Шаг назад (гет)

Беллатриса Блэк тихо вздохнула, покусывая губу: досада и смятение переполнили её настолько, что от них больше не получалось отмахиваться, как она делала всю последнюю неделю.

С бала прошло две недели, и по большей части это были одни из лучших дней в её жизни. Они с Гарри стали проводить вместе куда больше времени, сближаясь всё сильнее и просто наслаждаясь этой близостью.

Встречались они как и прежде, предпочитая уединённые уголки людным местам: хоть теперь весь замок и знал о них, оба оставались скрытными людьми и предпочитали быть только вдвоём. Но как бы прекрасно всё ни складывалось, девушку кое-что тревожило. Точнее, что-то беспокоило юношу, не выходившего у неё из мыслей, а это, в свою очередь, вызывало тревогу и у неё.

Она совершенно не понимала, что могло сделать Гарри таким. Нельзя сказать, чтобы неладное бросалось в глаза, но Беллатриса отличалась редкой наблюдательностью и подмечала малейшие перемены в его настроении и повадках. Почти всегда он оставался собой — привычно спокойным и довольным, — но временами она мельком замечала в нём кого-то потерянного, витающего где-то не здесь и явно скрывающего тайны.

Сомневаться в том, какой он человек, не приходилось — в этом она убеждалась не раз. Но чем дольше она размышляла над своими сомнениями, тем отчетливее кое-что понимала. Мысли эти подкрадывались исподволь: пусть она и видела, каким мужчиной он становится, о нём самом она не знала почти ничего. Это пугало, и Беллатриса невольно ловила себя на мысли, что влюбляется в совершенно чужого человека.

Замечать это она начала лишь после бала, когда они стали проводить вместе больше времени и подолгу разговаривать обо всём. Казалось, он искренне стремился узнать о ней всё: с живым интересом слушал о её жизни, её мечтах и о тех, кто был ей дорог. Но стоило ролям перемениться, как от желания приоткрыть душу не оставалось и следа, а всё его любопытство как отрезало.

Стоило ей спросить о его жизни до Хогвартса, как на его лице внезапно — пусть лишь на мгновение — проступало острое чувство вины, после чего он отмахивался от расспросов как от чего-то неважного. Поначалу она решила, будто он просто куда застенчивее, чем казался, но вскоре стало ясно: он не мог или не хотел делиться прошлым, хотя по нему постоянно было видно, как он разрывается изнутри.

Она снова вздохнула и в досаде покачала головой.

Ей казалось, что их отношения стремительно становятся односторонними. Обычно она и сама держалась настороже, но сейчас делала над собой искреннее усилие, открываясь юноше и позволяя себе быть перед ним уязвимой. Вот только вера в то, что он готов ответить тем же, почти угасла, и Беллатриса уже сомневалась, благоразумно ли было позволять себе рассказывать так много.

Было больно чувствовать, будто эти отношения стали делом её одной; больно, что он не может доверять ей так же, как она доверяет ему, и кажется не готовым — или не способным — ответить тем же.

Что-то должно было измениться, и скоро: Беллатриса Блэк терпеть не могла чувствовать себя настолько беззащитной, к тому же это начинало разбивать ей сердце — чего она допустить не могла.

Она печально улыбнулась, когда к ней пришла ещё одна мысль.

Либо Гарри начнёт вкладывать в них столько же сил, сколько она, либо придётся положить всему конец — и от этой мысли сердце тоскливо обрывалось куда-то вниз.

Она вытерла глаза, привычным усилием загнала чувства вглубь, вернув на лицо бесстрастную маску, развернула лист пергамента и принялась писать.

Так или иначе, с этим придётся разобраться.

* * *

Две недели, прошедшие после бала, Гарри прожил в непрестанной смене чувств. В основном его терзали тревога, растерянность и вина, хотя по большей части он всё же чувствовал себя счастливым — что лишь добавляло путаницы. Весь этот душевный разлад поначалу казался лишь едва заметным подводным течением, от которого легко удавалось отмахнуться, но очень быстро превратился в нечто куда более властное, изнуряющее и в конечном счёте очевидное.

Между ним и Беллатрисой всё складывалось так хорошо, однако он попросту недооценил, какой близости и открытости требуют настоящие отношения. При любых иных обстоятельствах это не стало бы помехой, особенно с учётом того, насколько дорога ему сделалась девушка, но в сложившемся положении он разрывался на части. Гарри испытывал то, чего никогда прежде не знал и от себя не ожидал, но корень бед крылся не в этом. Эта сомнительная честь принадлежала ему самому — тому, как он здесь оказался и ради чего.

Внутренний разлад. Только так можно было описать то, с чем он столкнулся, и за положение, в котором он очутился, оставалось в очередной раз сказать спасибо собственной наивности в делах сердечных.

Конечно, девушки и раньше порой казались ему привлекательными — то благоговение, с которым он смотрел на Чжоу Чанг, вполне могло это подтвердить. Но помимо чисто эстетического восхищения противоположным полом, ему не хватало опыта настоящей близости — той подлинной душевной близости, когда начинаешь узнавать девушку целиком, и внешне, и изнутри. Чжоу была красива, в этом он нисколько не сомневался, но чувства к Беллатрисе не шли ни в какое сравнение даже на самом простом уровне. Она была прекрасна и лицом, и душой — ещё один повод для растерянности подростка, но именно этого он без всяких сомнений желал всё сильнее и сильнее. И как бы сильно ни тянуло его к Чжоу, то увлечение можно было сравнить лишь с лёгким шёпотом на ветру рядом с тем, что творила с ним Беллатриса. Шёпот, которым была Чжоу, не значил ничего перед ветром по имени Беллатриса, и от этой мысли Гарри тяжело, с досадой вздохнул, вновь возвращаясь к своему безвыходному положению.

Он устало потёр глаза и вышел из Выручай-комнаты, оставив за собой куда больше разрушений, чем обычно.

Дело было в том, что Гарри Поттера отправили сюда с определённой целью, и этой целью был Том Марволо Риддл, а вовсе не Беллатриса Блэк — как бы больно ни ранила эта мысль.

Он покачал головой и поморщился от этой мысли; накатившая волна тоски заставила его замедлить шаг по пути в гостиную факультета.

Ещё несколько мгновений горьких раздумий — и эта тоска поглотила его целиком.

Суть же сводилась к тому, что как бы он сам ни сближался с девушкой, она на самом деле ничего о нём не знала — и никогда не сможет узнать. Эта мысль наполняла его ужасом и новой болью, застрявшей в груди тяжёлым грузом, — болью, которая словно умоляла его не отказываться от того, чего он, как знал наверняка, желал в эту минуту больше всего на свете.

Печальная улыбка тронула его губы при мысли о девушке и о том, как терпелива она с ним была. Пусть во всём, что касалось противоположного пола, он и оставался наивен, но взгляд, который она бросала на него всякий раз, когда он пресекал любые попытки расспросить о его прошлом, Гарри замечал прекрасно. Точно так же на него смотрела Гермиона, стоило в разговоре всплыть теме Дурслей: взгляд, полный любопытства и жажды узнать больше, — взгляд, от которого Гарри научился ловко уворачиваться.

Но с Беллатрисой всё ощущалось иначе. Ему было совестно уходить от этого взгляда, он отчаянно хотел открыться ей — но что он мог сказать?

Вся его жизнь была чередой сплошных бедствий, но в его собственном времени она хотя бы подтверждалась фактами и казалась правдоподобной. Как он мог приоткрыть хотя бы самую малую часть того балагана, в который превратилась его судьба, и рассчитывать, что она поймёт или вообще поверит его словам?

Он снова потёр глаза, размышляя над собственными вопросами.

Правда заключалась в том, что он попросту не мог. А даже если бы и смог, она бы ничего не поняла — в конце концов, ей было всего шестнадцать лет. И более того: он хотел уберечь её от безумия, которое неизменно притягивала его жизнь — как прошлая, так и настоящая, — как бы сильно ни желал видеть её в своём будущем.

Больше всего ему хотелось врезать себе за эту наивность, но при сложившемся раскладе он лишь проклял собственную логику и зашагал дальше.

Вот только Гарри Поттеру вскоре предстояло узнать, что в делах сердечных логике не место, — и этот урок он не забудет никогда. Он ещё горько пожалеет о том дне, когда недооценил собственное сердце и сердце волшебницы с фиалковыми глазами.

Вскоре он добрался до спальни, где безмятежно спали остальные мародёры, но его мысли были заняты другим. Нет, всё его внимание тут же привлекла сова, застучавшая в окно в то самое мгновение, когда он переступил порог.

Нахмурившись, он впустил птицу, избавил её от ноши и угостил лакомством. Развернув крошечное послание, Гарри нахмурился ещё сильнее. Записка была простой и краткой:

Гарри,

Наше обычное место, 20:00

Целую, Б.

То, что Беллатриса написала ему такую записку, выглядело странно. Они встречались регулярно, и до сих пор нужды в подобных посланиях не возникало. Дни и часы их встреч стали чем-то вроде негласного соглашения, и сегодняшние восемь вечера как раз были одним из них.

Он покачал головой и тихо вздохнул.

Очевидно, девушка позвала его неспроста, но истинная причина от юноши ускользала.

Как бы там ни было, скоро он непременно всё узнает.

* * *

Миллисент Бэгнолд сидела за массивным дубовым столом в своём кабинете, дожидаясь, пока Симеон Джонс присоединится к ней и Аластору Грюму. Грюм, как всегда, стоял у дальней стены, привалившись к ней спиной, — оттуда просматривалась вся комната.

После нападения на Хогсмид, едва не обернувшегося трагедией, дела у министра шли сравнительно спокойно, и этот покой пришёлся очень кстати. Похоже, новоявленный Тёмный Лорд пока затаился, дав женщине передышку и возможность сосредоточиться на других обязанностях, которых на её посту хватало.

Сегодня такой обязанностью стало окончательное обсуждение того, кто представит Великобританию на предстоящем чемпионате Европы, — этот вопрос висел над ней тяжким грузом со дня злополучной гибели Антонина Долохова. Но сегодня этой головной боли должен был прийти конец. Отбор нового чемпиона затянулся дольше, чем она рассчитывала; это её не радовало, хотя в Симеоне и его людях она нисколько не сомневалась. Зато выбор кандидата наконец заставил бы Дуэльный комитет отстать от неё. В последние дни они настойчиво требовали назвать имя представителя, и это давление уже порядком действовало ей на нервы.

От размышлений её отвлёк отчётливый стук в дверь.

— Войдите, — отозвалась она.

Вошёл Симеон Джонс со стопкой пергаментов в руках. Кивнув в знак приветствия Грюму, он сел напротив начальницы.

— Ну что, Джонс, кандидат есть? — с лёгким нетерпением спросила Бэгнолд.

Симеон глубоко выдохнул:

— Есть, — подтвердил он с некоторой нерешительностью.

Бэгнолд лишь вскинула бровь, побуждая его продолжать.

— У нас было шесть кандидатур, — официально начал он, качнув зажатыми в руке пергаментами. — Дело в том, что дальше первого раунда пройдёт только один. — Он вздохнул.

— Чувствую, здесь есть какое-то «но», — нахмурилась министр.

— Поттер — чертовски сильный волшебник, тут спору нет, но он не дуэлянт. Он явно не проходил формального обучения этому спорту.

Министр нахмурилась ещё сильнее.

— Что именно вы хотите сказать, мистер Джонс?

Тот снова вздохнул и покачал головой.

— Я поговорил и с Амелией, и с Серым Плащом, чтобы узнать их мнение, но всё закончилось спором, кому из них двоих вербовать парня, — объяснил он, качая головой. — Серый Плащ поклялся: если б он не знал наверняка, что никогда не встречал мальчишку, то решил бы, будто натаскивал его сам.

— Так в чём проблема? — процедила Бэгнолд.

— Поттер не дуэлянт, он боец, — ответил Симеон.

Грюм понимающе кивнул, а Бэгнолд раздражённо фыркнула.

— Госпожа министр, Поттера явно учили сражаться без всяких рамок и правил. И правила могут его погубить, потому что они неизбежно наложат ограничения на то, что он может и чего не может делать.

Бэгнолд наконец понимающе кивнула.

— И что вы порекомендуете, мистер Джонс?

Симеон перевёл взгляд с министра на ветерана-аврора, словно сам до конца не веря собственным выводам.

— Дело в том, что Поттер с огромным отрывом лучший из всех, кто у нас есть. Чёрт возьми, парень, наверное, и старика Дамблдора заставил бы попотеть, а остальные пятеро в сравнении с ним никуда не годятся, — заключил он.

— Значит, Поттер? — вставил Грюм.

Симеон кивнул.

— Он действует не по канонам и разозлит уйму традиционалистов, которые ждут строгого соблюдения всех формальностей, но если мы хотим сохранить хоть какой-то шанс на победу, нам нужен именно он, — твёрдо отозвался Джонс.

Бэгнолд слегка поморщилась.

Формальности были важнейшей частью турнира, и от участников ждали их строгого соблюдения. Если допустить подобное, Великобритания станет всеобщим посмешищем.

— Время у нас ещё есть. Разве нельзя его обучить?

Симеон лишь пожал плечами.

— Попробовать придётся.

— А если он откажется? — снова вставил Грюм.

Бэгнолд и Джонс обменялись встревоженными взглядами, и министр снова нахмурилась.

— С какой стати ему отказываться? Это же честь.

— Так-то оно так, но совсем недавно вы пытались арестовать его с друзьями за убийство, — напомнил аврор.

Бэгнолд закрыла глаза и потёрла переносицу.

— Думаете, он станет упрямиться? — спросила она.

Теперь пришла очередь Грюма пожимать плечами. Он знал о мальчишке не больше неё, но во время их прошлой встречи с министром парень держался более чем уверенно.

— Главное — не недооценивать парня. В худшем случае, я уверен, он согласится на компромисс: не будь у него вовсе никакого интереса, он бы изначально сюда не пришёл, — проворчал он.

Бэгнолд вздохнула, чувствуя, что за услуги Гарри Поттера в том или ином виде почти наверняка придётся дорого заплатить.

— Отправьте ему приглашение на встречу. Нам нужно хотя бы обсудить обучение, чтобы он мог соблюдать эти формальности, — сдалась наконец она.

* * *

Выбравшись из-за портрета Толстой Дамы, Гарри мельком взглянул на карту и направился в класс на третьем этаже, который они с Беллатрисой облюбовали для себя. Казалось, после бала слизеринцы просто решили, что никого за пределами их круга не существует: пока что они держались подчеркнуто обособленно, и замку этот долгожданный покой пошёл только на пользу. Впрочем, Гарри глупцом не был и понимал, что затишье временно, а потому приглядывал за ними ещё пристальнее. По опыту он знал: такие периоды — не более чем затишье перед бурей, и не собирался дать застать себя врасплох, как случалось в прошлом уже слишком часто.

Он вошёл в класс и по уже привычному обыкновению заключил девушку в объятия, нежно поцеловав в губы.

Ответный поцелуй был таким же тёплым и искренним, как и все их прежние поцелуи, но в последовавшей за ним улыбке и сжатии руки сквозила неуверенность — лёгкое замешательство и даже тень печали.

Гарри озадаченно нахмурился, сел и вгляделся в Беллатрису повнимательнее, замечая, что сомнение никуда не исчезло.

— Что такое? Что-то случилось?

Впервые на его памяти она не находила слов, хотя глаза её говорили о многом.

Он поднялся со стула и взял её за руки, чувствуя, как накатывает тревога.

— Ты же знаешь, что можешь поговорить со мной обо всём на свете?

Беллатриса прикусила нижнюю губу и лишь затем взяла себя в руки.

— Правда могу? — спросила она едва слышным шёпотом.

Гарри слегка нахмурился, но кивнул, а Беллатриса высвободила руки и отвернулась.

— Я просто запуталась и… сама толком не знаю, — выговорила она наконец.

— В чём запуталась? — спросил Гарри, с каждой секундой теряясь всё сильнее.

Беллатриса снова повернулась к нему и слабо, печально улыбнулась.

— Я хочу узнать тебя, Гарри.

Он нахмурился ещё сильнее, окончательно сбитый с толку.

— Ты же знаешь меня.

Беллатриса тихо покачала головой.

— Всё, что я знаю, — это парень, который появился из ниоткуда в прошлом году и перевернул мою жизнь; могущественный волшебник, способный на вещи, которые большинство назовёт невероятными; самый милый, самый нежный человек из всех, кого я встречала, — начала она. — Я знаю, каким готовым защищать, бескорыстным и даже устрашающим ты можешь быть, когда приходится. Но тебя самого я не знаю, Гарри.

У Гарри всё оборвалось внутри, разлилась сосущая тревога, но прежде чем он успел хоть что-то ответить, Беллатриса продолжила:

— В тебе всё идеально. Но такими не рождаются.

Гарри с пониманием кивнул.

— Что ты хочешь узнать?

— Всё, Гарри. Я хочу знать, что сделало тебя таким, хочу знать, чем ты дышишь. Я просто хочу знать тебя так же, как ты знаешь меня, — закончила она с почти отчаянной мольбой.

Гарри снова взял её за руки.

— Ты знаешь меня, — заверил он её.

Беллатриса покачала головой.

— Я знаю тебя, но ничего о тебе, — возразила она. — Я понимаю, что ты скрытный человек, но разве я не доказала, что мне можно доверять?

Гарри вздохнул и запустил руку в волосы.

— Прошло-то всего пара недель, — попытался возразить он.

— Нет, — отрезала Беллатриса. — Всё началось ещё с того дня, когда нас поставили в пару на Защите. Знаю, между нами не всегда всё было гладко, но это чувство жило с самого начала, и ты знаешь это не хуже меня.

И спорить с этим Гарри не мог. Пусть между ними бывали и взлёты, и падения, что-то их связывало всегда, и каждый доказал это по-своему. Гарри сражался за неё и её семью без всяких истинных обязательств, а Беллатриса прощала его и охотно шла ему навстречу.

— Я рассказала тебе о себе всё, что только можно. Неужели ты не можешь сделать то же самое?

Гарри встретил её взгляд и прочёл в нём мольбу, но, как ни хотелось заговорить, слова застревали в горле. Дело было вовсе не в недоверии — просто впервые в жизни он до ужаса боялся оттолкнуть человека. Правда заключалась в том, что он не верил, будто она сможет понять его, понять пройденный им путь или хотя бы просто поверить. В его историю было невероятно трудно поверить, и он даже не знал, с чего начать.

— Я просто не хочу, чтобы между нами были секреты. Я видела такое: как бы дорог тебе ни был человек, это всё разрушает — посмотри на моих родителей, — снова попыталась она.

Тяжёлый, давящий узел в животе Гарри затянулся вдвое сильнее, и он покачал головой. Он попросту не знал, что делать, но рассказать правду не мог. Не сейчас.

— Не могу, — прошептал он, и та же мольба, что прежде читалась в её глазах, теперь отразилась в его собственных.

Беллатриса сглотнула и кивнула, затем подошла ближе и нежно поцеловала его в щёку.

— Прости, Гарри. Знаю, это кажется эгоистичным, но мне нужно нечто большее. Я правда думала, что ты сможешь мне довериться.

С этими словами она повернулась и вышла из комнаты, оставив Гарри Поттера в одиночестве собирать осколки вновь разбитого сердца.

Всё было слишком похоже на ту ночь, когда в своём времени он потерял Сириуса, и отреагировал он точно так же. Ему было больно и горько, гнев рвался наружу. Не раздумывая ни секунды, он помчался по коридорам на седьмой этаж, в Выручай-комнату — выплеснуть ярость.

Когда гнев схлынул, он просто проглотил чувства — в точности так же, как поступил в ту ночь, — оставив внутри лишь гулкую пустоту и сосредоточенность на одной цели: покончить с Томом Марволо Риддлом. Любыми средствами.

Возможность сделать шаг вперёд подвернулась после бессонной ночи: из Министерства пришло письмо, где его объявляли представителем Великобритании на предстоящем чемпионате — при условии, что он выполнит определённые требования.

Эта строчка заставила его нахмуриться, однако губы искривились в хищной усмешке, едва он понял: вести переговоры предстоит с самим министром. И Гарри ничуть не сомневался, что выйдет из её кабинета именно с тем, чего добивался. Если у них найдутся лишние требования к нему, что ж — у него самого есть список условий, с которыми им придётся считаться.

* * *

Два дня спустя Гарри сидел в кабинете министра — вместе с самой хозяйкой, Симеоном Джонсом и, как ни странно, Аластором Грюмом, чьё присутствие, впрочем, лишним не было.

Последние пару дней для подростка в лучшем случае можно было назвать тяжёлыми. Хотя он довольно успешно заглушал в себе боль и давал ей выход, когда требовалось, она никуда не исчезла, и Гарри знал: окружающие замечают перемену в его поведении. Вымучивать улыбку почти не получалось, а то, что он вовсе перестал смеяться, не на шутку встревожило окружающих — особенно Джеймса. Гарри радовался хотя бы тому, что тот не пытался выведать, в чём дело, и не лез с расспросами, хотя и ловил на себе его понимающую, обеспокоенную улыбку.

По правде говоря, Гарри чувствовал себя раздавленным, злым и надломленным, и винить на этот раз мог лишь самого себя — поистине горькое зелье, которое теперь приходилось глотать. Всю прежнюю жизнь он мог обращать терзавшую его боль на других, но не теперь. На сей раз Гарри Джеймсу Поттеру достаточно было взглянуть в зеркало, чтобы увидеть виновника собственных несчастий. Но куда сильнее его собственной боли ранила мысль о ведьме, которая не выходила из головы, — рана совершенно иная, с которой он просто не знал как совладать. Их единственная встреча после «той ночи» свелась к мимолётному взгляду на бесстрастную маску, застывшую на её лице, — маску, сказавшую куда больше, чем могла бы выразить терзавшая обоих агония. Беллатриса была разбита точно так же, как и он, Гарри это знал, и от этой мысли становилось лишь хуже. Последние пару дней он проклинал свою судьбу и само своё существование, одновременно не желая ничего сильнее, чем прижать её к себе, вымолить прощение за собственную глупость и исцелить обоих — хоть и считал это совершенно невозможным.

Впрочем, вместо того чтобы упиваться жалостью к себе, Гарри обратил эти чувства в топливо, подстёгивая себя обрушить всю ярость на Тома Риддла и тех, кто пойдёт за ним следом. Тренировки теперь превратились в сплошной вихрь бешенства: мысль о том, от чего ему пришлось отказаться, не отпускала ни на секунду, пока он метал заклятие за заклятием, разнося манекен за манекеном магией такой силы, что Выручай-комната содрогалась до самого основания.

Вот и сегодня утром Гарри основательно потренировался, чтобы держаться на встрече как можно сдержаннее: он понимал, что для достижения цели должен выглядеть взрослым и рассудительным. Он прокашлялся и только потом обратился к сидевшей напротив женщине. Та явно изо всех сил старалась прочесть его, но безуспешно натыкалась на непроницаемое, стоическое выражение его лица.

— Судя по вашему письму, чтобы получить возможность участвовать в состязаниях, я должен выполнить ряд требований. Не поясните ли, каких именно? — спросил он, небрежно откинувшись на спинку кресла.

Бэгнолд переглянулась с Джонсом и кивнула ему, разрешая продолжить.

— Мистер Поттер, какую официальную подготовку по дуэльному искусству вы прошли?

— Никакой.

Джонс понимающе кивнул.

— И какую же подготовку ты вообще прошёл, парень? — вмешался Грюм.

— Я не вправе вдаваться в подробности, — начал Гарри и поднял ладонь, упреждая любые возражения. — Но мистеру Джонсу я продемонстрировал, на что способен, и уверяю вас: это далеко не всё.

Джонс чуть ли не комично вскинул брови.

— Своим мастерством вы меня более чем впечатлили, мистер Поттер. Наше единственное сомнение связано лишь с тем, что на официальной арене мы обязаны соблюдать определённый протокол.

С этими словами он достал довольно толстую книгу и протянул её юноше. Тот нахмурился, прочитав название:

«Искусство и этикет дуэли»

Таркин Меллор

— Как видите, предстоит проделать немалую работу: всё далеко не так просто, как обычная победа над соперником, — без особой нужды заметил Джонс.

Гарри испытывал всё большую неловкость, листая книгу и вникая в то, чего от него будут ждать, пока на его лице наконец не проступило неприкрытое отвращение.

— Нет, мне это совершенно не интересно, — решил он, поднимаясь с кресла.

Гарри положил книгу на стол и повернулся к выходу.

Он уже взялся за дверную ручку, когда министр наконец заговорила — и в её голосе отчётливо прозвучало отчаяние. Гарри усмехнулся: попалась.

— Постойте, мистер Поттер! Мы поможем вам со всеми этими тонкостями.

Он вернул лицу невозмутимое выражение и повернулся обратно к троице. Двое выглядели встревоженными, а Грюм смотрел на него задумчивым взглядом.

Гарри покачал головой.

— Даже с вашей помощью работы слишком много, и это отнимет время, которое я тратить не намерен.

— Чего ты хочешь, парень? — спросил Грюм, явно поняв намёк.

У Аластора не было времени на утомительные политические игры. Сам он предпочитал говорить начистоту и по опыту общения с младшим Поттером знал, что тот ценит то же самое.

Гарри снова усмехнулся аврору и лишь затем ответил:

— Когда я защитил сокурсников в Хогсмиде, вы все дружно попытались меня очернить. Мне нужны гарантии, что это не повторится, если я снова окажусь в похожей ситуации.

Грюм озадаченно нахмурился: он понимал, что одним этим дело не ограничивается.

— И?

Гарри прищурился, впрочем, отдавая должное проницательности Грюма. Тот явно поднялся по службе в аврорате не благодаря глупости.

— По правде говоря, аврор Грюм, единственная причина, по которой я вообще вернулся, — это желание защитить свою семью от того, что творится там, снаружи.

— Защитить от чего, мистер Поттер? — вмешалась Бэгнолд.

— Вы прекрасно знаете от чего: от Волдеморта и его движения.

Министр и Джонс поморщились — и от резкости его тона, и от того, с какой лёгкостью он произнёс это имя.

— Этот человек — не более чем помеха, с которой мы разбираемся, — заверила министр.

Гарри раздражённо покачал головой.

— Помеха, которая уже убила ни в чём не повинных мужчин, женщин и детей в Хогсмиде и натравила орду дементоров на Косой переулок? — парировал Гарри. — Он куда опаснее простой помехи, и вы прекрасно это знаете. Он террорист, который пытается захватить власть любыми возможными средствами.

— Ты, я погляжу, подозрительно хорошо осведомлён о его замыслах, — прорычал Грюм, и в голосе его отчётливо прозвучало обвинение.

— Особого ума не надо, чтобы сложить два и два, когда в школе учатся дети из тёмных семейств, которые рта не закрывают о грядущей революции, — ответил Гарри.

Грюм кивнул.

— Он использует древние и чистокровные семьи, чтобы продвигать свои интересы, это же очевидно. И выгоду из этого извлечёт только он сам, — продолжил Гарри.

Министр Бэгнолд с явной досадой вздохнула.

— Как бы я ни была с вами согласна, мистер Поттер, у нас связаны руки: мы не можем доказать, что он хоть как-то причастен к нападениям, а единственное, в чём замечены его сторонники, — это изменение законов и поправки через Визенгамот.

— Я в политику не лезу, но там скоро всё изменится, это я вам гарантирую, — пообещал Гарри, сделав более чем прозрачный намёк.

Бэгнолд заметно вскинула брови и даже с некоторым облегчением подумала о том, что тёмные семейства наконец-то встретят отпор. Если она правильно поняла намёк, кое-кто собирался взять на себя куда более активную политическую роль — мысль, которая одновременно и тревожила её, и воодушевляла.

— Всё это хорошо, мистер Поттер, но чего конкретно вы хотите?

Гарри вздохнул, чувствуя накатывающее раздражение. Больше всего на свете ему хотелось потребовать права первым добраться до Риддла, когда тот выйдет из тени, но сейчас это лишь породило бы массу вопросов, на которые он не мог и не хотел отвечать. Он понимал: свои карты нужно разыгрывать предельно осторожно и начать с выстраивания доверительных отношений с министром.

— Мне не нравится происходящее сейчас и то, к чему всё идёт, — дипломатично начал он. — Я лишь хочу гарантий, что история с Хогсмидом не повторится, и вы со своими аврорами не попытаетесь упечь меня в Азкабан, если я стану защищать себя и тех, кто мне дорог, любыми необходимыми средствами. А уж в том, что я стану защищаться, можете не сомневаться.

— Мы не можем просто позволить вам убивать людей, мистер Поттер.

— У меня нет такого желания, но если появится угроза мне или моей семье, я пойду на это.

Грюм окинул его оценивающим взглядом и невольно проникся к юноше уважением. Парень вёл чертовски опасную игру, невероятно рискованную.

— Извини нас на минутку, парень, — сказал Грюм. — Кажется, нам нужно поговорить без свидетелей.

С этими словами аврор накрыл себя и обоих спутников куполом приватности.

— Похоже, парень крепко прижал нас к стенке, — проворчал Грюм, хотя в его голосе явно слышались нотки веселья.

— Он понимает, что на чемпионате без него нам не обойтись, — вставил Джонс.

Бэгнолд покачала головой.

— Мы не можем пойти у него на поводу! Да что вообще люди?..

Грюм пожал плечами.

— Парень в любом случае сделает то, что задумал, но, возможно, у Альбуса была дельная мысль, когда я говорил с ним о Поттере.

Бэгнолд нахмурилась, но жестом велела продолжать.

— Он сказал, нам выгоднее всего использовать его, и я согласен. Он молод, но лишние проблемы нам ни к чему. Вы сами видели, на что он способен в Хогсмиде, так что лучше держать это под контролем и иметь его на нашей стороне.

— Согласен, — вставил Джонс. — Я сам видел, на что он способен, и он нам действительно нужен. Остальным и надеяться нечего стать хотя бы вполовину такими волшебниками, каким он уже стал.

Бэгнолд вздохнула ещё раз, но неохотно кивнула, уступая.

— Мне всё это совершенно не нравится, — повторила она.

— Мне тоже, но и Боунс, и Серый плащ, похоже, считают, что его уже стоит взять на службу, — заметил Грюм.

— Вы же не всерьёз! — фыркнула Бэгнолд.

— Парню ещё год надо доучиваться в школе, так что на службу мы его взять не можем, но подготовить — вполне. А пристроить его к нам неофициально — лучший способ держать его под присмотром, — объяснил Грюм.

Бэгнолд с пониманием кивнула, и Грюм снял окружавший их купол.

— Ладно, парень, мы тут придумали кое-что к всеобщей выгоде, — объяснил Грюм. — Если ты будешь соревноваться и выучишь всё необходимое, мы готовы предложить тебе нечто вроде практической стажировки в Отделе магического правопорядка.

Гарри нахмурился, но ждал продолжения.

— Тебе ещё предстоит окончить школу, но, уверен, с Альбусом мы договоримся, чтобы при необходимости привлекать тебя к делу, — пояснил он, многозначительно усмехнувшись подростку. — Но начнётся это не раньше твоего совершеннолетия.

Гарри с пониманием кивнул.

Он понимал, что сейчас его просто пытаются задобрить, и от их так называемой стажировки многого не ждал, однако это был способ войти в систему и начать выстраивать хоть какие-то отношения с теми, с кем он никак не мог позволить себе оказаться по разные стороны. Гарри хотел от сделки большего, но пока мог согласиться и на это — до тех пор, пока события по-настоящему не наберут обороты. К тому же появлялась возможность доказать свою полезность и показать, на что он способен.

— Так когда мы начнём? — спросил он, с неприязнью покосившись на лежащую на столе книгу.

* * *

Джеймс Поттер смотрел, как Гарри влезает через проём с портретом — за последние две недели, наверное, уже в двенадцатый раз. На лице парня застыли беспросветная тоска и изнеможение. Впрочем, как обычно, это длилось лишь долю секунды, после чего лицо снова превратилось в бесстрастную маску: он пересёк гостиную факультета, коротко кивнул друзьям и зашагал вверх по лестнице, в спальню.

Джеймс покачал головой и тяжело вздохнул. Парня явно что-то тяготило, и Джеймс отлично понимал, что именно. Но Гарри оставался верен себе и ни единой живой душе не обмолвился о том, почему ему так паршиво. Даже известие о том, что его выбрали чемпионом Великобритании, едва вызвало у него хотя бы тень улыбки, и с каждым днём тревога старшего Поттера лишь росла.

Приняв решение, Джеймс поднялся с кресла, собираясь начистоту поговорить с парнем. Гарри должен был понять: он больше не один и рядом есть люди, к которым всегда можно обратиться.

— Ты куда, Сохатый? — спросил Сириус, оторвав взгляд от журнала по квиддичу.

— Поговорить с Гарри.

— Хочешь, мы с тобой?

Джеймс покачал головой.

— Нет, сомневаюсь, что он и со мной станет разговаривать. Сам знаешь, какой он.

Сириус понимающе кивнул.

— А я думал, он психовал из-за экзаменов, но они же закончились ещё на прошлой неделе, — вставил Питер.

— Что бы там ни было, сейчас выясню.

Он пересёк гостиную факультета, поднимаясь вслед за Гарри, дошёл до двери в их спальню и толкнул её. Из ванной доносился шум душа; Джеймс сел на свою кровать и стал ждать.

Минут через десять Гарри вышел из ванной и направился к своей постели, даже не заметив Джеймса.

— Ну и что тебя грызёт, Гарри? — спросил Джеймс, отчего ничего не подозревавший парень чуть не подскочил от неожиданности.

Услышав его голос, Гарри инстинктивно вскинул палочку, скользнувшую в ладонь, и направил прямо на Джеймса, но тут же убрал её обратно в кобуру, сообразив, кто перед ним.

— Ничего, всё в порядке, — соврал он совершенно неубедительно.

Джеймс подошёл, сел рядом с ним и ободряюще положил руку ему на плечо.

— Я знаю, ты скрытный человек, Гарри, но тебя явно что-то мучит. Я просто беспокоюсь, вот и всё. Мы все беспокоимся.

Гарри слабо улыбнулся в ответ, но промолчал.

— Сейчас есть люди, которым ты дорог. Семья ведь для того и нужна — чтобы помочь склеить всё заново, когда жизнь летит к чертям, — попытался достучаться до него Джеймс.

Во взгляде Гарри мелькнула тёплая благодарность. Он поднялся с постели и принялся мерить комнату шагами, нервно запустив пятерню в волосы.

— Беллатриса меня бросила, — признался он едва слышным шёпотом.

Джеймс в недоумении нахмурился.

— Значит, ты сморозил какую-то глупость или жутко её обидел, — рассудил он.

Гарри и сам поморщился; на его лице отразились обида и досада.

— На пустом месте она бы так не поступила. На балу все видели, как сильно вы друг другом дорожите, — заметил Джеймс.

Гарри обречённо вздохнул и кивнул.

— Она хочет узнать обо мне всё. А я не могу ей врать, — ответил он.

Джеймс снова нахмурился.

— И в чём же тут проблема?

— Ну не могу же я всё ей выложить! Не скажу же я просто: «Привет, Белла, я Гарри Поттер, и я рожусь только через несколько лет».

Джеймс усмехнулся.

— Ну, если подать это так, то пожалуй.

— Значит, понимаешь, в чём дело.

Джеймс снова покачал головой.

— Не особо. — Он пожал плечами.

Гарри нахмурился и уже собирался возразить, но Джеймс перебил его:

— Ты здесь уже почти год, и мы оба знаем, что назад пути нет.

— Знаю.

Джеймс поднялся и положил руку ему на плечо.

— Ты ей доверяешь?

Гарри кивнул.

— Тогда ты должен ей рассказать. Легко не будет, но, видит Мерлин, Гарри, на тебя же больно смотреть! А рядом с ней ты по-настоящему счастлив — счастливее, чем я когда-либо тебя видел.

— Всё не так просто.

— Как раз просто! Мы же уже говорили о том, чтобы открыться Сириусу. Нельзя всю оставшуюся жизнь держать всё это в тайне ото всех. Чёрт, да мне самому-то тяжело с этим грузом, — горячо возразил Джеймс.

— А если она не поймёт?

— Думаю, поймёт. А если она дорожит тобой хотя бы наполовину так же сильно, как ты ею, всё это вообще будет не важно.

Гарри покачал головой.

— Мне страшно, — признался он. — Что, если она возненавидит меня? Или решит, что я всё это время ей лгал?

— А ты лгал?

— Нет, — без колебаний ответил Гарри.

— Тогда тебе не о чем беспокоиться. А в худшем случае всегда можно применить к ней Обливиэйт, — усмехнулся Джеймс.

— Я не стану применять к ней Обливиэйт.

— Тогда сделай так, чтобы она поняла.

Гарри молча смотрел на него, раздираемый сотнями сомнений.

— Если ты этого не сделаешь, будешь жалеть сильнее всего на свете. А даже если всё пойдёт скверно, ты хотя бы попытался, — подчеркнул Джеймс.

Гарри прикрыл глаза, обдумывая услышанное. Он тосковал по девушке сильнее, чем когда-либо мог вообразить, и больше всего на свете хотел, чтобы всё вернулось на свои места — или стало ещё лучше, без этой висящей над ними тайны.

— Ты любишь её? — прямо спросил Джеймс.

— Я не знаю, что это такое.

От этих слов у Джеймса болезненно сжалось сердце.

— А каково тебе будет, если она навсегда исчезнет из твоей жизни, вы больше никогда не увидитесь, а ты даже не попытался всё наладить?

От этой мысли внутри всё скрутило узлом. В груди осел тяжкий груз, и всё же внутри осталась странная пустота и чувство глубокого надлома.

Гарри открыл глаза, и Джеймс ясно увидел, какую боль причиняли ему эти мысли.

— Я должен ей сказать, — прошептал он.

Джеймс улыбнулся.

— Тогда какого чёрта ты стоишь тут и болтаешь со мной? БЕГИ!

Гарри среагировал мгновенно и с решительным видом вылетел из комнаты.

— Мой мальчик, — прошептал Джеймс, и его губы тронула светлая, гордая улыбка.

* * *

Выскочив из спальни, он в рекордные сроки пересёк гостиную факультета, вылетел через портретный проём и только тут понял, что понятия не имеет, где Беллатриса, не говоря уже о том, что ей сказать. Если быть честным с собой, Гарри даже не знал, захочет ли она вообще с ним разговаривать после того, как он себя повёл. Пришлось остановиться на миг, чтобы перевести дух, по возможности прояснить мысли и решить, что делать дальше. Успокоиться отчасти удалось, но гнетущая спешка и отчаянное желание поговорить с ней никуда не делись.

Глубоко вздохнув и пытаясь унять дрожь в руке, он достал из кармана карту и активировал её. На губах мелькнула слабая улыбка, когда он отыскал Беллатрису в их обычном классе. Дальше он пошёл уже спокойнее, хотя сквозь потребность увидеть её и объясниться всё сильнее пробивались сомнения и тревога.

Казалось, прошло всего несколько секунд — он едва успел осознать нахлынувшие чувства, — а ноги уже привели его к закрытой двери. Положив всё ещё дрожащую руку на ручку, Гарри повернул её и осторожно толкнул дверь, чтобы не напугать девушку. От увиденного внутри его разом захлестнули гордость, вина и благоговейный трепет. Беллатриса стояла к нему спиной, но всё его внимание приковал парящий перед ней Патронус — существо, слишком хорошо ему знакомое.

— Фестрал, — прошептал он.

От звука его голоса девушка сбилась с мысли, и существо растаяло в воздухе. Беллатриса резко повернулась, вскидывая палочку; лицо её исказила вспышка ярости, от которой у Гарри упало сердце. Но стоило ей понять, кто перед ней, как палочка опустилась, а ярость на лице на мгновение сменилась печалью, прежде чем Беллатриса вернула себе маску полного бесстрастия.

— Чего ты хочешь, Гарри? — спросила она, не сумев до конца скрыть дрожь в голосе.

Он вздохнул и запустил пальцы в волосы: нервозность накатывала снова.

— Ты помнишь, что я говорил тебе о Патронусах и форме, которую они принимают?

Беллатриса нахмурилась.

— Они принимают форму того, кто тебе глубоко дорог или в ком ты видишь защиту, — отчеканила она.

Гарри кивнул и шагнул вперёд, привычным движением выщелкнув палочку в ладонь и протягивая её Беллатрисе.

— В сердцевине моей палочки — волос фестрала, — объяснил он.

Беллатриса взяла предложенную палочку и впервые разглядела её вблизи. Настоящее произведение искусства, сомневаться не приходилось, но она была сбита с толку.

— Это может быть просто совпадением, — ответила она, возвращая палочку.

— Может, — согласился Гарри. — Но это ещё не всё.

Он стянул через голову джемпер, обнажив торс, — черта, до которой они, при всей своей близости, ещё ни разу не доходили.

Беллатриса густо покраснела и заставила себя смотреть ему в глаза, совершенно не готовая к такому поступку.

— Что ты делаешь? — пискнула она, что было на неё совсем не похоже.

Гарри слегка усмехнулся и качнул головой:

— Прости, я не в том смысле. Просто хотел показать тебе кое-что ещё.

Он опустил взгляд, разглядывая рисунки, проявившиеся под действием семейной магии Поттеров, и тепло улыбнулся каждому из них.

После секундного колебания Беллатриса тоже перевела взгляд вниз. Она ахнула, окинув взором его тело, и судорожно вздохнула, когда поняла, на что именно он смотрит.

— Когда ты успел сделать татуировки? — прошептала она.

Гарри усмехнулся и покачал головой:

— Это не совсем татуировки. Так проявляет себя семейная магия Поттеров, — объяснил он.

Беллатриса кивнула. Она знала, что магия у каждого рода своя и порой даёт необычные побочные эффекты, но о подобном ни слышать, ни видеть ей не доводилось. Впрочем, ничего против она не имела — рисунки казались более чем впечатляющими. От этой мысли её щёки вспыхнули снова.

— Что они значат? — спросила она.

Гарри глубоко вздохнул.

— Каждое из этих существ — и тех, что видны, и тех, что пока скрыты, — связано со мной узами, — начал он. — С большинством из них я сталкивался лично, остальные — часть моей палочки.

Беллатриса оглядела видимых существ, но всё ещё не понимала, зачем он всё это показывает. Два дракона были бесспорно красивы и внушали немалый трепет, но и они не объясняли его поступка. Несмотря на замешательство, она видела, как Гарри старается, делясь сокровенным, и решила помочь ему.

— Ты встречался с драконами? — спросила она, не вполне веря собственным ушам.

Гарри серьёзно кивнул, и глаза девушки расширились.

— Железнобрюх — часть моей палочки, — объяснил он, указав на крупного ящера на правом боку. — А вот хвосторогу я знаю куда лучше, — добавил он, показав шрам на левой руке, оставленный ударом хвоста.

— Во имя Мерлина, зачем ты вообще подобрался к нему так близко?

Гарри пожал плечами:

— До этого мы ещё дойдём, но выбора у меня не было.

Беллатриса кивнула.

— А кто ещё?

Гарри закатал правую штанину джинсов, открывая феникса на икре сзади.

— Он спас мне жизнь, — туманно пояснил он.

Беллатриса снова изумлённо распахнула глаза. Она не изучала Уход за магическими существами, так что разбиралась в них не слишком хорошо, но о фениксах знала достаточно: их слёзы не достаются кому попало, и человек должен стоять на самом краю гибели, чтобы птица вообще подумала о помощи.

— После того как меня укусила вот эта, — продолжил Гарри, на сей раз сняв ботинок и носок и подвернув край штанины.

— Это... василиск? — спросила Беллатриса, невольно сделав шаг назад.

Гарри тепло посмотрел на змею и кивнул.

— Сура, — просто ответил он. — Она погибла, но всё же успела достать меня прежде, чем я достал её, — добавил он, указав на колотую рану на правой руке.

Беллатриса покачала головой:

— Ты убил взрослого василиска?

В её тоне слышалось ошеломление, а не сомнение, что удивило Гарри. Он был совершенно уверен, что она станет спорить или обвинит его в сочинительстве — как поступили или поступили бы почти все.

— Ты мне веришь?

Её и без того бледная кожа за последние пару минут побелела ещё сильнее, но Беллатриса решительно кивнула:

— Ты не лжец, Гарри. Со мной ты всегда был только честен.

От этой безоговорочной веры Гарри кольнуло чувство вины; он покачал головой, не зная, как вообще подступиться к тому, о чём хотел сказать.

Беллатриса вновь заметила его внутреннюю борьбу и тихонько вздохнула:

— Ну а что с фестралом?

Гарри снова встретился с ней взглядом, мягко улыбнулся и повернулся к ней спиной. В то же мгновение он услышал, как у неё перехватило дыхание, а спустя пару секунд ощутил прикосновение тёплых пальцев к коже: Беллатриса гладила его по спине, любуясь красотой существа.

— Поразительно, — прошептала она.

Словно опомнившись, Беллатриса резко отдёрнула руку, осознав, что делает. Залившись краской, она отступила на шаг и вновь натолкнулась на взгляд изумрудных глаз Гарри. На миг она почувствовала себя уязвимой и беззащитной, как никогда прежде. Ведь если его слова о Патронусе — правда, значит, она видит в нём своего защитника, человека, который дороже ей всех на свете. И в нынешних обстоятельствах эта мысль не приносила того покоя, который она прежде ощущала рядом с ним.

Она покачала головой и принялась мерить шагами комнату.

— Это может быть совпадением, — попыталась возразить она, хотя сама понимала, что лжёт. Она действительно относилась к Гарри именно так, отрицать это перед собой было глупо, но признаться ему она была не готова — не сейчас, когда между ними всё так сложно.

— Может, — признал он. — Но я так не думаю.

— Это всего лишь сердцевина палочки и татуировка, — огрызнулась она.

— Вызови его снова.

Беллатриса нахмурилась, но подняла палочку и закрыла глаза, сосредоточившись на счастливом воспоминании, благодаря которому её Патронус наконец обрёл телесный облик. По иронии судьбы, это было воспоминание об их первом поцелуе после бала. Она сделала глубокий вдох, позволяя чувству захлестнуть её с головой, пусть за последние две недели оно и стало горько-сладким.

— Экспекто Патронум, — прошептала она.

Фестрал сорвался с кончика палочки, и, открыв глаза, она увидела, как Гарри смотрит на создание, а в его глазах отражается исходящий от него призрачный свет.

Поглядев на него мгновение, Гарри совладал с лицом, почти виновато улыбнулся девушке и вдруг обратился в то самое существо, на которое только что смотрел.

Беллатриса снова невольно отшатнулась, переводя взгляд с одного фестрала на другого: один — живой и настоящий, второй — сотворённый ею самой. Как ни старалась она, отрицать поразительное сходство было невозможно. От этого осознания палочка со стуком выпала у неё из пальцев; секундой позже Патронус растаял, оставив её один на один с оставшимся перед ней зверем.

Сама того не замечая, она почувствовала, как глаза застилают слёзы, и отвернулась от парня, не желая казаться ещё более слабой. В конце концов, она Блэк. Но печаль быстро начала уступать место знаменитому блэковскому норову: миллион мыслей разом обрушился на неё. Этот мальчишка заставил её почувствовать себя беззащитной, подарил надежду — и отнял всё без всякой причины.

Она резко повернулась к нему, и на его лице отразился шок, когда он увидел её ярость.

— Как ты посмел? — угрожающе прошептала она.

Гарри вздрогнул от этого выражения её лица — в ней слишком явно проглядывала та разъярённая Беллатриса, с которой он сталкивался в своём времени.

— Что? — тупо переспросил он.

Похоже, это были совсем не те слова: прищурившись, девушка шагнула к нему и наотмашь влепила звонкую пощёчину.

Гарри даже отшатнуться не успел, но прежде чем он подобрал следующие слова, фиалковые глаза, только что горевшие яростью, наполнились виной и новой волной слёз — Беллатриса безудержно зарыдала.

Он не мог злиться на неё даже самую малость, не зная, сколько он заставил её пережить за последние пару недель, когда со стороны казалось, будто он даже не борется за неё. Гарри шагнул вперёд и обнял её, но она сопротивлялась, вырывалась из его объятий и отчаянно мотала головой, отталкивая его.

— Ты сделал мне больно, Гарри, очень больно, — прошептала она. — Больнее, чем я думала, кто-либо вообще сможет сделать.

Гарри закрыл глаза и кивнул.

— Я всего лишь хотела узнать тебя. Разве это плохо?

На этот раз он покачал головой, но голос так и не повиновался ему.

— Почему ты не можешь просто открыться мне? Пожалуйста, мне просто нужно понять.

Он открыл глаза и не мог не заметить мольбы в её взгляде. Новая волна вины накатила на него: её боль вонзалась в самое сердце, вновь ложась на него тяжким грузом.

— Всё сложно, — с трудом выдавил он.

Умоляющий взгляд не дрогнул. Беллатриса шагнула ближе и прикоснулась ладонью к щеке, по которой только что ударила, впервые разглядев в нём такую уязвимость, в существование которой никогда бы не поверила, не увидь своими глазами. В это мгновение он казался потерянным и даже испуганным шестнадцатилетним мальчишкой — таким, каким ещё ни разу никому не открывался.

Он глубоко вдохнул и взял себя в руки.

— Ты же знаешь, что я никогда тебе не совру?

Она твёрдо кивнула.

Гарри снова закрыл глаза и лишь затем заговорил:

— Я не отсюда, Белла, — прошептал он.

Беллатриса посмотрела на него в полном недоумении.

— Что это вообще значит?

Он открыл глаза — предельно суровый и серьёзный взгляд встретил её непонимание.

— Ну, то есть я отсюда, но… не совсем.

Беллатриса покачала головой.

— Я не понимаю.

Гарри тихо вздохнул, досадуя на себя за то, что не может выразить словами то, что хочет сказать.

— Меня зовут Гарри Поттер. Я никогда не лгал тебе ни об этом, ни о чём другом. Только о том, откуда я.

— И откуда ты?

— Наверное, отсюда. Просто… не из этого времени.

Девушка, казалось, запуталась ещё больше.

— Теперь я вообще ничего не понимаю.

Гарри слабо улыбнулся.

— Я родился в 1980 году.

Беллатриса нахмурилась, но тут её глаза расширились, и у неё перехватило дыхание, когда до неё дошёл смысл сказанного. Если бы не выражение его лица, она решила бы, что это какая-то злая шутка.

— Но сейчас только 1977-й.

Гарри кивнул.

— Ты путешественник во времени, — недоверчиво произнесла она.

— Теперь понимаешь, что я имел в виду под «всё сложно»?

Беллатриса кивнула и села, явно пытаясь справиться с сотней мыслей разом.

— Как? — спросила она после нескольких мгновений молчания.

— Вот тут-то всё и становится по-настоящему сложным, — вздохнул он. — Но меня отправили сюда… Скажем так: всё стало настолько плохо, что исправить это было уже нельзя.

Беллатриса нахмурилась.

— Я даже не знаю, о чём спрашивать, — призналась она, всё ещё пытаясь осознать то, что Гарри прибыл из будущего.

— А я даже не знаю, с чего начать.

Беллатриса кивнула.

— Как насчёт самого начала?

— Я расскажу тебе столько, сколько смогу, а ты можешь спрашивать о чём угодно. Но если я не отвечу, значит, я действительно не могу или мне ради твоего же блага не стоит этого делать.

Беллатриса хотела возразить, что решать, что ей можно знать, должна она сама, но быстро прогнала эту мысль, заметив застывшую на его лице твёрдую решимость — решимость, означавшую, что от своего условия он не отступит ни на шаг.

Наконец она медленно кивнула, и Гарри заметно расслабился, с облегчением опустив плечи.

— Меня отправили сюда, чтобы не дать событиям зайти так далеко, как случилось тогда, — начал он, шагая взад-вперёд. — То, что произошло в Хогсмиде, — лишь начало, и если я не остановлю его, причинённый им ущерб станет непоправимым. Настолько, что меньше чем через десять поколений нас попросту не останется.

От этого признания глаза Беллатрисы расширились, а затем она нахмурилась, явно погрузившись в размышления.

— Ты про того Гонта?

Гарри кивнул с непреклонным, стальным выражением лица.

— Погибнет слишком много людей.

Беллатриса снова обдумала услышанное и покачала головой:

— Но почему именно ты? Тебе ведь всё ещё шестнадцать, так?

Гарри мрачно усмехнулся.

— Да, — заверил он. Затем вздохнул и запустил пальцы в волосы: — Было пророчество.

На этот раз её аккуратные брови взметнулись вверх — отчасти от потрясения, отчасти от скепсиса.

— Пророчество? — ошеломлённо переспросила она. — Ты в это веришь?

Гарри снова усмехнулся и покачал головой:

— Обычно нет, но здесь другой случай.

Беллатриса нахмурилась, но стала ждать продолжения. Гарри пересказал слова Трелони, и после этого оба несколько минут хранили молчание.

— Но там же не сказано прямо, что это непременно должен быть ты, — прошептала она, снова и снова прокручивая слова в голове.

— Я и сам хотел бы, чтобы это было так, — тихо ответил он. — Но это именно я.

Он поднял руку, не давая ей перебить. На его лице промелькнула тоска, сменившаяся покорностью судьбе, а затем — твёрдой решимостью.

— Мой день рождения тридцать первого июля, — снова заговорил он, заставив девушку вопросительно приподнять бровь. — Мои родители трижды бросали ему вызов, а главное — он пришёл за мной.

— Он пришёл за тобой? — с тревогой спросила Беллатриса.

Гарри кивнул.

— Тридцать первого октября 1981 года, — с горечью ответил он. — Он узнал часть пророчества и пришёл за мной. Он убил моих родителей, но меня убить не смог, зато отметил как равного себе, — объяснил Гарри, приподнимая чёлку, чтобы показать то, что осталось от шрама в виде молнии.

Глаза Беллатрисы наполнились слезами, когда она коснулась пальцами повреждённой кожи.

— Ты выжил, — произнесла она.

— Смертельное проклятие, — подтвердил он едва слышным шёпотом.

Какое-то время они молчали, погружённые в свои мысли, пока Беллатриса не заговорила снова:

— Значит, твои родители?.. — тихо спросила она.

Гарри слабо улыбнулся.

— Джеймс и Лили Поттер, — ответил он с неприкрытой гордостью в голосе.

— Эванс?

Он кивнул, и Беллатриса тихо застонала. Она неделями изводила себя вопросом, нет ли чего-то между Гарри и этой девчонкой Эванс, а теперь почувствовала себя полной дурой оттого, что вообще могла такое подумать.

— Они знают?

— Джеймс знает, как и остальные Поттеры, Дамблдор и, до некоторой степени, Арктурус.

— Мой дедушка?

Гарри лишь кивнул. На миг Беллатриса разъярилась, но тут же покачала головой:

— Я просто не знаю, что сказать.

— Тебе ничего и не нужно говорить. Но ты заслуживаешь объяснения, почему я именно такой.

Беллатриса печально улыбнулась ему и сжала его руку.

— Значит, тебя вырастили Чарлус и Дорея?

Гарри фыркнул.

— Они оба умерли ещё до моих родителей.

Это явно ошеломило девушку — у неё даже рот приоткрылся от изумления.

— И что же с тобой стало? Кто воспитал тебя таким, какой ты есть?

Гарри провёл ладонью по волосам и тяжело вздохнул.

— Меня вырастили сестра мамы и её муж.

— Маглы? Но как же друзья твоих родителей? У тебя ведь наверняка были крёстные!

— Были, но моего крёстного отправили в Азкабан за предательство моих родителей, хотя Хранителем Тайны он даже не был. А крёстной матери, насколько я знаю, у меня не было, — с горечью пояснил он.

Беллатриса прикусила губу, явно переваривая услышанное.

— Так вот почему ты столько знаешь о мире маглов?

— Все сознательные годы я провёл там, пока не получил письмо из Хогвартса. До этого я о нашем мире ничего не знал.

— То есть ты знаешь, что ты волшебник, всего шесть лет? — недоверчиво переспросила она.

— Как ни трудно в это поверить, да.

Беллатриса долго молчала, внимательно глядя на него, словно лишь теперь по-настоящему его увидела.

— А мы с тобой встречались раньше, когда я была старше?

Она заметила, как исказилось болью его лицо и мелькнула вспышка злости, прежде чем он снова взял себя в руки.

— Однажды, — признался он. — Ничего приятного в этом не было, но подобное больше не повторится.

— Что случилось? — встревоженно спросила она.

Гарри вздохнул, не желая обсуждать эту тему.

— Скажем так: если бы ты вышла замуж за Лестрейнджа, твоя жизнь сложилась бы совсем иначе.

Беллатриса нахмурилась, пытаясь вспомнить, когда именно всё могло пойти по другому пути.

— Рождество, — прошептала она. — Так вот почему ты вмешался? — со злостью спросила она.

Гарри примирительно поднял руки:

— Отчасти. Но главным образом я хотел, чтобы ты и Цисси могли сами выбирать свою дорогу, а не выходить по принуждению за тех, до кого вам нет дела.

Заметив её испепеляющий взгляд, он продолжил:

— Мы встретились всего раз, и ты была совершенно безумна. Ты провела пятнадцать лет в Азкабане, и, судя по тому, что нам известно сейчас, действовала не по своей воле. А Цисси даже близко не напоминала ту, какая она сейчас. Она стала не более чем холодным трофеем, которым Люциус Малфой хвастался перед всеми.

Беллатриса немного сникла.

— Я ведь сказал: если ты решишь пойти за Томом, это будет твой выбор. Я и сейчас не стану тебе мешать. Но я проводил с тобой время, видел, как тебя расстраивает одна мысль о браке с Лестрейнджем, и просто не мог сидеть сложа руки. Вот и вмешался.

— Значит, ты сделал это только ради того, чтобы дать мне выбор? — скептически уточнила она.

Гарри кивнул.

— Ты по-прежнему вольна выбирать всё, что захочешь, — пожал он плечами.

Беллатриса снова замолчала, но злость её уже утихла.

— Что же я сделала такого, из-за чего оказалась в Азкабане?

— Всех подробностей я не знаю, да это уже и не важно: такое больше не повторится, — заверил он её.

Беллатриса, казалось, порывалась возразить, но любые доводы замерли у неё на губах: она смирилась с тем, что ей, пожалуй, и правда лучше не знать. Всего этого она ещё не совершала, и пустые размышления лишь истерзали бы её. И всё же она снова поймала себя на том, что смотрит на него, выискивая хоть какой-то знак неискренности, но так и не нашла фальши. Чем дольше она вглядывалась в стоявшего перед ней юношу, тем сильнее сжималось сердце от миллиона новых вопросов, возникавших в голове. Каким бы ошеломляющим ни выдался этот вечер и как бы сильно ей ни хотелось обо всём узнать и расспросить, в это мгновение для неё по-настоящему имело значение лишь одно, и она знала: от этого ответа зависит всё её счастье. Всё остальное пока могло подождать, и ей оставалось лишь надеяться, что Гарри Поттер останется и ответит. Она укорила себя за эгоизм, но лишь на миг: мысль об ином исходе жгла ей душу, и сейчас ей не было дела ни до чего, кроме себя самой и стоящего перед ней юноши. Глубоко вдохнув, она взяла его за руку, мягко сжала её и посмотрела на Гарри — решительно и в то же время умоляюще.

— Что всё это значит для нас? — едва слышно прошептала она. — Что будет, когда ты сделаешь то, что должен? Разве ты не вернёшься назад?

На этот раз её беззащитность застала Гарри врасплох. Да, он и прежде видел мягкую сторону Беллатрисы, но ничего даже близко похожего на это. Он успокаивающе сжал её руку в ответ и слабо улыбнулся.

— Для меня нет пути назад. Теперь это моя жизнь, — ответил он, не отрывая взгляда от её глаз.

Беллатрису захлестнуло облегчение; подавив всхлип, она бросилась в его объятия, и Гарри охотно прижал её к себе. Уткнувшись ему в грудь, она улыбалась, чувствуя, как от него исходит тепло и счастье.

Спустя всего несколько секунд, как ей показалось, она неохотно отстранилась и посмотрела на юношу, который отдал и потерял так много, чтобы оказаться здесь сегодня, и покачала головой.

— А как же твои друзья? Разве они не будут по тебе скучать?

Гарри кивнул и коротко усмехнулся.

— Будут. И я по ним тоже скучаю. Но зато у меня есть шанс родиться в мире без войны. Они, может, никогда и не узнают, что я сделал, но буду знать я, и мне этого довольно, — искренне объяснил он.

Беллатриса с пониманием кивнула, глядя ему в глаза. В голове оставался лишь один вопрос, на который ей всё ещё нужен был ответ.

— И что всё это значит для нас?

Гарри тихо рассмеялся и покачал головой.

— Разве не я должен тебя об этом спросить?

Беллатриса тихо вздохнула и нежно поцеловала его, чем слегка застала врасплох.

— Я не хочу тебя потерять, — прошептала она.

— И не потеряешь.

— Я понимаю, почему ты так себя вёл. Я не злюсь, но мне всё-таки немного больно оттого, что ты тянул так долго, — призналась она.

— Знаю. Прости меня, мне было страшно, и я просто не знал, что делать, — ответил он. — Но тайн больше не будет. Спрашивай о чём угодно, я всё расскажу. Обещаю.

— И разговор будет очень долгим, да? — спросила она с лёгким смешком в голосе.

— Ты даже не представляешь насколько.

— Ну тогда почему бы тебе не рассказать мне всё о Гарри Поттере? О том, что сделало его таким, какой он есть?

— Прямо сейчас?

— Самое подходящее время, — пожала плечами Беллатриса.

Его зелёные глаза встретились с её фиалковыми, и Гарри прочёл в них такое желание услышать правду, что лишь снова усмехнулся и запустил руку в волосы.

— Это справедливо, — согласился он. — Наверное, стоит начать с Хэллоуина 1981 года. — Он со вздохом перехватил выскользнувшую в ладонь палочку и сотворил удобный диван. — Это займёт какое-то время, — предупредил Гарри, протягивая ей руку.

Она приняла протянутую ладонь и позволила увлечь себя к креслу, где они провели долгие часы, пока Гарри пытался облечь в слова всё то безумие, каким была его жизнь до того, как он оказался здесь.

Ночь, проведённая в этой комнате, выдалась долгой и глубоко потрясла обоих. Беллатриса крепко прижимала его к себе, пока он рассказывал о роковом вечере, когда Том отметил его как равного себе, и кипела от ярости, слушая, что творила с ним в последующие годы так называемая семья. Гарри не раз приходилось удерживать её от порыва разыскать Дурслей и покончить с ними на месте: в ней прорывался знакомый нрав взрослой Беллатрисы, и хотя Гарри он не пугал, зрелище всё равно впечатляло. Она журила и даже отчитывала его за безрассудство школьных лет, но обнимала всё крепче: её сердце раз за разом разрывалось от боли за него, когда он рассказывал обо всех испытаниях и о том, что они с ним сотворили. Она плакала вместе с ним, слушая о гибели Сириуса, и хотя понимала, что он открывает далеко не всё, увиденного ей оказалось достаточно.

Она поражалась сидевшему рядом юноше и благоговела перед ним. Поражалась тому, что человек может вынести столько страданий и всё равно остаться в глубине души прекрасным, и восхищалась его стойкостью и желанием жить дальше, чтобы стать тем, кем он был теперь. Всё то, что она узнала о нём за эти долгие ночные часы, лишь укрепило её уважение, но теперь она видела перед собой живого человека — способного чувствовать и не лишённого изъянов, как и все люди, — и от этого хотела быть с ним лишь сильнее.

С затуманенным взглядом, измотанный бессонной ночью, Гарри впервые за всё время посмотрел ей в глаза, совершенно не зная, чего ожидать. Улыбка Беллатрисы была слабой и во многом неуверенной, но неподдельной, а во взгляде теплилась нежность, о существовании которой в ней он даже не подозревал. Более того, в её глазах сквозило такое желание быть рядом, что сердце у него растаяло, когда она опустилась в его объятия, довольно вздохнула и притянула к себе для страстного поцелуя.

— Хочешь узнать что-нибудь ещё? — устало, но с улыбкой спросил он и почувствовал, как она отрицательно качнула головой.

— Ничего такого, что не могло бы подождать, — шепнула она.

— Что ж, в таком случае, наверное, стоит пойти позавтракать.

— Позавтракать? — растерянно переспросила она.

Гарри кивнул и взмахнул палочкой, наложив чары времени в подтверждение своих слов, отчего Беллатриса вздохнула — на сей раз куда менее довольно.

— Ладно, дай мне минутку.

Она достала палочку и наложила на себя несколько заклинаний, чтобы привести в порядок волосы и скрыть заметную припухлость под глазами.

— Готова? — с усмешкой спросил Гарри, вскинув бровь.

Беллатриса метнула в него беззлобный взгляд, но кивнула.

Гарри взял её за руку, взмахом палочки снял защитные чары и чары запирания, наложенные на комнату, и повёл её к Большому залу, остановившись так, чтобы их не было видно из дверей.

— Прости меня, — искренне прошептал он. — За то, что всё зашло так далеко.

Беллатриса тихо хмыкнула, нахмурилась и подалась вперёд для последнего поцелуя.

— Я понимаю. Только не закрывайся от меня, — попросила она, едва не умоляя. — И помни: ты больше не один. У тебя есть близкие, которым ты небезразличен. Особенно мне.

Гарри мягко улыбнулся её искренним словам: груз, который он нёс все эти месяцы, заметно полегчал.

— Но это ещё не значит, что ты легко отделался, Поттер. Тебе ещё заглаживать и заглаживать вину, — предупредила она с лукавой усмешкой, увлекая его через двери. Беллатриса поцеловала его напоследок ещё раз и зашагала к столу Слизерина, оставив ошеломлённого Гарри Поттера стоять позади.

Стряхнув оцепенение, Гарри направился к столу своего факультета, где его тут же встретил выжидающий взгляд Джеймса, сидевшего в окружении остальных мародёров, Лили, Марлин и Элис.

— Ну?

Гарри просто кивнул и опустился на свободное место рядом с ним, тут же получив ободряющий хлопок по спине.

— И никаких проклятий?

На этот раз Гарри нахмурился и покачал головой.

— Хотя было близко, — признал он.

Джеймс победно ухмыльнулся и протянул руку в сторону Сириуса, а тот с удручённым видом отсчитал ему пять галлеонов.

— Я думал, его хотя бы сглазят, — проворчал он.

— Вы делали ставки на мои отношения? — не веря своим ушам, спросил Гарри.

— Ага, — отозвался Джеймс, убирая монеты в карман, и тут же схлопотал подзатыльник от рассерженной Лили.

— Придурки, — прошипела она в сторону остальных четырёх парней, у которых хватило совести выглядеть хотя бы немного пристыженными.

Гарри усмехнулся и принялся намазывать тост маслом, понимая, что от остальных другого ждать и не стоило, но улыбнулся Лили в знак благодарности за поддержку.

Сириус надулся, с обиженным видом наколол сосиску на вилку и с откровенной злостью откусил изрядный кусок, сверля Джеймса сердитым взглядом.

— Да ладно тебе, Бродяга, выше нос! Всё было честно.

— Какого чёрта тебя вообще ничем не прокляли? — заныл он, тыча половинкой сосиски в Гарри.

— Потому что я не блохастая дворняга вроде тебя и выбираю выражения, — парировал тот, пожав плечами.

Сириус насупился и вернулся к еде, продолжая что-то бубнить себе под нос.

— А может, он просто завидует, потому что сам положил глаз на Беллатрису? Видит Мерлин, он перебрал почти всех доступных девчонок в этой школе, да и Блэки, в общем-то, всегда славились тем, что не брезгуют собственной роднёй, — небрежно вставил Питер, за что тут же удостоился брезгливого взгляда виновника пересудов.

На долю секунды повисла тишина, а затем в Сириуса полетело всё содержимое рта Римуса — к счастью, всего лишь тыквенный сок, но остальной стол всё равно покатился со смеху.

— А может, ему нужен Гарри, — подкинул мысль Джеймс. — Я про тебя до сих пор слухи слышу.

— Но с одеколоном он хотя бы унялся, слава Мерлину, пусть штаны всё ещё пугающе узкие, — вставил Гарри. — Прости, Сириус, я же ещё в начале лета сказал: ты просто не в моём вкусе.

Не успел тот ответить, как по залу прокатился шум: прибыла утренняя почта, и около сотни сов ринулись под своды, доставляя посылки и письма как преподавателям, так и ученикам.

Гарри воспользовался суматохой и наклонился ближе к Джеймсу.

— Мы расскажем ему, когда вернёмся домой, — негромко сказал он, кивнув на Сириуса. — Наверное, Римусу и Питеру тоже.

Джеймс с явным облегчением расслабился, благодарно опустил ладонь ему на плечо и сжал его.

Из этого разговора обоих выдернула зловещая тишина, повисшая над столами. Они огляделись: ученики обменивались тревожными взглядами, вчитываясь в заголовок утренней газеты.

Гарри нахмурился и пододвинул газету к себе, чтобы увидеть причину такой реакции. Прочитанное ошеломило его и обдало холодом, но ярость тут же начала вытеснять все прочие чувства. Он ждал чего-то подобного — пусть не в точности такого и не столь скоро, но понимал, что вероятность высока. Он взглянул на снимок к статье, и внутри всё закипело; Гарри уже просчитывал ответный шаг за содеянное Томом. Тот слишком долго затаивался, но теперь молчанию пришёл конец — он заявил о себе с чудовищным размахом, от которого Гарри впервые с момента своего появления здесь ощутил неуверенность. Он отчаянно ломал голову, пытаясь вспомнить хоть какие-то подробности об этом происшествии, и всё же понимал: прежде такого не случалось, и теперь он ступил в тёмные воды неизвестности и сомнений.

Он перехватил испуганные взгляды друзей вокруг и даже полный глубокой тревоги взгляд Беллатрисы, пока газета в его сжатых от ярости пальцах начинала тлеть. Он смотрел на снимок: несколько человек висели на магазинных вывесках в грубых петлях, а посреди улицы, среди десятков трупов, высилась фигура, чьи горящие красные глаза бросались в глаза даже на чёрно-сером изображении. Гарри бросил последний взгляд на заголовок, прежде чем бумага рассыпалась в его руках прахом, а его лицо превратилось в застывшую маску чистой ненависти и грозящей мести.

«Я — лорд Волдеморт»