Однажды в Колумбии... (гет)

Его сердце словно остановилось, когда Люциус услышал слова Гермионы, а потом начало биться в такт им, всё быстрее и быстрее: «Драко. Жив. Драко. Жив».

Немигающим взглядом он долго смотрел на Гермиону, не в силах вымолвить ни слова.

— Повторите, что вы сейчас сказали, — потребовал он, когда вновь обрёл дар речи.

— Драко жив, — вновь сказала она и улыбнулась, словно подтверждая добрую весть.

Люциус встал и прошёлся по комнате, несколько раз останавливаясь, чтобы взглянуть на Гермиону. Видно было, что он всё ещё не верит. Вернее, боится поверить.

Внезапно он вновь оказался около Гермионы и, схватив её за плечи, с силой тряхнул:

— Повторите, что вы сказали.

Он переводил взгляд с одного её глаза на другой, словно таким образом мог понять, правду она говорит или нет.

— Драко жив! — воскликнула она, поморщившись от боли — Люциус с такой силой сжал её, что наутро точно должны были появиться синяки, — и попыталась освободиться. Но Люциус внезапно сам резко переместил руки на её талию и, приподняв и прижав Гермиону к себе, закружил её.

— Драко жив! — смеясь, воскликнул он. — Мой сын жив! Господи, благодарю тебя! — Он поставил Гермиону на пол и вновь сжал её плечи, на этот раз не так сильно: — Прошу вас, расскажите мне всё. — Потянув Гермиону за руку, он провёл её к столу и снова усадил на стул, а сам сел напротив и весь подался вперёд, ожидая её рассказа.

— Я практически ничего не знаю, — попыталась возразить она.

— Расскажите всё, что знаете, — снова попросил он.

Глядя в серые глаза, светящиеся радостью, Гермиона подумала о том, что стала свидетелем возрождения Люциуса — словно до того он был мёртв, а сейчас ожил.

— Миссис Уизли, прошу вас, — снова позвал её Люциус.

— Хорошо, я расскажу, — пообещала она. — Но при одном условии.

Люциус удивлённо взглянул на неё, затем усмехнулся, откинулся назад и холодно улыбнулся:

— Каком же?

— Поклянитесь мне. Поклянитесь мне жизнью вашего сына, что сделаете всё, что сможете, чтобы вытащить отсюда мою дочь.

— Жизнью моего сына? Жестоко, — всё так же холодно ответил Люциус.

— Я знаю, — сказала Гермиона. Немного помолчав, она нерешительно протянула руку и накрыла ладонью руку Люциуса. — Простите меня. Меня так же, как вас, жизнь научила не доверять людям. Единственный человек на свете, которому я верю и знаю, что он меня не предаст — это Гарри. Я по вашим глазам вижу, что вы попытаетесь выбраться отсюда. Я не прошу вас помочь мне. Только моей дочери. Да, я прошу вас поклясться жизнью вашего сына, но лишь потому, что знаю, что такую клятву вы не нарушите. И я не прошу вас гарантированно спасти мою дочь — лишь сделать для её спасения всё от вас зависящее. — Прошу вас, — умоляюще повторила она. — Больше мне некому здесь доверять.

Люциус опустил взгляд на её руку, лежащую поверх его, затем посмотрел на Гермиону, потом снова на её руку. Гермиона была матерью, готовой на всё ради своего ребёнка, и сейчас она в отчаянии цеплялась за любую нить, способную спасти его.

— Мне вы тоже не доверяете, — он снова усмехнулся, но уже беззлобно.

— Простите меня, — повторила она. — Я просто хочу быть уверена.

— Хорошо. Клянусь жизнью моего сына Драко, что сделаю всё, что смогу, для того чтобы ваша дочь оказалась дома. Живой и невредимой, — после небольшой паузы добавил он.

— Спасибо, — на глазах Гермионы выступили слёзы. — Спасибо. Я в самом деле знаю очень немного, — тут же перешла она к рассказу о Драко. — Друзьями, как вы понимаете, с вашим сыном мы не были. Но расскажу всё, что слышала и о чём читала. О том, что Драко жив, стало известно буквально через несколько дней после известия о вашем исчезновении. Я это точно помню, потому что эти известия пришлись на время моей свадьбы. О вашем исчезновении стало известно как раз перед свадьбой, а появлении Драко — после. Мне очень жаль, — сказала она, заметив, как в глазах Люциуса промелькнула боль, и слегка сжала его руку, с которой до сих пор не убрала свою. — Газеты весьма аппетитно смаковали эту новость, поэтому сколько в них было правды, я не знаю. Честно говоря, до вашего рассказа я даже не знала, что произошло с Драко и вашей женой. По всей видимости, у Драко была временная амнезия, потому что после возвращения он какое-то время пребывал в больнице Святого Мунго. Наверное, это стало последствием того взрыва. Его выписали, и он вернулся в Малфой-мэнор. До меня доходили слухи, что он пытался вас найти. Я не знаю, сколько времени он продолжал ваши поиски. Затем он женился.

— Женился? — переспросил Люциус.

— Да. На Астории Гринграсс. Я не была на свадьбе, но её называли свадьбой десятилетия. Более того, у вас есть внук. Если не ошибаюсь, его зовут Скорпиус.

Люциус закрыл лицо руками. Ещё час назад он считал свою жизнь беспросветной тьмой, а сейчас она оказалась раскрашена яркими красками. Сын, которого он считал погибшим, жив. У него есть невестка. Покопавшись в воспоминаниях, Люциус вспомнил Асторию — симпатичная девчушка, со временем обещавшая стать настоящей красавицей. И у него есть внук. Скорпиус, в честь созвездия Скорпиона — блэковская традиция давать имена детям по названиям звёзд и созвездий. У него есть семья. Да, любимую Нарциссу уже не вернуть, но у него есть семья. Ему есть ради кого жить. Гермиона права: теперь его ничто не удержит в этой клетке!

— Я рада, что вы снова обрели надежду, — искренне сказала она, когда Люциус оторвал руки от лица и взглянул на неё.

Много позже, вспоминая события, связанные с той поездкой в Колумбию, Гермиона задавалась вопросом: могла ли она сделать что-то, чтобы вернуться раньше, чем это произошло? И каждый раз вывод, к которому она приходила, был один. Ведь вся наша жизнь — это цепочка взаимосвязанных событий. Поэтому нет, не могли они выбраться оттуда раньше — хотя бы потому, что они не знали всего, что может им помочь сделать это. Люциус должен был узнать о том, что его сын жив — иной причины стать единомышленником Гермионы у него бы не нашлось. И если до того момента их жизнь текла подобно спокойной реке, то после события стали разворачиваться с невероятной быстротой — словно появление у Люциуса Малфоя интереса к побегу дало импульс их ускорению.

Но всё это сложилось для Гермионы в такую картину уже после, когда они вернулись домой. А тогда… Тогда уклад их жизни практически не изменился. Как и прежде, встав рано утром, Гермиона готовила завтрак. Прибрав дом после завтрака, она отправлялась к Долорес и Рамону. Со времени их знакомства она очень привязалась к этой семейной паре. Долорес была волшебницей, Рамон — магглом. Как и предупреждал Люциус вначале, Долорес обладала весьма жёстким и бескомпромиссным характером. Жители города приходили к ней только если им нужна была её помощь. Но никогда не видела Гермиона такого, чтобы кто-то из них пришёл просто так или задержался хотя бы на минуту дольше, чем требовалось. Манера общения Долорес была под стать её характеру: она в лицо говорила собеседнику всё, что думает, невзирая на возраст и статус. Лишь с двумя людьми она общалась иначе: с мужем Рамоном и Люциусом. Рамон был молчаливым седовласым старичком, беспрекословно выполнявшим всё, что, говорила ему жена. Наверное, его можно было назвать классическим примером подкаблучника, если бы не одно «но»: каждый взгляд его, обращённый к жене, был полон такой любви и нежности, словно они молоды и только-только познакомились и полюбили друг друга. Вечно занятая Долорес частенько ворчала на мужа, даже не особо глядя, находится ли он рядом и слышит ли её. Однако, если, подняв глаза, она встречалась с ним взглядом, слова как будто застывали на её губах, на них появлялась улыбка, а в глазах — такие же тепло и нежность, как и у Рамона. Видно было, что эти двое сумели пронести свою любовь сквозь десятилетия.

Но если отношение Долорес к Рамону было само собой разумеющимся, то теплота её к Люциусу — странной и непонятной. А то, что она присутствовала, было очевидным: прямолинейность, свойственная Долорес, в разговоре с Люциусом смягчалась улыбкой и подшучивающим тоном. Ни с кем более такой манеры общения знахарка не придерживалась.

Что же касается самой Гермионы, то Долорес включила её в свой список исключений сразу. Хотя это Гермиона больше чувствовала, чем видела. Люциус не зря посмеялся над ней, сказав, что напомнит слова про характер Долорес недели через две после их знакомства. Долорес действительно была очень требовательна и не стремилась смягчить свои слова, выражая недовольство. Однако приготовление зелий требовало точности и сосредоточенности. Прекрасно понимая, что зачастую малейшая задержка может свести на нет многочасовой труд, Гермиона не обращала внимания на тон Долорес. К тому же, этот тон исчезал, как только её ежедневная работа заканчивалась и она шла к ожидавшим её Люциусу и Рози.

В любой день, в любую погоду Люциус встречал Гермиону после работы. В хорошую погоду — вместе с Розой, в ненастную — один, оставив Рози в хижине. Лишь ближе к дому, если сумка с продуктами, которые Гермиона набирала, заходя то в один дом, то в другой, оказывалась слишком тяжёлой, а Гермионе необходимо было заскочить ещё к кому-то, Люциус мог отправиться домой один.

Что же касается времяпрепровождения Люциуса — то… неожиданно для Гермионы, из него получилась прекрасная няня для Рози. Хотя нянькой в привычном понимании называть его было нельзя ни в коем случае. Забота о дочери, безусловно, в первую очередь лежала на ней. Однако в отсутствие Гермионы или когда она была занята Люциус не оставлял Рози ни на минуту. Это не значило, что он занимал её всё время. Он частенько отправлял её играть с местными ребятишками. Поначалу, когда Рози не знала ни одного слова по-испански, Люциус находился в непосредственной близости от неё. Они вдвоём усаживались где-нибудь недалеко от играющих детей, и Люциус объяснял ей правила игр, а также переводил разговоры детей и учил испанским словам. К слову, к иностранному языку Рози проявила удивительные способности — настолько, что уже к исходу второй недели, когда они, по обыкновению, наблюдали за играющими в камушки детьми и один из них проявил необычайную для ребёнка меткость при броске в мишень, Рози не просто захлопала в ладоши, но и восторженно крикнула на испанском, поздравляя игравшего. Чем привлекла к себе внимание детей. Улыбнувшись, бросивший удачно камешек мальчик позвал её присоединиться к их игре. Не раздумывая, Рози вскочила и, быстро взглянув на Люциуса и увидев его разрешающий кивок, встала в круг наблюдателей, а через какое-то время и сама попробовала кинуть камешек в нарисованную на земле мишень.

С того дня Рози была принята в компанию детей. Первое время, пока она ещё не очень хорошо понимала, что они говорят, Люциус всё равно располагался где-то поблизости. В разговорах детей участия он не принимал. Лишь изредка, когда Роза подбегала и просила перевести непонятное слово или фразу, он отвечал ей. В остальное же время просто сидел неподалёку, вырезая маленьким ножичком из болванки деревянную игрушку.

К слову, в этом занятии он достиг определённого мастерства. Первый раз, когда Гермиона увидела изготовленные им игрушки, она очень удивилась: не верилось, что их изготовить мог чистокровный волшебник Люциус Малфой. На её удивлённый вопрос он пояснил, что начал этим заниматься тогда, когда только поселился здесь. Руки словно просили, чтобы в них оказалась волшебная палочка. За неимением такой возможности он однажды схватил первое, что попалось ему на глаза — кусок полена и нож и начал вымещать на нем своё отчаянье, беспорядочно выковыривая мелкие кусочки. И с удивлением увидел, что под его руками на поверхности полена появилось нечто, похожее на глаз дракона или змеи. Успокоившись, Люциус постарался придать какой-то законченный вид начатому рисунку. В результате появился деревянный барельеф со змеёй. Далёкий от совершенства, конечно же. Но необычное занятие дало нежданные результаты: выстругивая фигурки из дерева, он сосредотачивался лишь на нём, тем самым останавливая отчаянье, которое время от времени поглощало его почти полностью. А уж стать мастером при регулярных занятиях было вопросом только времени.

Неудачные фигурки он сжигал. Удачные — раздавал детям. И, как оказалось, не зря, ибо это занятие многие жители города, как ни странно, тоже расценили как работу, которую он делает наравне с рубкой леса для всех жителей. А потому никто никогда даже не заикнулся, что он работает не слишком много по сравнению с другими.

Чем свободнее общалась Рози с детьми, тем дальше от неё располагался Люциус, когда приглядывал за ней. Сначала это был край площади, где играли дети. Затем — улочки вверх по склону. И, наконец, наступило такое время, когда, отпуская Розу играть с детьми, Люциус выходил на площадку перед домом, усаживался на краю и лишь следил, как она бежит вниз и как играет внизу, у подножья горы. Пожалуй, Гермиона вряд ли бы согласилась оставлять с ним Рози, если бы не убедилась: несмотря на то, что Люциус предоставлял её дочери достаточно большую свободу, сам он действительно никогда не выпускал её из виду. Да и Роза, проникшаяся с первого дня доверием к Люциусу и оценившая (пусть даже неосознанно) его общение с ней на равных, выполняла данное ему обещание находиться всегда в пределах видимости.

Известие о том, что Драко жив, не нарушило ничего в этом порядке, за исключением одного: вечером, когда Роза засыпала, Люциус садился за стол напротив Гермионы, выслушивал её рассуждения, рассказывал всё, что узнал о местных жителях за время своего пребывания, и теперь уже вместе они пытались найти возможность покинуть чуждый им мир.

В один из таких ничем непримечательных дней Гермиона, как обычно, собиралась отправиться к Долорес. Люциус с Рози должны были проводить её, а затем вернуться обратно. Люциус, как всегда, вышел из дома первым. Чуть позднее вприпрыжку выскочила Рози. В последний раз окинув хижину и убедившись, что в доме порядок, Гермиона вышла вслед за ней на крыльцо и в ужасе застыла: на площадке перед домом, по-кошачьи свернувшись клубком, лежал, поблёскивая медной чешуёй, перуанский ядозуб.