Исправление и наказание (гет)

Гермиона только-только успела взяться за ручку двери. Левая рука всё ещё привыкала к новым пальцам. Гермиона нахмурилась, услышав, что в палате Розы явно находится не только Джинни.

Колдунья открыла дверь. В палате было как минимум десять человек. Гарри что-то кричал, показывая на темнокожего мужчину. Высокие люди в капюшонах беседовали с целителями в зелёных мантиях. Рон спрятал лицо в ладонях, а по щекам Джинни текут слёзы. Миссис Уизли сжимает руки мистера Уизли.

— Что случилось? Кто эти люди? — спрашивает Гермиона, прикрыв за собой дверь, но сердце её уже пропустило удар.

Она не хочет туда смотреть. Не желает. Нет. Незачем смотреть на больничную койку, не могло ничего случиться за те сутки, что она отсутствовала. Гермиона чувствует, как сводит судорогой плечи, они поднимаются вверх. Шея клонит голову вперёд и вниз. Тело не слушается, хочет спрятаться в себе самом.

Низкий, сдавленный голос мужчины…Кингсли?... Что он вообще тут делает? Он же глава ММ. Кингсли, а не целители. Кингсли, а не Рон, сообщает ей, что Роза Уизли скончалась час назад.

Гермиона обнимает саму себя, хочет провалиться в саму себя. Все остальные почему-то замолкают. Гермиона обводит взглядом присутствующих, старательно игнорируя больничную койку. И всё же она сразу поверила словам министра.

— Рон! — зовёт она.

Его имя оставляет горечь на губах. Привкус потери, которую Гермиона приняла много лет назад. Тот поднимает лицо в веснушках, багровое, словно огонь дракона. Гермиона видит гнев в его глазах, но уже через миг Рон судорожно сглатывает, берёт себя в руки, зачем-то бросает взгляд на Гарри. Он подходит к ней, берёт за руку, подводит к койке, где лежит совершенно синяя Роза.

Рыжие кудрявые волосы аккуратными волнами лежат на подушке. Лицо такое умиротворённое, но…

Теперь Гермионе и в самом деле плевать на всё. Левой рукой она держится за живот, а правой — гладит волосы Розы.

— Я знаю, ты можешь услышать меня, милая. Так и было, ведь правда? — голос Гермионы глух и еле слышен. — Помнишь, я рассказывала тебе о храбрых вестероссцах? Но ты и так их видишь. Милая, любимая… Прости, что не пришла раньше. Нет. Не прощай. Я виновата. Это я во всём виновата.

Моя вина, моя вина…

Восемь секунд, так сказал Рон. Если бы, да кабы… Почему я не могла быть Гермионой, юной девочкой, ратующей за справедливость…

— Милая, — повторяет она, обращаясь только к дочке, не замечая, что к её словам прислушиваются все присутствующие. — Они живы лишь благодаря тебе, но ты и так это знаешь. Твоё заклинание исполнилось, мы всё исправили. Но, если боги даруют мне милость, то я готова снова пройти тот же путь, адский путь. Но вдруг ты ещё не ушла так далеко…

Гермиона замолкает, прислушивается. Но нет здесь шелеста листьев чардрева.

Гермиона вскакивает на ноги, снова игнорирует присутствующих. Бежит в сад больницы Святого Мунго. Дерево, дерево… Встаёт под кроной дуба, за неимением чардрева. Ярится, теперь гнев заполняет её разум.

— И это её награда?! — кричит Гермиона на крону, а на колдунью шикают медсёстры. — Как вы смеете? Если бы не Роза Уизли, то тот дух одержал бы победу! Не смейте…

Нет, нет, нет, нет…

Слёзы льются ручьём, Гермиона падает на траву, сжимается в комок. Рыдает, но левая рука всё ещё обнимает живот.

Слёзы текут по щекам. Глаза не видят, тело перестало подчиняться. В груди лопается, взрывается пузырь пламенной боли.

Она хочет вспомнить, как играла с Розой. Хочет вспомнить, как читала ей на ночь сказку о трёх братьях. Но ничего нет. Ничего не осталось. Лишь труп на больничной койке.

— Гермиона, Гермиона, — чей-то голос повторяет её имя. — Она ушла. Роза ушла.

Гермиона видит сквозь слёзы огненную пелену. Цепляется пальцами, стискивает чьи-то предплечья стальной хваткой.

— Она спасла тебя, Санса, — говорит Гермиона, не осознавая, где находится. — Спасла всех вас! Ведь Гарри, мой друг, ожил! Почему она — нет… Роза тоже победила великое зло. И кому какая разница, что это вышло случайно!

Гермиона зажмуривает глаза, дрожит всем телом. Думает о том, кем могла бы стать Роза. Кем угодно! Актрисой, зельеваром, путешественницей… Продолжает бормотать, говорить с живыми.

— Это я виновата, я виновата, я виновата! — Гермиона всё ещё цепляется за Джинни, принимая её за Сансу.

Человечность. Дамблдор был прав. Нужно было ещё в первой жизни спасти того, кто был достоин спасения. Старка, Старка, Старка! Почему я не проявила сочувствия к нему, думает Гермиона. Грёбанная гордость!

Гермиона почти лежит на Джинни. Воет, как никогда в жизни. Не понимает, как такое могло случиться. И презирает себя за ошибки. И за эгоизм. И за всё, всё, всё…

Моя вина, моя вина…

— Она же моя награда, Санса! Двести лет я воевала, умирала и сгорала, чтобы вернуться к ней. Домой… Но как мне жить, если её нет! Как? И зачем? Зачем жить, если мой мир таков, что ребёнок, спасший другой мир — мёртв! Но я знаю, Санса, где моя Роза… Она там, с твоим братом… Она играет с Роббом под сенью призрачных чардрев. И мы больше никогда не увидимся…

Почему я умерла, а затем встретила тебя, дочка?..

Это её награда. Жуткая награда Розы Уизли. Жить в богороще иного мира отголоском памяти, призраком с огненными кудрями.

Нет. Нет. Нет. Должна быть ещё одна попытка.

* * *

— Нет! — Гарри вскакивает на ноги, игнорирует представителей Отдела Тайн.

Он смотрит на Кингсли, надеется, что не нужно ничего пояснять, но видит, что придётся. Заместитель главного аврора Гарри Поттер выпрямляет спину, смотрит сверху вниз, хоть рост его и невелик. Прищуривается, бросает с презрением:

— Вам напомнить про одного человека, который говорил о своей виновности на допросах и суде? Ну же, да! Вспомните Сириуса Блэка, которого полностью оправдал Визенгамот десять лет назад. Это лишь чувство вины, господин министр. Миссис Уизли клянёт себя за то, что не усмотрела за своей дочкой! Здесь нет повода для разбирательства в Визенгамоте, господин министр. Несчастный случай, за который полагается крупный штраф, не более.

Это правда. Сомнительные законы магического мира велят выплатить сто галеонов за использование палочки несовершеннолетними. Невзирая на последствия. Похоже, что скоро в этот закон внесут дополнения, ввиду нового трагичного происшествия.

— Мистер Поттер, — мягко встревает человек с лицом, скрытым капюшоном. — Мы настаиваем на полном разбирательстве. Мисс Грейнджер… Да, мисс Грейнджер! Она неизвестным нам способом смогла избавиться от Нерушимых обетов, а ещё и развелась впридачу. Мы видим здесь схожесть с древними прецедентами. Тёмная колдунья Алиенора, к примеру, принесла в жертву своё нерождённое дитя, чтобы развестись с опостылевшим супругом. Что, если…

— Нет! — повторяет Гарри, хлопнув рукой по столу. — Нет здесь никакой тёмной магии! И аврорат не видит здесь преступных намерений, лишь случайность и небрежность. Или вы все тут позабыли, как Гермиона Грейнджер боролась с величайшим тёмным волшебником всех времён?

— Как изучать грязь земную, самим не замаравшись?

— У вас нет никаких доказательств, — Гарри пытается включить деловой тон, но получается плохо. — И не надо мне тут Библию цитировать, мистер как-вас-там.

— Мистер Доу, — всё тем же равнодушным голосом говорит представитель Отдела Тайн.

— Мистер Доу, главный аврор Долиш уже закрыл дело, — жёстко говорит Гарри Поттер. — И, если вас волнует вменяемость Гермионы Грейнджер, то можете не беспокоиться. Я готов взять её на поруки. Или у кого-то есть сомнения в надёжности фамильного дома Блэков? Или в моём слове?

Гарри тяжело дышит. Снова смотрит на министра. До смерти хочется ткнуть невыразимцам в лицо кулак, на котором всё ещё видны шрамы от кровавого пера.

Я не должен лгать.

И Гарри не лжёт. Он ни на миг не усомнился в том, что горе, постигшее семью Уизли, родилось из небрежности и случайности.

— Никаких сомнений, — отвечает Кингсли. — И, пока у Отдела Тайн не появятся чёткие и обоснованные доказательства своих обвинений… Мистер Поттер, вы можете поселить у себя Гермиону Уи… Грейнджер. Но она не должна выезжать за пределы Лондона. И, желательно, не должна выходить за пределы особняка Блэков.

Гарри облегчённо выдыхает. Эту схватку он выиграл. Слово министра у него есть…

* * *

Гермиона сидит рядом с ним, не касаясь его даже сейчас.

— Нам пора, — со всей мягкостью говорит Рон.

Она поднимает на него свой взгляд. Знакомые глаза смотрят на него с таким выражением, которого никогда в них не было. Незнакомка, одно слово!

— Спасибо, Рон, — говорит она.

Лицо Рона поневоле пронзается судорогой.

— Я знаю, что не заслужил твоей благодарности, Гермиона.

— Не заслужил, — соглашается она, крепко зажмурившись. — Гарри рассказал мне о твоих обвинениях.

Рон встаёт на ноги. Нервно расхаживает из угла в угол каморки, что была расположена близ зала для похорон.

— Я знаю, что виноват в случившемся, — говорит он сдавленным голосом. — Я изменил тебе, а теперь вижу, что сказки про мудрую мать-магию правда. Вот оно — наказание за моё предательство. Я изменил тебе, Гермиона. И буду жалеть об этом до конца жизни.

— Я не вернусь к тебе, — говорит его уже бывшая жена.

Озноб пробивает Рона. Он вздрагивает всем телом, хоть и ожидал услышать эти слова.

Как жить с этим? Он опустошил все запасы зелий, чтобы прогнать сны. В них к нему приходила дочка, кровь текла из её незрячих глаз. И она спрашивала…

Почему ты так поступил со своей семьёй, папа?...

И он просыпался с осознанием, что, пусть и были очень странны те слова, что сказала Гермиона над телом Розы, но вина — на нём. Рон допустил, чтобы его палочка лежала без присмотра. И не было бы тех слёз его жены, которые привели к слезам дочки.

Лаванда… Отец отвесил ему пощёчину, да такую, что едва зубы не повылетали. Бросил презрительный взгляд . А ещё спросил, почему… И Рон промолчал, сгорая от стыда. Ответ был прост — Гермиона была всегда занята, а Лаванда — лёгкая и доступная.

А ещё интрижка на стороне будоражила кровь. Он почувствовал себя мужчиной…

— Рон, — Гермиона ловит его взгляд, смотрит в глаза. — Мужчина, женщина… Человека определяет вовсе не то, кого он хочет или может получить.

Рона снова пробивает озноб. Она уловила его мысли, хоть и не была сильна в этом. Теперь же, после того магического выброса, силы Гермионы возросли словно бы в сотни раз. Рон усилием воли подавил свои подозрения. Нет, и слепой увидит, что Гермиона убита горем. А он — глупец, пытающийся найти самому себе оправдания.

Нет. Хватит, думает Рон. Я убил свою дочь, это моя вина. Но Гермиона… Нет, хватит с неё… меня!

— Гарри говорил, что примет тебя на Гриммо. Ты… Я хочу всё исправить! — вырываются у него бесполезные слова.

И тут Рон садится на корточки, закрывает руками лицо и начинает громко рыдать. Он слышит, как Гермиона подходит к нему, но не касается…

Она же всегда обнимала его, если был за плечами трудный день! Целовала, когда улучала момент. Что с тобой сделало это заклинание, думает Рон. Если Роза умерла, то что с тобой сделала та тарабарщина, произнесённая с моей палочкой в детских пальцах. Или что сделал я с тобой.

Человек, в мгновение ока потерявший свою семью, рыдает от осознания своей вины.

* * *

Моя вина, моя вина, моя вина…

Гермиона не нашла в себе слов утешения ни для кого из присутствующих. А вот ей говорили многое…

На задворках оцепеневшего разума медленно текли мысли. Гермиона смотрела на гроб из отполированного дерева, слушала погребальные песни. Древние песни, которые ещё помнят в чистокровных семьях.

Собралось очень много людей. Гермиона почти их не узнавала, что сочли проявлением горя. Постепенно всё же вспоминались некоторые лица и имена. Был тут и Невилл с женой…Анной? Гермиона прислушалась к их тихому диалогу, уже потянулась к палочке, чтобы по привычке кинуть подслушивающие чары, но затем вздрогнула от отвращения к самой себе. Пора избавляться от этой дрянной привычки. А ещё возникнет много вопросов к её новой-старой палочке. Гермиона осознаёт, что Гарри, который стоял буквально в паре шагов от неё, может узнать собственность Сириуса Блэка. Для него ведь прошло не две сотни лет с тех пор, как он видел в последний раз своего живого крёстного.

Пришли «друзья» по работе. Гермиона никого не узнавала и лишь молча кивала им.

На мне были гигантские розовые очки, думает Гермиона. Она кидает горсть земли на маленький гроб, в котором лежит её девочка. И сквозь эти призмы я видела лишь радость, которая ждёт меня дома. Отгоняла все реалистичные мысли и теории, чтобы не разочароваться в своём «Вестеросус Исправитус».

Где маленький домик в Уэльсе? Нет его, лишь холодные ноябрьские ветры продувают землю близ Норы, где была вырыта ещё одна могила для представителя семейства Уизли. Фред тоже здесь. И он давно сгнил.

Кем бы ты стала, если бы, да кабы… Рыжеволосая красавица Роза Уизли разбила бы немало сердец. Или нет? Она даже не успела поступить в Хогвартс, не успела узнать, к какой магии лежит у неё ум и душа.

Земля сыплется на гроб с утробным стуком. Почва пожирает её девочку. Поневоле Гермионе хотелось бы, чтобы то был огонь. Она не хочет, чтобы хоть что-то или кто-то потревожил всё, что осталось в этом мире от Розы Уизли.

Рон уже давно не рыдает. Молча делает пасс палочкой. Появляется венок из полевых цветов. Наверное, Роза любила васильки.

Теперь все смотрят на скорбящую мать — Гермиону. Нет, думает она. Я не могу… Ей хочется деланно заистерить, мол, не могу ничего наколдовать. У неё есть палочка Сириуса, а Гарри стоит так близко. Почему она ещё не рассказала ему всё? Сперва хотелось побеседовать с матушкой Сириуса, пусть та — лишь портрет.

Джинни понимает её ступор по-своему. Думает, что Гермиона не взяла с собой палочку. Ещё бы, ведь сегодня день скорби, а именно из-за волшебной палочки в руках ребёнка… Джинни понимает это по-своему, она не удивилась бы, узнав, что Гермиона выкинула свою в окно.

— Возьми. Ты должна сделать венок, — шепчет Джинни, протягивая свою волшебную палочку.

Гермиона неохотно принимает её. Направляет на холмик земли. Думает. На могиле Розы Уизли появляется небольшой венок из голубых роз, покрытых сияющим инеем. Это не только от меня, думает Гермиона. И от них тоже… От тех людей, которых ты спасла от Вечной Зимы.

Воет ноябрьский ветер. Накрапывает дождь.