Северус и василиск Слизерина (джен)

После визита Августы и её беседы с Гермионой Невилл заметил, что-то изменилось.

Некоторое время он наблюдал. Гермиона по-прежнему помогала ему на зельях. Если он о чём-то спрашивал, она отвечала вежливо и спокойно, но теперь почти сразу уходила к Сьюзен и Ханне и уже не задерживалась рядом с ним так, как раньше. Вряд ли это было случайно. И он слишком хорошо знал свою бабушку, чтобы не понять, чем могла быть вызвана такая перемена.

Он вспомнил, как бабушка долго говорила с Гермионой, а потом та вышла с напряжённым лицом, закусив губу, и быстро ушла. «Плакать, наверное», — подумал Невилл.

После трансфигурации он дождался, пока все начнут расходиться. Гермиона как раз убирала книги в сумку, когда он подошёл к её парте.

— Гермиона.

Она подняла глаза.

— Да?

Невилл несколько мгновений молчал, словно ещё раз проверяя себя, а потом сказал прямо, без привычной запинки:

— После разговора с моей бабушкой ты стала держаться со мной иначе.

Гермиона замерла. Потом очень ровно застегнула сумку.

— Нет, всё в порядке.

— Не всё, — так же спокойно ответил Невилл.

Она посмотрела на него внимательнее. В его голосе не было ни обиды, ни упрёка, только спокойная твёрдость, от которой трудно было отмахнуться.

— Невилл, твоя бабушка просто... очень прямая женщина.

— Я знаю, какая она, — сказал он. — Поэтому и спрашиваю. Она разговаривала с тобой свысока?

Гермиона отвела взгляд, потом снова посмотрела на него.

— Она разговаривала так, как считала нужным.

Невилл побледнел, но голос его не изменился.

— Ясно.

Гермиона, уже мягче, добавила с лёгкой улыбкой:

— Ты тут ни при чём. Я понимаю, что ты должен её слушаться. Правда, понимаю.

Она, кажется, ждала, что он начнёт оправдываться за бабушку или неловко мяться, но Невилл только выпрямился чуть сильнее.

— Я не просил её устраивать тебе смотр. И не считаю это нормальным. Я приношу извинения.

Что-то в его лице изменилось, стало строже, взрослее, и Гермиона вдруг увидела в нём не растерянного мальчика, а человека, который сделал вывод и теперь собирался действовать.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Невилл лишь коротко кивнул и вышел из класса.

Он отправился прямо к декану Спраут и официально попросил у нее доступ к камину для срочного разговора по делам рода. Та удивилась, но назначила время на пять часов вечера. В это время Августа обычно пила чай в гостиной.

* * *

Перед разговором с бабушкой Невилл подготовился. Он любил читать о знаменитых полководцах прошлого и знал, что многое из их искусства годится не только для поля боя. Они сначала оценивали силы, чужие и свои, анализировали положение дел, а затем уже выстраивали стратегию и тактику. Он решил поступить так же.

Он перечитал речи знаменитых римлян в Сенате и сборник выступлений своих предков в Визенгамоте, а затем составил для себя план.

Без пяти пять, за пять минут до разговора его начала бить дрожь. Чтобы успокоиться, он взял чистый лист пергамента и записал несколько строк. Короткие фразы. Уверенный голос. Максимум вежливости. Максимум ясности. Не спорить, не объясняться. Четко обозначить свою позицию. Она только Регент Рода. Я буду Главой.

Он перечитал написанное дважды, и ему стало легче. Внутри всё выпрямилось, и он почувствовал себя уже не мальчиком, ожидающим выговора, а молодым рыцарем перед боем, как когда-то его славный предок, сэр Эверард Лонгботтом, который принял свое первое сражение в четырнадцать лет.

Ровно в пять часов он подошел к камину, взял горсть летучего пороха и сказал:

— Лонгботтом-хаус.

Пламя вспыхнуло зелёным. Через несколько секунд в камине показалась гостиная их дома, строгая, безупречно прибранная, с тяжёлыми шторами, тёмным деревом и серебром. Августа Лонгботтом сидела за столом — прямая, в тёмном платье с высоким воротом.

— Невилл?

— Бабушка, я должен сказать вам нечто важное.

Её взгляд стал чуть острее.

— Хорошо. Говори.

Невилл почувствовал, как внутри всё подтянулось, стало чётким и собранным. Максимум вежливости. Максимум ясности. Короткие фразы. Не спорить. Обозначить свою позицию.

— Скажу прямо и со всем должным уважением. После вашего разговора с Гермионой Грейнджер она стала держаться со мной иначе. Для меня этого достаточно, чтобы понять: в ходе знакомства была перейдена мера.

Августа некоторое время молчала, глядя на него без выражения.

— Девочка тебе пожаловалась?

— Нет.

Августа чуть приподняла подбородок.

— Я много раз объясняла тебе, что наследник древнего рода не может позволить себе беспечность в выборе круга.

— Да, — ответил Невилл. — Мне это известно. Я следую правилам, которые вы мне установили. Я прошу и вас не переходить границы.

— Ты уверен, что верно толкуешь поведение этой девочки?

— Да.

— На чём основана эта уверенность?

Невилл выдержал её взгляд.

— На наблюдении. И на том, что я достаточно хорошо знаю вас, бабушка.

В другой раз он бы уже начал торопливо смягчать сказанное. Сейчас он стоял спокойно, как молодой рыцарь, уже поднявший щит и готовый выдержать удар.

— Ты смеешь упрекать меня? — произнесла Августа.

Её глаза едва заметно сузились.

— Нет, бабушка, — сказал Невилл. Он дрожал всем телом, но голос удерживал ровным. — Я считаю нужным прямо сказать вам, как я отношусь к произошедшему.

— Вот как.

— Да.

— Я вижу, — медленно произнесла Августа, — что ты решил говорить как взрослый человек.

— Я стараюсь говорить ясно.

— Я заметила.

Она внимательно всмотрелась в его лицо, словно сверяя увиденное с одной ей известной меркой.

— Мисс Грейнджер умна, способна и, по всей видимости, достаточно хорошо воспитана, чтобы не устраивать сцен из-за обстоятельного разговора. Но это ничего не меняет. Ты мой внук. Наследник рода Лонгботтом. Я должна знать, кто тебя окружает.

Это было, пожалуй, самый трудный миг разговора. Невилл почувствовал это всем телом и потому следующую фразу произнёс особенно ровно:

— Я вас понимаю. И всё же считаю нужным сказать прямо: если я решил, что кто-то достоин моей дружбы, я ожидаю от своей семьи уважения к этому решению.

После этих слов повисла долгая тишина. Где-то в глубине дома, за спиной Августы, пробили часы, половина шестого.

Она не оборвала его. Не подняла голос. Не сказала, что он забывается. И Невилл понял: сейчас решается вопрос не о Гермионе, а о том, останется ли он в её глазах послушным мальчиком или человеком, к чьим словам следует относиться всерьёз.

Августа видела: это было не детское упрямство и не юношеская горячность. Это была воля, ещё дрожащая, но уже вполне отчётливая. Теперь она понимала, зачем два дня назад он так спешно попросил прислать из родовой библиотеки сборник речей Лонгботтомов в Визенгамоте: в его словах сейчас звучали почти те же выражения и обороты, что и у них. Он готовился к этому разговору.

Наконец она сказала:

— Ты говоришь в новом для себя тоне.

— Да, бабушка.

— И, как я вижу, заранее подготовился.

У него дрогнули пальцы, но только на мгновение.

— Да.

— Это заметно.

И в этих словах было больше веса, чем в любой похвале.

— Профессор Макгонагалл писала мне, что в этом году ты стал держаться иначе, — продолжила Августа. — Я полагала, что она несколько преувеличивает. Похоже, нет.

Невилл ничего не ответил, но внутри у него что-то тихо встало на место.

— На каникулах мы продолжим этот разговор, — сказала Августа. — Спокойнее и подробнее. Не через камин.

— Хорошо, бабушка.

— А пока возвращайся к занятиям.

— Да, бабушка.

Она исчезла из камина. Огонь снова стал обычным, тёплым, золотистым, почти домашним.

Невилл ещё несколько секунд стоял неподвижно, потом медленно разжал побелевшие пальцы. Только теперь он заметил, как сильно сжимал в кармане тот самый пергамент с заметками. Впервые в жизни он вышел из разговора с бабушкой не виноватым внуком, а наследником, которого наконец начали принимать всерьёз.