Эвелин (джен)

Ровно в десять утра Отдел Ликвидации, в котором собрались самые отшибленные, на взгляд Орсона, включая его самого, волшебники, переместился в Хогвартс. Командир собрал все сливки Департамента ради этой «экспедиции», а их встречали без хлопушек, фанфар и аплодисментов.

Старый директор, Дамблдор, хмуро смотрел на всех через свои очки-половинки, Макгонагалл просто надувала губы, Снейп, с которым Орсон виделся только вчера, старался не встречаться взглядами. Отношения между ними не сложились еще в тот момент, когда знаменитый семикурсник вернулся в Хогвартс в качестве декана всего через три года после своего выпуска. Он быстро заставил всех называть себя профессором, но предметом, как и собственными студентами, никогда не горел. Последние три года школы для Орсона хоть и были продуктивными по зельеварению, но далеко не самыми счастливыми. Сейчас же, наверно, ему не следовало задирать профессора, который все-таки доказал, что достоин своего звания.

Под ворчание Макгонагалл Отдел Ликвидации проследовал в туалет для девочек на втором этаже, поговорил с Плаксой Миртл, услышав ровно то же самое, что Орсон уже слышал от Гонта-младшего. И командир дал сигнал: специально задействованные для этого раза змееусты по очереди шипели над умывальником. Сработало не с первого раза, ведь выученный парселтанг звучит совсем не так, как у носителей, — но раковины все-таки раздвинулись.

Двое спустились вниз, через время прошипели еще раз, чертыхнулись (Дин — магглорожденный), вернулись к подъему, поглядели на командира:

— Без Импервиуса не входить. У нас тут труп разлагается. — Всех, включая Орсона, пробрала дрожь. — Василиска.

Шутка вышла не смешная. Им с мертвыми людьми приходилось возиться.

Командир, едва сохраняя сосредоточенное выражение лица, произнес:

— Хочешь остаться без премии?

— Никак нет, сэр, — тем не менее, в голосе Дина отчетливо улавливались нотки веселья.

Только после этого остальные спустились, оставив часовых у входа.

* * *

Гарри не считал себя виноватым в том, что рассказал отцу о Сириусе Блэке. Он честно предупредил Лина заранее, но кто же знал, что отец передаст сведения лорду Шарпу, а тот — своей сестре, и уже она, прихватив под руку Орсона Холла и Софию Аберс, придет домой к Гарри, где, устроив на пятерых (включая маму) настоящий мозговой штурм, выработает план, в который посвятит и Гарри, и Лина.

Им объяснили, почему Гарри должен поступать в Хогвартс: обвинений в похищении обоих детей даже Шарпы выдержать не смогут — и хотя подобное звучало до абсурда нелепо, Холл лишь рассмеялся, подтверждая: глупость — вторая половина жизни после самого существования.

Потом речь зашла о Блэке. Лина еще никогда не видели таким злым, но кое-как, в обмен на всевозможные сведения о Тайной комнате (Гарри все еще пробирала дрожь от осознания, что по школе ползала тысячелетняя змея и закаменела куча студентов!), сбежавшего из Азкабана преступника, обещали не трогать. Лин вроде бы согласился, и как только все расслабились, взял и исчез! Его отсутствие заметили лишь по скрипнувшей от ветра приоткрытой двери.

Его бросились искать Гарри, Марта, с которой Лин успел подружиться, пока помогал пересаживать смородину в саду Артли, и Гиппиус, которого просто было невозможно потерять из-за ярко-красного пальто. Лин же нашелся на качелях на детской площадке. Какое облегчение испытал Гарри в тот момент, не описать словами. Но то, что Лин совершенно недоумевал, почему его искали — Ночью! В пятнадцати кварталах от дома! — взбесило Гарри до дрожи. Он тогда схватил Лина под руку, дотащил его до «собрания обсуждателей» и выпалил, что хоть с самим ибисом полетит, но будет защищать Лина от всего, что ползает, плавает или летает в его дрянной школе. Тогда, по совиными глазам остальных, Гарри понял, что попал в точку, а когда Лин выкрикнул, что убьет его, если он окажется на Гриффиндоре, — окончательно убедился в своей правоте.

Про то, что Лин не шутил про убийство, стало понятно лишь на следующий день. Видимо, что-то осознав, он начал проявлять тот самый характер, который Гарри и ожидал от человека, отогнавшего сотню дементоров: не «пожалуйста» и «спасибо», а «иди сюда» и «скажи мне». В общем, у Гиппиуса челюсть не поднималась, пока Лин учил его, просто за компанию с остальными, заклинанию Патронуса. А Лин все это время не забывал приговаривать Гарри: «Ты отправляешься куда? В Хогвартс. Учи давай», — зачем в школе могли понадобиться еще и Редукто с Протего, спрашивать уже боялись.

Конечно, подобное не обошлось без внимания старших. Сложно было не заметить скачущего по городу белоснежного оленя. Вокруг Лина, если он выходил из дома, всегда собралась куча народу. Не только взрослые, но и дети, которые были особенно рады однажды увидеть полупрозрачную большую пушистую кошку в исполнении Марты и скачущую по всем крышам сороку от Льюиса Шоу. Этот фланёр проходил мимо, увидел и повторил! У Гиппиуса и Гарри настолько быстрого прогресса не обнаружилось, что, честно, выводило последнего из себя. Но Лин его поддерживал, как мог. Сам признался, что Патронус начал получаться только к концу учебного года.

После чего у Гарри возник вопрос, что же там за «самый лучший учитель» был, что потребовался целый год на то, что Марта освоила за три дня. Лин же на это только плечами пожал: «Она, наверно, гений. Как Гермиона».

Вот про школьных друзей Гарри не расспрашивал. Казалось, весь круг общения Лина сводился к Гермионе, Уизли (видимо, целая семья) и квиддичной команде. Иногда при виде Гиппиуса вспоминался некий Малфой, но в значении, что Гиппиус хоть и аристократ, но куда-куда лучше. Там что с этим товарищем Гарри тоже предстояло разобраться.

Хогвартс вообще, по мнению Гарри, казался сплошным разочарованием. Интересное место с кучей сломанных вещей (он уточнил у отца, «знаменитые» лестницы с исчезающими ступеньками имеют полное право выйти на демонстрацию с требованием ремонта) и Запретной секцией, в которой запретная лишь история, почему она так называется. О дуэльном клубе и гиппогрифе, который действительно опасен, Гарри запретил себе даже думать.

Но самое главное, он совершенно не понимал, что такое «факультет». Гиппиус рассказал, что когда-то и в их академии было что-то подобное, но быстро отменили из-за сильно возросшего чувства соперничества. Мастеровые и так, в большинстве своём, завистливые волшебники, а уж если их разделять на группы, назначать за достижения баллы, за провинности списывать — уж и подавно. Так что последние триста лет, что академия, что школа факультетской болезнью не болели. В отличие от Хогвартса. И слова Лина, что он не перестанет общаться с Гарри, если тот окажется на Слизерине, лишь подтвердили, на какой-то факультет попадать не надо.

Зато история со шляпой у Лина вышла занятная. Можно было бы вдоволь посмеяться, если бы хоть кто-то вокруг понимал в чем соль.

Но тем не менее от своих слов Гарри не намеревался отказываться. Он наоборот даже встретился со своим куратором и несколькими мастерами, примерно представляющими, что от Хогвартса ожидать, и получил дополнительную литературу.

Конечно же, его заверили, что даже с чужим дипломом Гарри сможет поступить в их академию, и очень долго распинались про некоторых хогвартских преподавателей.

Меньше всего досталось профессору Макгонагалл, но после историй с василиском, быстро распространившейся по городку, уже никто ни в чем не был уверен. Больше всего препираний вызвал, конечно же директор, Альбус Дамблдор. И даже не его учебная деятельность, не странная личность, а политика, которую Гарри не понял совсем. Припомнили еще и некоего Снейпа, бывшего Пожирателя, и еще кого-то — фамилий было так много, что они проносились перед Гарри, словно картинки в калейдоскопе.

Случайно услышавшая весь этот поток ругани и препирательств мадам Шарп лишь тихонько вздохнула, и сообщила, что у нее возникли важные дела и к вечеру стоит ждать вестей. Конечно же, Гарри оповестил об этом и Лина. (Заметно, как Лину становилось спокойнее, когда ему рассказывали новости, а не утаивали — подобное беспокоило родителей.) Но вечер оказался весьма растяжимым понятием.

Вернулась мадам Шарп уже ближе к ночи, с незнакомой Гарри женщиной с сединой в волосах и с билетами на Чемпионат мира по квиддичу. Женщина, представившаяся Евангелиной Пембертон, тут же попросила встречу с Лином, утверждая, что она — его крестная мать. И судя по тому, как он согнулся от боли пополам, лишь войдя в одну комнату с ней, связь не была разрушена. Гарри, скрепя сердце, пришлось оставить Лина с мадам Пембертон, хоть он этого и совершенно не желал.

Вернулся Лин только через два дня: жутко уставший, но довольный. (Мадам Пембертон покинула Деас-Близард немногим раньше.) И с легким сердцем принялся учить Гарри новым приемам в защите от темных искусств и кулинарии. В последнем, все признавали, Лину равных не было.

* * *

Двадцать первого августа Гарри сидел в своей комнате, попивая кофе, и читал «Ежедневный пророк». Эта газет не пользовалась в Данбартоншире популярностью от слова совсем, но после появления Лина к ней пристрастились: официальная сводка дамблдорских баррикад теперь изучалась со скрупулезностью, свойственной только бумажным работникам Министерства.

Из интересного на этот раз только статья с меняющимся заголовком: «В Хогвартсе будет отложено начало учебного года» и «Тайна Салазара Слизерина в хогвартском подземелье» — Орсон Холл, как и обещал, открыл Тайную комнату и нашел труп василиска. Гарри даже видел своего «любимого» сотрудника ДМП на движущейся фотографии рядом с огромной змеиной тушей. Подобное вызывало только отвращение. Хотя статья сообщала всё-таки приятные новости: учебный год в Хогвартсе будет отложен, пока Министерство не убедится в безопасности подземелий и отсутствии возможной, еще одной такой же твари. Так же уведомлялось, что после экспертизы давно почивший Ужас Слизерина по частям попадет на различные аукционы, но вот про жертв окаменения ничего сказано не было.

Помимо газеты, на придиванном столике Гарри бросил распечатанное письмо Блэка, точнее, свою половину; пришло два листа: один для него, второй для Лина — но пока в одном конверте. Который соизволил быть-таки доставленным. Спустя две недели!

И Гарри не понимал, что со своим нерадивым все-таки крестным делать. Конечно, в первую очередь, он дал прочитать письмо родителям. Даже Лин, на удивление, не отпирался по данному решению. Блэку в доме, что Авенариусов, что Шарпов, пока совсем не доверяли. Да и ответы на ранее поставленные вопросы звучали неубедительно.

Крестины, ладно, Гарри мог со скрипом принять: лучшая подруга-магглорожденная, неожиданное родство с Поттерами (странно, почему Орион Блэк ничего не рассказал своему сыну), желание всё-таки быть частью семьи — отвратительная глупость, но возможная. На все остальные вопросы — «я не знаю». Знал ли Дамблдор об анимагах — «я не знаю». Следил ли за ними еще кто-то — «я не знаю». Разговоры Пожирателей в Азкабане — «расслышал пару слов». Побег оттуда — «на силе духа». Ибис унесет такие ответы, мистер Блэк!

Что беглец написал Лину, Гарри не знал. Только видел, что тот пришел на обед не в добром расположении духа. Можно, конечно, спросить у родителей: они-то читали — но интуиция Гарри требовала дождаться, пока разговор начнет сам Лин.

И случилось это только где-то между супом, хаггисом и кранаханом, к сожалению, приготовленными не Лином.

Он быстро освоил и улучшил местную кухню, настолько потеснив с места семейного шеф-повара отца, что теперь даже Гиппиус, искушенный во всех видах явств, специально стал захаживать в дом Авенариусов на ужины, чтобы полакомиться линиными деликатесами.

И вообще, он сейчас стал выглядеть лучше, чем когда они только встретились: перестал есть мало и быстро, спокойно принимал все назначенные доктором зелья и лекарства (София Аберс занесла список во время очередного визита по поводу переоформления документов) — отец изготовил для Лина стабилизирующий напульсник на давно сломанное запястье.

Корректировке травма уже не поддавалась, а взгляд Лина при слове Костерост надо было видеть. Так что отец три дня вместе с доктором Херби разрабатывал артефакт, чтобы помочь Лину с болью в рабочей руке. А ведь подобное мешало даже в повседневных делах, не то что в колдовстве!

Лин лениво размазывал десерт по креманке:

— Сириус рассказал о моей семье, — он тяжело сглотнул, пытаясь выдавить из себя слова. — Не то чтобы он много знал. Про старейшин — только то, что они были, но не чем они занимались. Про моего деда, маму написал, про брата — чуть больше, про… вообще ничего. — Ясно из-за чего Лин так поник: его отец, Марон Гонт. — Но Сириус пишет, что в моей семье отца любили! Они не встречались, но… — Гарри встрепенулся. Лин наконец-то назвал своего отца отцом. Да, старший Гонт все еще оставался сомнительной личностью, но кровную связь из-за подобного не отрицают. — Я не понимаю, что он делал в доме Поттеров, если там был я!

Отец Гарри потер виски:

— Лин, я понимаю твое замешательство, но то, что ты помнишь, не просто Авада — ее рикошет.

Лин нахмурился и со злостью в голосе процедил:

— Рикошет?

— Свет Авады ярко-зелёный. Это неизменно, как и то, что от нее нет спасения. Но зелено-бирюзовый рикошет — ослабление проклятия минимум вдвое.

Гарри задумался: а откуда вообще взялся рикошет, если по официальной версии Марон Гонт целенаправленно убил Поттеров? В доме Поттеров случилась куча-мала?

Лин обреченно пробормотал:

— Я совсем не понимаю, что произошло в тот день. — С ним были все согласны. — А единственный, кто может хоть что-то разъяснить в Азкабане.

Отец отхлебнул чай:

— Хорошо, что там, а не мертвый.

— Да, «превосходно»! — Лин тут же сменил тему. — И я хотел спросить еще кое-что: кто такие магики?

— Магики — волшебники, в которых пробудилось древнее наследие не человеческих предков, — отец спокойно пояснял. — Считается, что все волшебники — потомки союза людей и магических созданий. По истечении поколений древнее наследие скрылось в глубине наших тел и проявляется лишь у немногих, у магики.

Лин почесал шрам:

— Сириус считает, что вся моя семья — магики: дедушка, мама, брат — поэтому они были… пугающими.

— Я тебя пугаю?

Лин захлопал глазами:

— Нет.

— А Гиппиус?

— Нет.

— Мы оба — маггики. У нас у каждого свое проявление древнего наследия. Мое даровало мне неестественно хорошую память и ловкие руки; у Шарпов издревле проявлялся дар к провидению. Для волшебников, не являющихся магики, мы можем быть пугающими.

Гарри быстро закивал головой:

— Но к этому легко привыкнуть, особенно когда живешь всю жизнь под одной крышей!

Лин воззрился на него:

— Я тебя пугаю?

— Разве только чуть-чуть, — честно признался Гарри. — Твой прямой взгляд не так легко выдержать.

Лин недоумевал:

— То есть я тоже — магики?

Мама поднялась из-за стола, чтобы взять чайник и подлить всем кипятка:

— Ты носитель парселтанга. Ты точно магики.

Отец кивком поблагодарил ее:

— Магики бывают сильными и слабыми. На самом деле, нет никакой классификации — проявление слишком разное, и даже внутри одной семьи наследие неравномерно. Не думай об этом, Лин. Ты ничем не отличаешься от сотен других таких же магики.

— Просто я никогда не сталкивался с тем, чтобы меня боялись, кроме Дурслей. Но с ними отдельная история.

— Как и сказал Гарри, основное воздействие происходит через прямой взгляд. Он вызывает в не-магиках мимолетную оторопь, которую можно даже и не заметить, если не знать подноготную.

— Но Сириус знает и ничего не сказал, когда я смотрел ему в глаза! Даже в этом письме!.. Почему он написал про свою мою семью, но ничего не написал про меня?

Гарри вздохнул про себя, мысленно проклиная Блэка всеми известными ему способами. Только лишний раз Лина разбередил. Правильно мадам Шарп про него говорила: пес и есть пес!

Вступилась мама:

— У меня есть пара версий, но не думаю, что они вам понравятся. — Даже отец навострил уши. — Я сталкивалась с семьями, где о магиках говорить было не принято. Их считали изъяном фамилии и чем-то, что не являлось человеком. — Ну и жуть! — Другая версия — раз уж Блэк у нас такой «бунтарь» — что в его роду были магики, но так как он отрицает все, что с ним связано, считает, что и Лину это знать не обязательно: ведь он — не его предки.

— Вторая выглядит правдоподобнее, — заверил отец.

Лин помотал головой:

— Хорошо. Я спрошу его, что он имел в виду. Но это как-то странно.

Мама фыркнула:

— Он просто до сих пор не повзрослел! Сколько ему лет, сколько лет в Азкабане просидел — а все дите дитем! Вот отсюда и все его проблемы! Не подумал, не разобрался, не стал углубляться в вопрос — сделал, что первое в голову взбредет, и доволен. Сопутствующие проблемы — это не к нему! Характер дурной! Характер!

Мама уже откровенно ругалась. Но Лин вместо того, чтобы обидеться или спорить, лишь весело улыбался, словно услышал что-то смешное. И Гарри это радовало. Блэк пока вправду вызывал только смех.