте. Идеальный мертвый город среди сосновых распадков. Если преступнику нужно было сухое, глухое место с глубоким подвалом, где крики заглушит миля мокрого леса, лучшего убежища в штате Нью-Йорк было не найти.

Огромная территория превратилась в настоящую мертвую зону: десятки квадратных миль заколоченных коттеджей, пустых административных корпусов, глубоких бетонных подвалов и старых насосных станций, скрытых в густых сосновых урочищах.

От обочины на Route 42, где остался седан Карен, до границы первых заброшенных бунгало-колоний — меньше сорока пяти минут хода по пустым лесовозным просекам. Я взяла красный маркер и медленно, с нажимом обвела на карте широкий сектор в предгорьях Салливана, охватывающий заброшенные курортные земли вокруг Монтиселло и водохранилищ.

В кастрюле на плите с легким стуком подпрыгнула крышка. Суп сварился. Я встала, налила себе полную миску горячего густого варева, отломила кусок серого хлеба и вернулась к столу. Карта лежала перед глазами, расчерченная красным маркером, словно мишень. Где-то там, в кромешной темноте осенней ночи, среди скрипящих от сырости сосен и забитых фанерой окон стоял дом.

И где-то в его глубине сейчас дышала испуганная девятнадцатилетняя девочка, молясь о том, чтобы наступило утро. А завтра утром я положу этот список запросов на стол шерифу Бёрку, и мы начнём методично проверять окрестности.