Просто Гарри? (гет)

Гарри проснулся за минуту до будильника, с чувством, что день не задался ещё до того, как начался. В спальне Когтеврана было серо и холодно; за окнами выл ветер, швыряя в стекло горсти снежной крупы. Терри Бут и Энтони Голдстейн ещё спали, посапывая в своих кроватях, и Гарри им искренне завидовал — сам он не сомкнул глаз с пяти утра.

«Ты сегодня сам не свой, — заметил Борос. — Опять предчувствие?»

— Не знаю, — честно ответил Гарри, выбираясь из-под одеяла. — Просто странно. Как будто что-то должно случиться.

«В День святого Валентина всегда что-то случается. Люди делают глупости, признаются в чувствах, дарят дурацкие открытки. Обычно это безобидно. Но иногда приводит к катастрофам. Помню, однажды мой носитель получил валентинку от ведьмы, которая оказалась его двоюродной бабушкой. Вот это была катастрофа».

Гарри фыркнул, но настроение не улучшилось. Он быстро оделся и спустился в гостиную, где его уже ждала Гермиона.

Она сидела в кресле у камина, сгорбившись, с чашкой чая в руках. Под глазами залегли глубокие тени, кожа была бледной, а волосы, обычно аккуратно собранные, сегодня торчали в разные стороны. В её взгляде читалась такая усталость, что Гарри невольно замедлил шаг.

— Гермиона? — осторожно позвал он. — Ты как?

Она подняла на него глаза, и в них мелькнула тень раздражения — не злого, а скорее вымученного.

— Нормально, — ответила она, но голос звучал хрипло, а пальцы, сжимавшие чашку, слегка дрожали. — Просто не выспалась.

— Ты с самого утра сама не своя, — сказал Гарри, садясь напротив. — И за живот хватаешься. Я же вижу.

— Ничего страшного, — она покачала головой, но потом, после паузы, добавила: — Просто… не могла уснуть. Всё думала.

— О чём?

— О том, как лучше организовать нашу учёбу, — ответила она, и в её голосе послышалась странная нотка — смесь упрямства и отчаяния. — Я всю ночь пролежала, размышляя, как составить график, чтобы ты успевал и по рунам, и по зельям, и по артефакторике. И при этом не перегружался. Я не могу просто взять и отдохнуть, когда столько всего нужно сделать.

Гарри нахмурился. Он знал эту её привычку — когда Гермиона увлекалась чем-то, она могла забыть о сне, о еде, обо всём на свете. Но сегодня в её состоянии было что-то ещё. Она сидела, поджав ноги, и время от времени морщилась, словно от боли, но когда он смотрел на неё, выражение её лица тут же становилось непроницаемым.

— Гермиона, — сказал он мягко, — тебе нужно отдохнуть. Сегодня выходной, уроков нет. Может, пойдёшь в спальню и поспишь пару часов?

— Не могу, — ответила она. — У меня ещё столько дел. Я должна закончить конспект по рунам, потом проверить твои записи, потом…

— Гермиона, — перебил он её, — это может подождать.

— Нет, не может! — она резко поставила чашку на столик, и чай плеснул на поверхность. — Ты не понимаешь, Гарри. Если я остановлюсь, то всё рухнет. Всё, что я делаю, всё, что я планирую, — это важно. Я не могу просто взять и отдохнуть.

Гарри хотел возразить, но что-то в её взгляде остановило его. Он видел, что она на грани — не физической, а эмоциональной. И он понял, что настаивать сейчас — значит сделать только хуже.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Тогда пойдём на завтрак. Ты должна хоть что-то съесть.

— Я не голодна, — ответила Гермиона, но всё же встала и последовала за ним. Когда она встала, она на мгновение замерла, прижав руку к животу, и поморщилась, словно от резкой боли.

— Гермиона, ты точно в порядке? — тихо спросил Гарри, когда они вышли в коридор. — Ты вся сжалась. И за живот хватаешься. Я же вижу.

— Я в порядке, — отрезала она, но потом, заметив его встревоженный взгляд, смягчилась: — Просто… это женские дела, Гарри. Живот немного болит. Не бери в голову.

Гарри замер, чувствуя, как краска заливает его щёки. Он вспомнил ту книгу, которую дал ему Драко, и те главы, которые он прочитал. До него наконец дошло, что происходит. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Что он мог сделать? Что он мог сказать? Он вдруг почувствовал себя совершенно беспомощным.

— Я… э-э… — пробормотал он. — Может, тебе нужно… ну, сходить к мадам Помфри? Она может дать что-нибудь обезболивающее.

— Мадам Помфри не поможет, — ответила Гермиона, и в её голосе послышалась усталая усмешка. — То есть, она бы помогла, но мне это не нужно. Я уже приняла обезболивающее зелье. У меня есть всё необходимое, Гарри. Правда.

Гарри посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула тревога — настоящая, искренняя, от которой Гермионе стало одновременно неловко и тепло.

— Ты уверена? — спросил он.

— Уверена, — кивнула она. — Правда. Не бери в голову.

Она отвернулась, чтобы скрыть румянец, и ускорила шаг. Гарри смотрел ей вслед, чувствуя, что сделал что-то не то, но не понимая, что именно. Он хотел помочь, хотел что-то сделать, но понимал, что здесь он бессилен.

Гермиона, заметив его смущение, тихо добавила:

— Спасибо, что не стал расспрашивать. Это… это много значит.

Гарри слабо улыбнулся:

— Я просто хочу, чтобы тебе было лучше. Если я могу что-то сделать — скажи. Даже если это просто… не знаю… принести чай или подушку.

— Можешь, — ответила она, и в её глазах мелькнула искра обычной теплоты. — Просто не обращай внимания, если я буду резкой. И… если я сорвусь на тебя, не обижайся. Это не ты. Это… гормоны.

Гарри кивнул, чувствуя, как напряжение немного отпускает. По крайней мере, он теперь понимал, что происходит, и знал, что ему делать: ничего. Просто быть рядом и не мешать.

В этот момент из гостиной выскочили Терри Бут и Энтони Голдстейн — оба уже одетые, с сумками через плечо. Терри нетерпеливо помахал рукой:

— Гарри! Гермиона! Вы чего застряли? Завтрак же! Если мы опоздаем, всё самое вкусное разберут слизеринцы!

— И Локхарт обещал какое-то особое украшение в Большом зале, — добавил Энтони, закатывая глаза. — Скорее, а то пропустим самое интересное.

Гарри переглянулся с Гермионой. Она вздохнула, но кивнула:

— Идём. Всё равно нам нужно спускаться.

Они вчетвером направились к выходу из башни. Терри и Энтони болтали о предстоящем дне, строя предположения, что именно приготовил Локхарт, а Гарри и Гермиона шли молча, каждый думая о своём.

Большой зал был украшен так, что даже самые равнодушные к праздникам ученики невольно останавливались на пороге. Стены были увешаны гирляндами из красных и розовых сердец, которые, казалось, светились изнутри мягким, тёплым светом. Между ними висели огромные букеты из искусственных роз — алых, белых, розовых, — а с потолка свисали ленты с надписями «С Днём святого Валентина!» и «Любовь — величайшая магия!». Но самым нелепым было то, что повсюду — на стенах, на дверях, даже на потолочных балках — висели портреты профессора Локхарта. Огромные, в золочёных рамах, на которых он был изображён в различных позах: с букетом роз, с голубем на плече, с обнажённым торсом (последнее вызвало у Гарри приступ тошноты), и даже с арфой в руках. Портреты были зачарованы, и Локхарт на каждом из них периодически подмигивал, улыбался и посылал воздушные поцелуи проходящим ученикам.

— О, Мерлин, — простонала Гермиона, входя в зал. — Только не это. Я думала, что хуже уже быть не может.

— Кажется, он превзошёл сам себя, — мрачно заметил Драко, который уже сидел за гриффиндорским столом вместе с Роном и Невиллом. — Интересно, сколько он заплатил эльфам за то, чтобы они всё это развесили? Или он заставил их бесплатно, угрожая читать им вслух свои книги?

— Ты несправедлив, — сказала Гермиона, садясь рядом, но в её голосе не было обычной убеждённости. — Он… он просто хочет, чтобы праздник был запоминающимся.

— Запоминающимся? — переспросил Рон, отрываясь от тарелки с сосисками. — Да это же кошмар! Я видел, как Локхарт улыбнулся одному портрету, а тот улыбнулся ему в ответ. Это было… это было хуже, чем когда Снейп улыбается.

Гарри сел рядом с друзьями и попытался сосредоточиться на еде, но аппетита не было. Он то и дело поглядывал на Гермиону, которая ковыряла вилкой яичницу, не поднимая глаз, и чувствовал, что что-то не так. Она почти не ела, только пила чай, и каждый раз, когда кто-то из-за стола задавал ей вопрос, отвечала коротко и резко, словно каждое слово давалось ей с трудом.

В этот момент в зал вошёл сам виновник торжества.

Профессор Локхарт, облачённый в мантию небесно-голубого цвета с розовыми кружевами, вошёл в зал пешком — видимо, метла осталась за дверью, потому что даже он понимал, что в зале, полном учеников, летать на метле небезопасно. В одной руке он держал огромный букет роз размером с небольшое дерево, в другой — волшебную палочку, которой он то и дело взмахивал. За ним, послушные его чарам, плыли огромные гирлянды воздушных шариков — красных, розовых, белых, — которые переливались в свете свечей и заполняли собой всё пространство под потолком.

— Дорогие ученики! — провозгласил он, останавливаясь в центре зала и обводя всех сияющим взглядом. — Сегодня — особенный день! День святого Валентина! День, когда любовь наполняет наши сердца! День, когда мы можем сказать друг другу то, что так долго скрывали!

Он взмахнул палочкой, и гирлянды шариков с громким хлопком лопнули все разом. Из них дождём посыпалось конфетти — тысячи маленьких бумажных сердечек, которые закружились в воздухе, осыпая учеников и столы. Но вместе с конфетти из лопнувших шариков вывалились гномы — маленькие, корявые, с золотыми крылышками за спиной и арфами в руках. Они неуклюже приземлялись на столы, на скамьи, на пол, и выглядели крайне недовольными тем, что их так бесцеремонно вытряхнули.

— Я, Златопуст Локхарт, ваш покорный слуга и учитель, — продолжал он, и его голос звучал так пафосно, что даже слизеринцы начали переглядываться, — хочу поздравить вас всех с этим прекрасным днём! Любовь — это величайшая магия! Любовь — это то, что движет миром! Любовь — это то, что делает нас сильнее!

Он сделал паузу, давая всем прочувствовать его слова. Гарри заметил, как Макгонагалл за преподавательским столом сжала губы в тонкую линию, а Снейп, сидевший рядом с ней, закатил глаза с таким выражением, будто его только что заставили выпить просроченное зелье.

— Я мог бы раздать вам валентинки сам, — продолжил Локхарт, и в его голосе послышалась странная нотка, словно он был недоволен тем, что не может сделать этого, — но, увы, школьный совет постановил, что это было бы «непедагогично». Поэтому валентинки будут доставлены вам моими особыми посыльными! Не волнуйтесь — я лично проследил, чтобы каждая открытка была украшена моим автографом!

Гномы, услышав это, нехотя поднялись и начали раздавать открытки. Они грубо расталкивали учеников, выкрикивали имена и время от времени роняли пачки открыток на пол. Один гном, споткнувшись о край скамьи, уронил всю свою ношу прямо в котёл с кашей, который стоял на столе. Каша с громким чавканьем втянула открытки внутрь, и на поверхности остались лишь розовые краешки. Гном, ничуть не смутившись, засунул руку в котёл, вытащил мокрые, липкие открытки, стряхнул с них кашу и продолжил раздавать их как ни в чём не бывало.

Гарри наблюдал за этим хаосом с лёгким любопытством. Он не ожидал, что получит хоть одну валентинку — кто стал бы отправлять ему открытку? Но вдруг один из гномов, самый угрюмый на вид, подошёл к нему и без лишних церемоний сунул ему в руку розовый конверт. Гарри взял его и развернул. Внутри была открытка — красивая, с золотым тиснением и маленьким зачарованным сердечком, которое билось, как настоящее. Он открыл её и начал читать. Почерк был корявым, буквы прыгали, словно писавший то ли торопился, то ли не очень хорошо умел писать:

«Гари,

Ты самый лучший мальчик на свете. Я давно хотела тебе это сказать, но не знала как. Ты очень красивый и смелый. Ты не такой как все, ты особенный.

Я хочу с тобой дружить. Может быть больше чем дружить, но если ты не хочешь, то я не буду настаивать. Просто хотела чтобы ты знал.

С днём Валентина. Я тебя люблю.

От твоей тайной подруги.»

Гарри замер, чувствуя, как его щёки заливаются краской. Открытка не была подписана — ни имени, ни инициалов, только эти слова, написанные корявым, почти детским почерком. Он не знал, что сказать. Он не знал, что думать. Он просто сидел, глядя на открытку, и слова, написанные на ней, крутились в его голове, как заведённая пластинка.

— Что там? — спросил Рон, наклоняясь к нему. — От кого?

— Э-э… — Гарри попытался спрятать открытку, но было поздно. Рон заглянул через его плечо, и его лицо изменилось. Сначала он нахмурился, потом его глаза расширились, потом он побледнел.

— Это… это почерк Джинни, — прошептал он. — Это её почерк. Я знаю его. Она писала так все свои письма.

— Что? — переспросил Драко, нахмурившись. — Ты уверен? Там же нет подписи. И почерк какой-то… корявый.

— Подписи нет, но почерк — её! — Рон вскочил, чуть не опрокинув тарелку. — Я вырос с ней! Я видел её записки сотни раз! Она всегда так писала, когда торопилась или когда волновалась — буквы прыгают, «я» кривая, «а» как попало! Она написала Гарри валентинку! Значит, она очнулась! Она пришла в себя!

— Рон, подожди… — начал Гарри, но Рон уже не слушал. Он развернулся и, не говоря больше ни слова, бросился к выходу из Большого зала.

— Наверное, он побежал в больничное крыло, — предположила Гермиона, глядя ему вслед, и в её голосе послышалась тревога. — Если он думает, что Джинни очнулась, он первым делом бросится туда. Но… мадам Помфри не говорила ничего такого. И мы бы уже знали, если бы она пришла в себя.

— Может, это произошло сегодня утром, — предположил Невилл. — Или ночью. Это же возможно, правда?

Гарри не был уверен. Что-то в этой валентинке казалось ему странным, но он не мог понять, что именно. Он смотрел на открытку, которую всё ещё держал в руках, и слова — «ты самый лучший», «я тебя люблю» — звучали в его голове, и он не знал, что с ними делать.

Тем временем гномы продолжали разносить валентинки. Драко получил не меньше десятка открыток — они упали перед ним на стол одна за другой, и вскоре образовалась целая гора. Драко, не говоря ни слова, смахнул все открытки в свою сумку. Он даже не посмотрел на них.

— Ты хотя бы прочитаешь их? — спросила Гермиона.

— Зачем? — холодно ответил Драко. — Если кто-то хочет мне что-то сказать, пусть подойдёт и скажет лично. Анонимные признания — для трусов.

Невилл получил одну открытку. Он прочитал её и сразу же покраснел так сильно, что его уши стали почти такими же яркими, как у Рона. Он быстро спрятал открытку в карман, но Гарри успел заметить на ней аккуратный, мелкий почерк.

— Невилл? — спросил он. — Кто это?

— Никто! — слишком быстро ответил Невилл. — То есть… это неважно. Просто… просто друг.

Гарри решил не давить, но заметил, что Невилл то и дело поглядывает в сторону слизеринского стола, где сидела Дафна Гринграсс, и его щёки снова покрывались румянцем.

Гермиона получила свою открытку одной из последних. Гном опустил её перед ней, и Гермиона, помедлив, развернула её. Почерк на открытке был корявым, буквы прыгали и наезжали друг на друга, словно писавший водил пером с какой-то злой, торопливой силой. Гермиона начала читать, и её лицо изменилось — сначала побледнело, потом вспыхнуло красным, потом сжалось в маску холодной ярости. Вот что было написано на открытке:

«Твои зубы как у кролика,

Твои волосы как лев.

В восемь, пятый этаж, заброшены класс,

Я в тебя влюблен.

Твой тайный поклонник.»

Гермиона резко порвала открытку на мелкие кусочки, скомкала обрывки и спрятала их в карман мантии. Её лицо стало непроницаемым, но Гарри заметил, что её руки дрожат, а на щеках выступили красные пятна гнева.

— Погодите, — вдруг сказал Драко, и в его голосе послышалась странная нотка. Он смотрел на обрывки открытки, которые Гермиона прятала в карман, и на свою собственную сумку, куда только что смахнул десяток валентинок. — Эти открытки… они все одинаковые. Один и тот же пергамент, одно и то же золотое тиснение, одна и та же печать с автографом.

— Ну и что? — не понял Гарри. — Локхарт же сказал, что лично проследил за автографами.

— Дело не в автографе, — Драко нахмурился, и в его глазах загорелся огонёк, который появлялся, когда он пытался что-то вспомнить. — На прошлой неделе, на уроке Защиты, Локхарт раздавал нам пустые валентинки. Он сказал, что каждый может взять столько, сколько ему нужно, написать что угодно, а потом запечатать в конверт и отдать ему. Он обещал, что передаст их адресатам анонимно. Тайна посланника сохраняется, сказал он. Помните?

Гермиона медленно кивнула, и в её глазах мелькнуло понимание.

— Я помню, — тихо сказала она. — Он ещё сказал, что это «уникальная возможность выразить свои чувства, не раскрывая себя». И что брать можно сколько угодно.

— А я… — Гарри замялся, чувствуя, как краска заливает его щёки. — Я, наверное, был чем-то занят. Я даже не заметил, что он раздавал эти валентинки. Я, видимо, что-то писал или читал, и просто пропустил это мимо ушей.

Драко посмотрел на него с выражением, которое трудно было назвать иначе как «ты неисправим».

— Поттер, ты был занят. На уроке Защиты от тёмных искусств. Где Локхарт раздавал пустые валентинки. И ты этого не заметил.

— Я был занят, — упрямо повторил Гарри. — У меня были свои мысли.

— У тебя всегда свои мысли, — вздохнул Драко. — Ладно. Это объясняет, почему все открытки выглядят одинаково. Кто-то мог взять такую заготовку — или несколько — и написать на ней что угодно. А потом запечатать и сдать. Никто бы и не подумал, что это не обычная валентинка.

Гермиона замерла, и её лицо стало ещё более непроницаемым.

— Значит, тот, кто это сделал, мог просто воспользоваться заготовками Локхарта, — тихо сказала она. — Взять столько, сколько нужно, написать текст, запечатать и сдать. И никто не узнал бы, кто это был.

— Именно, — кивнул Драко. — Но кто именно — мы не знаем. Это не след, а скорее объяснение. Но всё равно полезно.

— И что нам теперь делать? — спросил Невилл. — Если открытки были анонимными, мы никогда не узнаем, кто их сдал.

— Может, и не узнаем, — сказала Гермиона. — Но это объясняет, почему Рон так легко поверил, что почерк принадлежит Джинни. Если кто-то специально подделал её почерк на такой заготовке — это выглядело бы почти как настоящая валентинка от неё.

Гарри слушал, и внутри него поднималось странное чувство — смесь злости и досады. Он пропустил что-то важное. Он был на том уроке, но не обратил внимания. А теперь Рон попался в ловушку, и всё из-за того, что кто-то использовал валентинки Локхарта для своих целей.

— Ладно, — сказал он. — Мы всё равно должны что-то делать. После уроков надо ещё раз всё обдумать. А сейчас — идём на ЗОТИ, а то опоздаем.

Гермиона кивнула, и в её глазах снова загорелся тот самый огонь, который Гарри знал так хорошо.

— После уроков, — сказала она. — Обдумаем. И, может быть, найдём что-то ещё.

Она резко встала из-за стола и, не оглядываясь, направилась к выходу из Большого зала. Гарри, Драко и Невилл переглянулись и поспешили за ней.

— Гермиона, подожди! — окликнул её Гарри, догоняя. — Что случилось? Ты вся побледнела.

— Я же сказала — ничего, — бросила она через плечо, не замедляя шага. — Просто… мне нужно подумать. И мне нужно зайти в туалет. Идите в класс без меня.

Она развернулась и почти бегом направилась к ближайшему женскому туалету, оставив друзей в недоумении посреди коридора.

— Что это с ней? — спросил Невилл, глядя ей вслед.

— Не знаю, — честно ответил Гарри. — Но что-то не так. Она с самого утра сама не своя.

— Может, это была какая-то глупая шутка? — предположил Невилл. — Кто-то мог написать ей что-то обидное.

— Тогда почему она не рассказала нам? — возразил Гарри. — Мы же друзья. Она всегда нам всё рассказывает.

— Не всегда, — тихо сказал Драко. — Есть вещи, о которых девочки не рассказывают даже лучшим друзьям. Особенно мальчикам. Особенно о таких вещах.

— О каких «таких»? — не понял Гарри.

Драко посмотрел на него, и в его взгляде была та самая усталая мудрость, которая иногда появлялась у него в самые неожиданные моменты.

— О тех, которые касаются их лично, — ответил он. — О тех, которые могут их ранить. О тех, которые они носят в себе, как секрет, даже когда он их гложет изнутри.

Гарри хотел возразить, но что-то в его словах остановило его. Он посмотрел на закрытую дверь туалета, потом на Драко, потом на Невилла — и понял, что они правы. Иногда лучше просто подождать.

— Ладно, — сказал он, отводя взгляд. — Пойдём в класс. Она догонит. А после уроков — идём к Локхарту.

Они втроём направились к классу Защиты от тёмных искусств, оставив Гермиону одну. Гарри шёл, опустив голову, и чувствовал странную тяжесть в груди. Теперь у них был след — слабый, ненадёжный, но всё же след. И он собирался пройти по нему до конца.

Урок Защиты от тёмных искусств начался необычно. Вместо привычного рассказа о подвигах Локхарта, профессор объявил, что сегодня они будут изучать новое заклинание.

— Это заклинание — моё собственное изобретение! — гордо заявил он, стоя перед классом в своей небесно-голубой мантии. — Оно называется «Cor Volans»! В переводе с латыни — «летящее сердце». Когда вы произнесёте его, из вашей палочки вылетят сердечки, которые будут кружить вокруг выбранной цели, вызывая у неё чувство симпатии к вам!

Он взмахнул палочкой и произнёс:

— Cor Volans!

Из его палочки вырвался сноп розовых искр, который превратился в несколько десятков маленьких сердечек. Они закружились вокруг пустого стула в углу класса, и Локхарт, заметив, что сердечки кружат в пустоте, на мгновение сбился, но быстро нашёлся:

— Как видите, заклинание работает даже без цели! Представьте, что здесь сидит кто-то, кого вы хотите очаровать!

В этот момент дверь класса с тихим скрипом приоткрылась, и на пороге появилась Гермиона. Она была бледной, но уже спокойной — видимо, холодная вода и несколько минут одиночества сделали своё дело. Она быстро прошла к своему месту рядом с Гарри и села, не поднимая глаз.

— Простите за опоздание, профессор, — тихо сказала она. — Я задержалась.

— Ничего страшного, мисс Грейнджер! — просиял Локхарт. — Вы как раз вовремя, чтобы присоединиться к нашему упражнению! Берите палочку!

Гермиона кивнула, но палочку не взяла. Она сидела, сложив руки на коленях, и смотрела в стену. Гарри хотел что-то сказать, но она только покачала головой, давая понять, что разговор окончен.

Класс начал практиковаться. И тут началось самое интересное.

Симус Финниган, который всегда отличался излишним энтузиазмом, взмахнул палочкой слишком резко, и из неё вырвался целый сноп сердечек, который, вместо того чтобы кружить вокруг выбранной цели, устремился прямо к потолку. Сердечки закружились под потолком, образовав что-то похожее на розовое торнадо, которое с каждой секундой становилось всё больше. Одно из сердечек отделилось от общего вихря и спикировало прямо на голову Локхарта, запутавшись в его идеально уложенных волосах. Профессор попытался снять его, но сердечко, казалось, приклеилось намертво.

— Мистер Финниган! — воскликнул Локхарт, отчаянно пытаясь сохранить достоинство. — Это… это не совсем то, что я имел в виду!

— Простите, профессор! — крикнул Симус, но было поздно — ещё несколько сердечек отделились от вихря и начали кружить вокруг самого Симуса, образовав вокруг него розовый кокон.

Дин Томас, сидевший рядом с ним, не удержался и захохотал, но его собственное заклинание вышло ещё более нелепым — сердечки вылетели из его палочки, но вместо того чтобы кружить вокруг цели, они начали кружить вокруг его собственной головы, наматываясь, как гирлянда.

— Похоже, у меня талант к самолюбованию, — пробормотал Дин, пытаясь стряхнуть с себя розовые сердечки.

Парвати Патил и ещё одна девочка с Гриффиндора, сидевшие за одной партой, решили попробовать вместе. Результат превзошёл все ожидания: их сердечки вылетели одновременно, столкнулись в воздухе и слились в одно огромное сердце, которое зависло над их партой и начало пульсировать, как настоящее.

— О, Мерлин! — воскликнула Парвати, глядя на это чудо. — Это… это красиво!

— Это жутко, — поправила её соседка, но в её голосе слышался восторг.

Драко попробовал один раз, но сердечки, вылетевшие из его палочки, были какими-то блёклыми и быстро погасли. Он пожал плечами и отложил палочку, явно не собираясь повторять.

— Похоже, у меня нет таланта к любовной магии, — сухо заметил он. — И, честно говоря, я не расстроен.

Крэбб и Гойл, сидевшие позади него, решили попробовать вместе. Гойл взмахнул палочкой, и из неё вырвалось нечто, напоминающее не сердечки, а скорее сгустки розовой слизи, которые начали падать на пол, оставляя за собой липкие следы. Крэбб, увидев это, поспешил отодвинуться, но поскользнулся на одном из сгустков и с грохотом упал, опрокинув стул. Локхарт, который как раз проходил мимо, попытался помочь, но сам поскользнулся на том же сгустке и с размаху сел на пол, растянувшись во весь рост.

— Мистер Гойл! — воскликнул он, пытаясь подняться. — Это… это не совсем то, что я ожидал!

Гойл виновато опустил голову, а Крэбб, всё ещё сидя на полу, тупо уставился на слизь, которая теперь покрывала половину прохода.

Невилл попробовал, но его сердечки вылетели, закружились вокруг Дафны Гринграсс, и он так смутился, что спрятался за учебником. Дафна, заметив это, слегка улыбнулась, но ничего не сказала.

Гарри тоже попробовал, но сердечки, вылетевшие из его палочки, почему-то направились прямо к Гермионе. Она вздрогнула, когда они закружились вокруг неё, и Гарри поспешно отменил заклинание.

— Извини, — пробормотал он, чувствуя, как краснеет.

— Ничего, — ответила Гермиона, но в её голосе не было обычной теплоты.

Рона на уроке не было. Гарри заметил это сразу, и тревога, которая не отпускала его с утра, усилилась. Он попытался поймать взгляд Гермионы, чтобы поделиться беспокойством, но она смотрела в другую сторону.

После урока, когда они вышли в коридор, Гарри собрал друзей.

— Рона до сих пор нет, — сказал он. — Он ушёл ещё утром. Мы думали, что он побежал в больничное крыло, но он должен был уже вернуться.

— Может, он остался с Джинни, — предположил Невилл. — Если она только что пришла в себя, она, наверное, напугана. Ей нужна поддержка.

— Или он сам не в себе от радости, — добавил Драко. — Уизли всегда был эмоциональным. Если его сестра очнулась, он мог просто забыть обо всём на свете.

— Тогда давайте зайдём к нему после уроков, — предложила Гермиона. — Проверим, как он.

Они направились на трансфигурацию. Урок тянулся медленно. Макгонагалл объясняла превращение кролика в тапок, но Гарри не мог сосредоточиться. Мысли его были далеко — он думал о Роне, о Джинни, о странной валентинке, которая так взволновала друга. И о Гермионе, которая сидела рядом, бледная и молчаливая, и явно страдала, но отказывалась признаться в этом. И о своей собственной валентинке, которую он всё ещё чувствовал в кармане мантии.

В середине урока прямо посреди класса, без предупреждения, вспыхнуло пламя. Огненные крылья озарили комнату, и все ученики замерли, глядя на это чудо. Феникс — не влетел, не впорхнул, а именно появился из ниоткуда, материализовался в самом центре класса, прямо над столом Макгонагалл. Его огненные перья мерцали, отбрасывая тёплые блики на стены, а в клюве он держал запечатанный конверт. Профессор Макгонагалл, ничуть не удивлённая — видимо, она уже привыкла к появлению феникса в самый неожиданный момент, — протянула руку и взяла письмо. Феникс, исполнив поручение, вспыхнул ярче и исчез, оставив после себя лишь лёгкий запах дыма и несколько искр, которые медленно погасли в воздухе.

Макгонагалл развернула записку, прочитала, и её лицо побледнело. Она подняла глаза на класс, и её взгляд на мгновение задержался на Гарри и его друзьях.

— Мистер Поттер, мистер Малфой, мистер Лонгботтом, мисс Грейнджер, — произнесла она, и в её голосе послышалась странная, почти зловещая нотка. — После урока вы пройдёте со мной в кабинет директора. Это не обсуждается.

Она повернулась к остальным ученикам:

— Продолжаем урок. Никто не выходит из класса.

Гарри похолодел. Он переглянулся с друзьями, и в их глазах увидел то же самое — страх. Остаток урока тянулся мучительно медленно. Макгонагалл объясняла что-то про превращение, но Гарри не слышал ни слова. Он смотрел на часы, считая минуты, и чувствовал, как с каждым ударом сердца тревога становится всё сильнее.

Наконец прозвенел звонок. Макгонагалл кивком приказала им следовать за ней, и они вышли из класса. Она шла впереди, и её шаги были быстрыми и решительными. Гарри, Гермиона, Драко и Невилл молча шли следом, не смея произнести ни слова.

Кабинет директора был полон людей. Дамблдор сидел за своим столом, и его лицо было серьёзным, даже мрачным. Рядом стояли Снейп, мадам Помфри, Флитвик и Филч, который выглядел бледным и испуганным. В углу, сбившись в тесную группу, стояли две ученицы с Хаффлпаффа — Ханна Аббот и ещё одна девочка, имени которой Гарри не знал. Ханна плакала, прижимая к лицу платок, а её подруга, бледная как полотно, сжимала её руку. Макгонагалл вошла следом за детьми и встала у двери, скрестив руки на груди.

Гарри огляделся, ища глазами Рона, но его нигде не было. И Джинни тоже.

— Что случилось? — спросил Гарри, и голос его дрогнул. — Где Рон?

Дамблдор поднялся и обвёл всех долгим, тяжёлым взглядом. Его голос, когда он заговорил, был тихим, но в нём чувствовалась такая боль и такая усталость, что даже Снейп, стоявший в стороне, опустил глаза.

— Мистер Поттер, — начал Дамблдор, — сегодня днём мистер Филч, обходя заброшенные классы на третьем этаже, обнаружил двух студентов. Они были без сознания. Это мистер Рональд Уизли и мисс Сьюзен Боунс.

Гарри почувствовал, как земля уходит из-под ног. Гермиона рядом с ним ахнула и схватила его за руку. Ханна Аббот в углу всхлипнула громче, и её подруга обняла её за плечи.

— Они… они окаменели, — продолжил Дамблдор, и его голос дрогнул. — Так же, как миссис Норрис, как Панси Паркинсон, как Джинни Уизли. Они находятся в больничном крыле. Мадам Помфри уже осмотрела их. Их жизни ничего не угрожает, но они не приходят в сознание.

— Но… но как? — выдохнул Гарри, не веря своим ушам. — Рон же был здесь, в зале, сегодня утром! Он прочитал мою открытку и побежал в больничное крыло, потому что думал, что Джинни очнулась!

— Это объясняет, почему он оказался в коридоре, — сказал Дамблдор. — Но не объясняет, как он попал в заброшенный класс. Он мог побежать в больничное крыло, но по дороге свернуть не туда. Или его могли свернуть. Мы нашли его на третьем этаже. Рядом с ним была Сьюзен Боунс.

Он сделал паузу, и в кабинете повисла тяжёлая тишина.

— На стене, рядом с ними, была надпись. Написанная кровью. Кровью Рона.

Ханна Аббот вскрикнула и закрыла лицо руками. Её подруга побледнела ещё сильнее, но продолжала держать её за плечи.

— Что… что было написано? — тихо спросила Гермиона, и её голос дрожал.

Дамблдор посмотрел на неё, и в его глазах была боль.

— «ТАК БУДЕТ СО ВСЕМИ ВРАГАМИ НАСЛЕДНИКА», — процитировал он.

Гарри стоял, не в силах пошевелиться. В голове стучала одна мысль: это его вина. Если бы он не получил ту валентинку, если бы Рон не заглянул через его плечо, если бы он остановил его, если бы пошёл с ним… Но он не пошёл. Он остался сидеть в зале, ел завтрак и ничего не сделал.

— Я хочу, чтобы вы рассказали мне всё, что знаете, — сказал Дамблдор, обращаясь к Гарри и его друзьям. — Когда вы в последний раз видели Рона? Что он делал? Куда шёл?

Гарри глубоко вздохнул и рассказал всё — про открытку, которую он получил, про то, как Рон заглянул через его плечо и узнал почерк Джинни, про то, как он бросился к выходу из Большого зала.

Дамблдор слушал молча, не перебивая. Когда Гарри закончил, он перевёл взгляд на Гермиону.

— Мисс Грейнджер? — спросил он тихо. — Вы тоже получили валентинку сегодня утром. Расскажите, что в ней было.

Гермиона замялась на мгновение, и на её щеках снова выступили красные пятна. Она опустила глаза, но потом, собравшись с духом, заговорила, и её голос звучал ровно, почти без эмоций:

— Там было… глупое стихотворение. Про мои зубы и волосы. И требование прийти сегодня вечером в восемь в заброшенный класс на пятом этаже. Одна.

Она замолчала, и в кабинете повисла тишина — настолько плотная, что стало слышно, как потрескивают свечи на столе директора.

— И что вы решили? — уточнил Дамблдор.

— Я порвала открытку и выбросила её, — ответила Гермиона, и в её голосе впервые за всё утро мелькнула злость. — Я не собиралась никуда идти. Это была какая-то глупая, грубая шутка. Кто-то хотел, чтобы я пришла туда одна. В восемь вечера. В пустой класс.

Дамблдор долго молчал, глядя на неё, и в его глазах была та самая боль, которая уже не покидала его весь разговор.

— Восемь вечера, — тихо произнёс он, наконец. — Заброшенный класс на пятом этаже. Тот, кто это делает, выбрал время и место заранее. Он хотел, чтобы вы пришли туда одна, мисс Грейнджер.

Он перевёл взгляд на Невилла, который всё это время стоял в стороне, бледный и молчаливый.

— Мистер Лонгботтом? Вы получили валентинку. Что в ней было?

Невилл вздрогнул, и его лицо залилось краской. Он опустил глаза и долго молчал, словно боролся с собой. Потом, наконец, заговорил — тихо, почти шёпотом:

— Я… я не хочу говорить, от кого она. Но я знаю, кто это мог быть. Примерно знаю. Это… это одна девочка. Я не хочу, чтобы у неё были проблемы. Пожалуйста, не спрашивайте.

Дамблдор посмотрел на него долгим взглядом, и в его глазах мелькнуло понимание.

— Хорошо, мистер Лонгботтом. Я не буду настаивать. Но если вы передумаете — приходите ко мне. В любое время.

Невилл кивнул, но было видно, что он не передумает.

— А вы, мистер Малфой? — Дамблдор повернулся к Драко. — Вы получили больше всех открыток. Что в них было?

Драко пожал плечами, и на его лице появилась знакомая надменная усмешка.

— Я не читал их, сэр, — ответил он спокойно. — Я не читаю анонимные послания. Если кто-то хочет мне что-то сказать — пусть подойдёт и скажет лично. У меня нет времени на игры в тайных поклонников.

Дамблдор на мгновение замер, потом медленно кивнул.

— Понимаю, — сказал он. — И, возможно, это самое мудрое решение из всех, что я слышал сегодня утром. Тот, кто рассылает эти открытки, играет на чувствах. На любопытстве. На страхе. И тот, кто не играет по его правилам, остаётся в безопасности.

Он обвёл всех долгим, тяжёлым взглядом.

— Мисс Грейнджер не пошла — и осталась в безопасности. Мистер Малфой не читал — и, возможно, избежал ловушки. Мистер Уизли бросился к сестре — и попался. Тот, кто это делает, знает, на какие кнопки нажимать. И мы должны быть умнее его.

Он снова нахмурился.

— Валентинка. У вас она есть? У кого-нибудь из вас?

— У меня есть, — сказал Гарри, и его рука сама потянулась к карману мантии. — Я получил свою. Вот, я могу…

Он достал открытку — ту самую, с признанием. Она была не подписана, но Гарри знал, что Рон читал её и узнал почерк сестры.

Но как только его пальцы коснулись пергамента, открытка вспыхнула. Огонь был ярким, почти белым, и за долю секунды она превратилась в горстку пепла, которая рассыпалась на пол.

— Что… — Гарри уставился на свои руки, которые не пострадали. — Она сгорела? Но как?

Дамблдор нахмурился ещё сильнее.

— Это было зачаровано, — сказал он. — Заклинание, которое активируется при определённых условиях. Кто-то очень хотел, чтобы эта открытка исчезла после того, как её прочитают. Или после того, как её попытаются показать кому-то.

— Но зачем? — спросила Гермиона. — Что это значит?

— Это значит, — медленно произнёс Дамблдор, — что кто-то использовал эту открытку как приманку. И на нее попался.

Он поднялся и обвёл всех долгим, тяжёлым взглядом.

— Я прошу вас всех быть осторожными. Сегодняшний бал отменяется. Слишком опасно. Все ученики должны находиться в своих гостиных после захода солнца. И если кто-то из вас что-то видел или слышал — немедленно сообщите мне.

Гарри, Гермиона, Драко и Невилл вышли из кабинета в полной тишине. Их лица были бледными, в глазах застыл страх. Макгонагалл осталась в кабинете, чтобы обсудить с директором дальнейшие меры.

— Это… это как-то связано с Джинни, — тихо сказала Гермиона. — Валентинка была от неё. Почерк. Рон узнал его.

— Но Джинни в больничном крыле, — возразил Невилл. — Она не могла написать открытку.

— Могла, — мрачно сказал Гарри. — Если кто-то использовал её почерк. Или если она не так беспомощна, как мы думаем.

— Ты хочешь сказать, что Джинни… — начала Гермиона.

— Я не знаю, — перебил Гарри. — Но что-то здесь не так. И мы должны это выяснить. Пока не поздно.

Они направились в гостиную, но в коридоре их догнал Снейп.

— Поттер, — сказал он тихо. — Задержитесь на минуту.

Гарри кивнул друзьям, и они пошли дальше, оставив его наедине с профессором.

— Я не буду читать вам лекции о том, что произошло, — сказал Снейп, и его голос звучал устало, без привычной язвительности. — Вы уже взрослые люди — или почти взрослые. Но я хочу, чтобы вы запомнили несколько простых правил. Не совершайте необдуманных поступков. Не играйте в героев. Если вам кажется, что вы нашли что-то важное, — сразу идите к преподавателям, а не пытайтесь разобраться сами. И, ради Мерлина, передвигайтесь по замку только по двое или по трое. Никаких одиночных прогулок. Ни днём, ни ночью. Это касается всех вас, а не только вас Поттер.

Он помолчал, глядя на Гарри с той странной смесью строгости и заботы, которую тот видел только в самые трудные моменты.

— Тот, кто это делает, уже доказал, что не остановится ни перед чем. Не давайте ему новых возможностей. Это всё, что я хотел сказать.

Гарри кивнул. Снейп развернулся и бесшумно растворился в полумраке коридора.

Когда они вернулись в гостиную Когтеврана, Гермиона подошла к нему и тихо сказала:

— Гарри, я… я хочу извиниться за утро. Я была резкой. Просто… мне действительно было плохо, и я не хотела, чтобы ты видел меня такой.

— Не извиняйся, — ответил Гарри, и в его голосе была искренняя теплота. — Я понимаю. И я рад, что ты сказала мне. Хотя бы в общих чертах. Я… я не знал, что делать. Я чувствовал себя беспомощным.

— Ты не беспомощный, — сказала Гермиона, и в её глазах мелькнула улыбка. — Ты просто мальчик. А это… это девичья территория. Ты не обязан разбираться в этом.

— Может, и не обязан, — ответил Гарри. — Но я хочу. Потому что ты моя подруга. И я хочу знать, когда тебе плохо, чтобы хотя бы не мешать. И… — он замялся, чувствуя, как краснеет, — если тебе когда-нибудь понадобится зелье, любое, ты только скажи. Я сварю. Правда. Я не буду задавать вопросов. Просто скажи название.

Гермиона посмотрела на него долгим взглядом, и её щёки снова порозовели. Она представила, как говорит Гарри название зелья, которое ей нужно, — и от одной этой мысли ей захотелось провалиться сквозь землю. Нет. Это было слишком. Слишком неловко. Слишком… личное. Но где-то глубоко внутри, в самой дальней комнате её сознания, эта мысль вызвала странное, тёплое чувство. Она быстро прогнала его.

— Спасибо, Гарри, — сказала она, и в её глазах блеснули слёзы — не от боли, а от благодарности. — Но правда, не надо. У меня есть всё необходимое. Я… я сама справлюсь. Ты… ты хороший друг. Лучший, которого я могла бы пожелать.

Она отвернулась и быстро пошла в свою спальню, оставив Гарри стоять в гостиной с чувством, что сегодня он узнал о дружбе больше, чем за весь год.

Вечером, когда все собрались в Большом зале на ужин, Дамблдор поднялся со своего места. Его голос, усиленный магией, разнёсся под сводами зала, и все разговоры мгновенно стихли.

— Дорогие ученики, — начал он, и в его голосе звучала печаль. — Я знаю, что сегодняшний день должен был быть праздником. Днём любви и радости. Но случилось несчастье. Сегодня днём на двух ваших товарищей было совершено нападение. Они находятся в больничном крыле, и их жизни ничего не угрожает. Но, в связи с этими событиями, я вынужден объявить, что сегодняшний бал отменяется.

По залу прокатился вздох разочарования. Кто-то из младших учеников начал плакать. Но Дамблдор поднял руку, призывая к тишине.

— Безопасность — превыше всего, — продолжил он. — Мы не можем рисковать вашими жизнями ради праздника. Я прошу вас всех быть осторожными. Не ходите по коридорам в одиночку. Держитесь вместе. И если вы что-то видели или слышали — немедленно сообщите преподавателям. Мы найдём того, кто это сделал. И остановим его.

Он опустился на своё место, и в зале повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Гарри посмотрел на своих друзей — на Гермиону, бледную и уставшую, на Драко, мрачного и сосредоточенного, на Невилла, испуганного, но решительного. И на пустые места за гриффиндорским столом, где должны были сидеть Рон и Джинни.

— Мы найдём его, — тихо сказал Гарри, и в его голосе была стальная решимость. — Клянусь. Мы найдём того, кто это сделал. И остановим его. Чего бы это ни стоило.

Гермиона кивнула, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, который Гарри знал так хорошо.

— Мы найдём, — повторила она. — Вместе.

Они сидели в тишине, глядя на остывающую еду, и каждый думал о своём. Но одно было ясно всем: День святого Валентина закончился. И началось что-то другое. Что-то гораздо более тёмное и опасное.

Позже, когда Гарри уже лежал в постели, он долго смотрел в потолок, прокручивая в голове события дня. Валентинка, гном, смех Малфоя, бледное лицо Гермионы.

Рядом, в спальне девочек, Гермиона тоже не спала. Она лежала, свернувшись калачиком, прижимая к груди подушку, и думала...