Северус и василиск Слизерина (джен)

Молли снова и снова снился их дом, Прюэтт-Холл, таким, каким она помнила его в детстве: тёплый, спокойный, полный той особой тишины, которая бывает только в по-настоящему старых домах. За его окнами колыхался сад — сливы, яблони, груши — куда она не ступала уже много лет.

И всякий раз во сне ей казалось, что дом ждёт её и просит прийти.

В конце концов она рассказала об этом Мюриэль. Та выслушала внимательно, не перебивая, только изредка кивала.

— Дом зовёт, — сказала она наконец спокойно. — Ты ведь не была там со дня своей свадьбы, но раньше он тебе не снился. Такое не снится без причины. Думаю, тебе стоит туда зайти.

И на следующее утро Молли аппарировала к воротам Прюэтт-Холла. Дом был все тем же, в нем, как и прежде чувствовалась сила, глубокая, как корни, уходящие в землю.

Он не казался заброшенным. Дверь открыл их эльф Лартис, худой, с выцветшими глазами, но в аккуратной, хоть и старой ливрее. Увидев Молли, он выпрямился, и в его голосе прозвучало такое явное облегчение, что у неё невольно сжалось сердце.

— Мисс Молли… наконец-то. Я не мог до вас дотянуться. Дом звал, но вы не слышали, — он низко поклонился. — Старый хозяин ждёт. Просил, чтобы вы пришли.

Молли застыла.

— Старый хозяин?

Но в этот миг в глубине холла дрогнул воздух. Словно тень отделилась от стены, сгустилась, собралась в знакомый силуэт и медленно оформилась в образ, который Молли узнала сразу — это был её отец. Он выглядел так же, как в последние годы жизни: строгий, собранный, с тем же внимательным, немного тяжёлым взглядом. Только теперь он был полупрозрачным, и сквозь его фигуру смутно проступал дальний свет из окна.

— Молли, — сказал он, и голос его прозвучал тихо, но совершенно ясно. — Ты пришла.

Она сделала шаг вперёд и не сразу нашла слова. На одно короткое мгновение ей снова стало столько лет, сколько было тогда, когда он носил ее на руках в библиотеку и учил читать.

— Папа, — выговорила она наконец.

— Да, — коротко кивнул он. — Я остался.

Он медленно прошёлся по холлу.

— Когда я понял, что у рода долго ещё не будет наследника, которого можно обучить родовой магии, я сделал единственное, что было в моих силах — закрепил себя здесь, в доме. У меня был портрет, но портрет не может по-настоящему учить нашему ремеслу — и я решил остаться не портретом, а призраком. Это было непросто, но у меня получилось. Я не могу выйти отсюда ни на шаг, но пока я здесь, мастерство рода не потеряно.

Игнатиус надолго замолчал, прежде чем заговорить снова.

— Я должен сказать тебе правду, — произнёс он наконец. — Я совершил ошибку. Я вмешался в чужую судьбу.

Он чуть опустил взгляд, но голос его остался ровным.

— Я разорвал судьбу Эйлин Принц и отрезал её и её линию от Дома Принц. Откат я переложил на Ларри… но он погиб. Девятнадцать лет Эйлин была отрезана от рода и замужем за человеком, которого никогда не выбрала бы по своей воле. Потом она умерла. Наш род за это заплатил. Из-за этого ты была отрезана от Прюэттов и вышла замуж за человека, которого никогда не выбрала бы по своей воле. А Фабиан и Гидеон...

Он замолчал. Потом снова поднял на неё глаза.

— Это моя вина, что ты вышла за Предателя крови.

Молли медленно вдохнула.

— Девятнадцать лет, — повторила она.

Игнатиус кивнул.

— Ровно столько же ты была отрезана от Прюэттов. Но теперь цена выплачена. Завеса снята. Дом позвал тебя, и ты пришла.

— Папа, — тихо сказала Молли. — А что теперь?

Он печально улыбнулся.

— Теперь зайди в Гринготтс за наследством. Я не был безумно богат, но средств там достаточно.

Он сделал шаг ближе, и в его голосе впервые появилась настойчивость.

— И приведи ко мне детей, Молли. Среди них может быть тот, у кого есть наш дар.

— И Билла? И Чарли? — сразу спросила Молли. — Билл в Египте, он разрушитель проклятий, работает в Гринготтсе. Чарли в Румынии, работает с драконами.

Игнатиус подумал.

— Билл работает с гоблинами, Чарли — с драконами, — сказал он спокойно. — Такие связи не случайны. Для этого нужна иная природа магии, устойчивая, направленная вовне. Это сильная линия, но не наша.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— А вот остальные — да. У кого-то из них может быть наш дар.

* * *

Артур сначала попытался возразить.

— Молли, это всё предрассудки. Какой ещё дар, зачем это? И призрак...

Она не повысила голос. Просто посмотрела на детей и сказала:

— Собирайтесь.

Они аппарировали к воротам Прюэтт-Холла. Перси, уже умевший аппарировать, взял с собой Рона и Джинни, а Молли — близнецов.

Дом встретил детей иначе, чем саму Молли: внимательнее, настороженнее, словно присматривался. Перси сразу выпрямился, стараясь выглядеть безупречно. Близнецы переглянулись, с живым интересом оглядываясь по сторонам. Рон нахмурился и поёжился.

— Здесь холодно, — пробормотал он.

Зато Джинни улыбнулась, шагнула вперёд и провела ладонью по каменной стене, словно приветствуя дом.

В тот же миг в глубине холла потемнел воздух, и фигура Игнатиуса Прюэтта проступила снова, чётче, чем в прошлый раз. Его взгляд быстро, точно, безошибочно скользнул по каждому ребёнку. На Перси он задержался на долю секунды дольше. На близнецов посмотрел с едва заметной тенью усмешки. На Роне остановился внимательно, но ненадолго. А потом перевёл взгляд на Джинни.

— Это она, — произнёс он наконец. — У девочки наш дар.

* * *

Молли отвела детей домой и тут же вернулась к отцу, чтобы спросить о главном.

— А дети несут эту... печать? — она еле заставила себя выговорить этот вопрос.

— Скорее всего, Предательство Крови их не задело, — сказал Игнатиус. — В них сильная кровь. Блэки, Макмилланы... такие линии не так легко согнуть. Но наверняка я говорить не стану ни о ком, кроме девочки.

Молли подняла на него взгляд.

— Тогда что мне делать?

— Поговори с Хранителем, — сказал он. — С Орлом.

* * *

Молли медленно прошла в глубину дома, туда, где стоял родовой алтарь. Он был старше почти всего, что сохранилось в Прюэтт-Холле, старше даже многих семейных преданий. Каменная плита, гладкая от времени и прикосновений многих поколений, хранила в себе ровное, сильное тепло.

Серый камень был пронизан тонкими золотыми прожилками, а по краям ещё различалась древняя резьба, стёртая веками прикосновений: колосья, пламя, летящие птицы, спирали ветра, старые защитные узлы. Над алтарём держался слабый запах пчелиного воска, сухих трав и чего-то ещё, древнего и чистого, как нагретая солнцем скала. По четырём углам горели светильники, и их огонь был почти неподвижным, тени от них не дрожали, а ложились на стены ровно и торжественно.

Молли подошла к алтарю и легла на него, как когда-то ложились женщины её рода, прося поддержки. Она закрыла глаза и сказала:

— Я Молли Прюэтт, Хранитель. Я прошу о помощи. Мои дети — единственная надежда Дома, но их отец — Предатель Крови. Можно ли их спасти?

Воздух над алтарём дрогнул, и перед Молли появился орёл, большой, суровый, с золотисто-тёмными глазами, в которых не было ни жалости, ни жестокости, только древняя ясность.

— Приветствую тебя, дочь Прюэттов. Я рад видеть тебя. Не тревожься о своих детях. Алтарь сам позаботится о том, чтобы убрать наследие Предателя Крови. Оно не удержится там, где родовая связь восстановлена правильно. Всё, что тебе нужно сделать — это привести их сюда.