Дневник «Белорусского Когтевранца» (гет)

[Запись из дневника. 1-2 октября 1998 года. Пассажир в шкуре зверя]

Кровавое пробуждение

Пришел в себя оттого, что замерз до дрожи в костях. Медленно открыл глаза. Лицо уткнулось во влажный, пахнущий гнилью и грибами мох. Попытался перевернуться на спину — и мир взорвался вспышкой боли. Да твою ж.

Когда острая боль немного стихла, осмотрел себя. Одежда, особенно верхняя её часть, превратилась в кровавые лохмотья. С трудом чуть приподнялся на локтях и осмотрел тело: на боку и левом плече зияли глубокие рваные раны. Кровь то останавливалась, затягиваясь плотной коркой, то снова начинала сочиться горячими, липкими каплями, словно кто-то невидимый периодически сдирал бинты. От ран шёл слабый запах железа и сырости — явный след проклятия или магических когтей.

Голова гудела, с трудом сфокусировал зрение. Лес. Глухая чаща, куда не пробивается даже лунный свет. Чуть повернул голову, в затекшей шее сухо хрустнуло. Рядом, в паре метров, лежало тело. В черном плаще, на лице — серая маска без прорезей для рта. Пипец. А это ещё кто?

Подполз, периодически матерясь от боли. Стискивал зубы так, что в глазах темнело, оставляя за собой багровый след на прелых листьях. Кое-как приложил ухо к груди — биения нет. Приложил пальцы к шее — дыхания нет. Принюхался.

Тело уже начало остывать, источая сладковатый, тошнотворный душок стылой крови. Как говорится, пациент скорее мёртв, чем жив.

Сдернул маску. Знакомая физиономия, где-то его уже видел. Квадратная челюсть, грубые черты. Точно, это слизеринец, учился на пару курсов старше. Кажется, Кассиус Уоррингтон или как-то так. Не фанат слизеринцев, но видел его когда-то с битой на квиддичном поле — он в их сборной загонщиком или охотником играл. Они там все как на подбор были здоровые и туповатые.

Чуть привстал, осмотрел его с другой стороны — и понял, что зря сердце и дыхание проверял. Другая часть его шеи была разорвана в клочья, обнажая рваные сухожилия. Будто кто-то вцепился зубами и не выпустил.

Вот блин, только трупа не хватало для полного счастья. Идеальный староста Хогвартса. Измены, ограбления, убийства. Как обычно, мозг попытался отшутиться. Но было не смешно.

Память буксовала. В голове — ни единой человеческой мысли. Только обрывки.

Инстинкты и диссоциация

Немного отполз от трупа, а то если посмотреть на нас со стороны — довольно странное зрелище: один парень лежит, а другой в рваной одежде ему на грудь голову положил. Это, я вам скажу, похлеще убийства будет.

Закрыл глаза, пытаясь собрать всё воедино и заставить мозг вспомнить хоть что-то. И тут накатило. Это были частично мои воспоминания — и не мои. Хотя чьи же тогда? Это были картинки, резкие звуки и оглушающие запахи.

Там, в ссоре с Финном, видя, что проиграл, мне хотелось сорваться и отпинать всех. Была жуткая обида и ярость. Хотелось выплеснуть всё это. И тогда я побежал, чтобы не причинить никому вреда.

Не знаю, осознанно ли это было или спонтанный перекид.

Ирбис. Он перехватил контроль и сбежал в лес, а я полностью отдал руль зверю. У него не было злости и обиды, которая бушевала во мне в тот момент.

Я был просто пассажиром, запертым на заднем сиденье собственного разума. Наблюдал через узкую щель, как хищник ликует. Запах свободы, ледяной ветер, хлещущий по морде, сухой хруст свежего мха под когтями — всё это било по чувствам сильнее любых эмоций. Зверь носился по лесу всю ночь. Охотился. Помню вкус тёплой солоноватой крови на языке, хруст беличьих костей на зубах. Днём спал в какой-то норе под корнями поваленного дуба.

А вечером ветер переменился. Зверь повёл носом. Сквозь густую вонь болотной тины пробился чужеродный аромат. Искусственный. Приторно-сладкий, отдающий дешёвой ванилью и жасмином. Запах духов. Точно такой же шлейф тянулся за теми хихикающими дурами с шестого курса, которые недавно флиртовали со мной в коридоре. «Самка человека». И был ещё один запах, острее мяты — подруга моего человека.

Для зверя это был просто раздражитель. Для меня, запертого внутри, — красная сирена: этих запахов не должно быть здесь. Ирбис бесшумно скользнул на запах, мягко переступая по сырой листве.

Ритуал и чужая стая

Не помню, как и куда бежал Ирбис, в голове картинка сменилась.

Скрытая поляна, окружённая древними почерневшими валунами. Воздух там был тяжёлым, аж шерсть на загривке встала дыбом от густой, давящей статики. Ирбис недовольно фыркнул и прижался к земле, сливаясь с тенями.

А я смотрел его глазами.

В центре стояла Кассандра. Маленькая хрупкая, но сейчас выглядела властной и внушительной. Вокруг неё — ещё пятеро в плащах и масках. Свита. Они монотонно бубнили какое-то заклинание, ритм которого отдавался мелкой вибрацией прямо в подушечках лап. Место силы. Они питали что-то или кого-то. Гриндевальд осваивал новые угодья. Или это какой-то тёмный ритуал?

Ирбис замер в кустах, наблюдая за чужой «стаей». И тут на нас напали. Даже для Ирбиса это было неожиданно. Он не почуял запаха и не услышал звуков, словно тот, кто на нас напал, появился прямо сейчас.

Удар пришёл сбоку. В нос шибануло вонью мокрой псины и тухлого мяса. Существо, пахнущее волком, но с повадками человека. Оборотень или какой-то магический гибрид. Получеловек‑полуволк.

Началась мясорубка. Свист когтей, рвущаяся плоть, горячее дыхание в морду. Я, как зритель, лишь смотрел на этот кровавый хаос. Ирбис оказался ловчее и быстрее. Зверь вцепился гибриду в шею, почувствовал, как под зубами поддаётся плоть и что-то хрустит.

Но на поляне нас и услышали, и заметили. В сторону кустов полетели заклинания. Вспышки зелёного и красного света больно резанули по кошачьим глазам, ослепляя. Одно из проклятий вскользь задело шкуру. Дикая, обжигающая боль. Раненый Ирбис взвыл и метнулся в чащу, ломая сухие ветки. Оборотень, захлёбываясь кровью, рванул следом.

Земляные работы

Открыл глаза. Вернулся в реальность. Сердце глухо колотилось о рёбра. Всё же эмоции нахлынули разом. Ситуация выходит странная.

Значит, этот жмурик рядом со мной — Уоррингтон. Он и был тем гибридом. Видимо, Гриндевальд вербует не только школоту с промытыми мозгами, но и тварей посерьёзнее, из недобитков Сивого. Или, может, эти ритуалы создают таких? Гибрид гнал меня по лесу, пока Ирбис не выдохся, концентрация не сбилась и не вернула обратно в человека, а сам Уоррингтон не стек кровью от порванного горла. Теперь понятно, кто сделал ему этот кусь. Тьфу, то-то во рту гадкий привкус железа и гнилой шерсти. То белку захомячил, то оборотню горло прокусил. Да, дружок, а ты ещё удивляешься, почему предпочитаю серого, милого и пушистого манула.

Так. Докатился. Убил бывшего студента. Пусть и Пожирателя, пусть и оборотня в боевой форме, но факт есть факт. За это по голове не погладят. Опять скажут: крыша поехала, эхо войны и всё дела. Добро пожаловать в больницу святого Мунго, сынок. Нет, это определённо не мой путь.

Потянулся к правому рукаву. Палочка, хвала Мерлину, была в фиксаторе. Попробовал наложить базовые исцеляющие: — Эпискей. Вульнера Санентур.

Раны стянулись, но через минуту кожу снова начало печь крапивным огнём, и кровь выступила сквозь свежие рубцы.

Магические когти просто так не залатаешь, тут нужны мази от Помфри или зелья, которых с собой нет. Опять же, кровь Дамблдоров и помощь феникса — это разовая акция, на каждую царапину птичку не вызовешь, да и не знаю как. Придётся терпеть.

Встал, пошатываясь. В глазах потемнело от слабости. Знатно так штормило. Оставлять здесь труп нельзя. Если его найдут — поднимется такой вой, что школу закроют, а в лес нагонят мракоборцев.

Решил вначале осмотреть: может, в карманах что было интересного. На руке ожидаемо была еле заметная Метка Пожирателя, а в кармане, кроме мелочи и пары мятных конфет, нашёлся и жетон Даров Смерти. Понятно. Этот, как и тот мёртвый Пожиратель из Ливерпуля, перешёл в новую команду. Больше ничего интересного не было, даже палочки у него нет. Или потерял во время драки, или не имел в принципе — после Битвы за Хогвартс многие лишились своих палочек, а сделать новую негде, это же надо выйти из тени.

Поднялся и задумался, что же делать с телом. Вспомнил один фильм, там говорили: нет тела — нет дела. Конечно, эта кривая дорожка ведёт только на тёмную сторону, но показать всем труп — сомнительная затея. Даже если школу не закроют, придётся врать, как оказался в лесу, кто сделал кусь и прочее. Про Кассандру и её друзей не расскажешь. Точнее, можно, а толку? Опять скажут: мстительный бывший и всё такое.

Вздохнул. Последний раз взглянул на этого бедолагу. Мы тем и отличаемся от плохих, что он, стоя над моим мёртвым телом, не терзался бы муками совести, ему было бы плевать. А мне нет. Не хотел его смерти. Но там было так: или они меня, или я его. Ирбис действовал на инстинктах зверя, закон выживания.

Направил палочку на землю под корнями гниющего дуба. — Дефодио. Земля разлетелась в стороны, окатив комьями мокрой грязи. Яма получилась неглубокая, но сойдёт. Левитировал его тело ближе к яме. Можно было и сразу скинуть, но решил запомнить этот момент, прочувствовать, так сказать. Магия даёт иллюзию, что ты ничего не сделал сам. Схватил слизеринца за тяжёлый, окоченевший ботинок и тупо сволок в яму на одних мышцах. Труп тяжело ухнул на дно.

Бывал на похоронах в детстве, да и тут уже пришлось. Взял горсть сырой, холодной земли и кинул на мёртвое тело, а потом ещё два раза.

Что же… Надо, наверное, что-то сказать.

— Покойся с миром, Уоррингтон. Ты был хорошим слизеринцем, но плохим человеком, и видишь, куда тебя это завело. Возможно, в следующей жизни ты будешь поумнее.

Помолчал пару вздохов. — Редукто, — ударил по краю воронки. Земля осыпалась, похоронив секрет Кассандры и мою самооборону. Сверху набросал веток и прелых листьев.

Оперся о ствол дерева, сплюнул вязкую, солоноватую слюну.

Ситуация хуже некуда. Кассандра пудрит мозги Финну. А Гриндевальд проводит тёмные ритуалы на местах силы прямо под носом у Макгонагалл. У него есть боевики‑оборотни. А у меня теперь есть зацепка — сладковатый запах духов. Кто-то из этой стайки дурочек на самом деле — член тёмного культа в маске. И хорошо бы побеседовать с ней без свидетелей.

Оторвался от дерева и побрёл в сторону замка. Каждый шаг отдавался пульсирующей болью в боку. Нужно добраться до башни старост, залатать дыры в тушке и начинать планировать ответный удар. Ещё не знаю как, но выведу этого тёмного на чистую воду.

[Запись из дневника. 2-3 октября 1998 года. Кровавый след и холодная ладонь]

Долгая дорога домой

Не помню, сколько часов брёл через Запретный лес, уже казалось, это не часы, а дни. Каждый шаг отдавался пульсирующей, горячей вспышкой боли в левом плече и боку. Рваные раны от когтей оборотня Уоррингтона то подсыхали, стягиваясь жёсткой коркой, то снова начинали сочиться липким теплом, стоило неосторожно задеть ветку. Кровь пропитала остатки разодранной футболки, потяжелевшая ткань неприятно липла к коже.

Пару раз слышал какие-то шорохи среди кустов и деревьев и сухой хруст валежника. Возможно, кого-то привлёк запах крови, но нападать на меня не решались.

Ночь вокруг казалась бесконечной. Пахло прелой землёй, грибницей и собственной железистой кровью. Мозг работал в аварийном режиме, выдавая лишь одну команду: «Не останавливайся». Если сейчас сяду под дерево — здесь и останусь. Рид и его американцы не смогли меня убить, а какой-то дохлый слизеринец-оборотень — сможет? Черта с два.

В голове постоянно крутились строчки детской песни «Вместе весело шагать по просторам». Наверное, и правда вместе весело, а мне одному было не до веселья.

К опушке вышел уже глубокой ночью. Замок Хогвартса возвышался впереди, его окна тускло светились жёлтым в темноте, как спасительный маяк. Идти через парадные двери в таком виде — это лучше сразу пойти сдаваться мракоборцам.

Если поймает Филч или, не дай Мерлин, Макгонагалл, не смогу объяснить ни рваные раны (явно не от падения с метлы), ни своё отсутствие в течение не знаю скольких там прошедших дней. Филч-то ладно, он своего брата-Хранителя не выдаст, а вот другие — вполне. А уж рассказывать про то, что голыми руками прикопал в лесу бывшего студента… Нет, увольте. И так с этим грузом жить.

Пришлось сделать крюк, волоча левую ногу по мокрой траве. Обогнул теплицы, откуда тянуло густым запахом драконьего навоза, и подошёл к глухой южной стене. Я — Хранитель. Замок меня знает, опять же амулет на шее греет грудь.

Прижался окровавленной ладонью к холодному камню. — Пусти, — хрипло выдохнул, смазывая кровь по шершавому граниту.

Камень под пальцами дрогнул, потеплел и беззвучно разъехался, открывая узкий, затянутый липкой паутиной лаз, ведущий прямо в сеть служебных коридоров второго этажа. Шагнул в темноту. Стена за спиной тут же сомкнулась с глухим, отрезающим от внешнего мира щелчком.

Встреча в Башне

Подъём в Башню Старост превратился в пытку. Ступени плыли перед глазами, в ушах стоял тяжёлый, монотонный гул. Головокружение накатывало волнами — потеря крови давала о себе знать. Цеплялся за перила здоровой рукой, оставляя на полированном дереве грязные, бурые отпечатки. Сегодня эльфам придётся поработать. И, надеюсь, они успеют это сделать до того, как народ проснётся. А то представляю сколько крика будет.

Кое-как добрался до портрета. Назвал пароль пересохшими губами. Дверь со скрипом открылась.

Ввалился в полутёмную гостиную, тяжело привалившись здоровым плечом к дверному косяку. В камине тлели красные угли, отбрасывая длинные тени. В голове шумело, сердце билось глухо и рвано, а вся комната немного плыла.

На одном из кресел, подтянув колени к подбородку и закутавшись в пушистый плед, сидела Гермиона. Перед ней на столике громоздилась стопка пергаментов, но она их не читала.

Услышав скрип двери, резко вскинула голову. Я стоял в густой тени у входа, свет от камина до меня не доставал. Собирался с силами, чтобы сделать рывок к своей комнате, а там доползти бы до «Жестянки».

Её глаза блеснули в полумраке. Лицо было напряжённым, бледным. В нём читалось откровенное, нескрываемое волнение, которое она тут же попыталась спрятать за маской строгой старосты. Как только убедилась, что это я, в ней мгновенно включился режим отчитывающей мамочки, чей сын заявился домой за полночь пьяным, прогуляв школу.

Вскочила с кресла, сбросив плед.

— К..., ты вообще в своём уме?! — её голос зазвенел от раздражения и накопившегося стресса. — Тебя не было два дня! Ты пропустил Трансфигурацию, Зелья и два своих патруля! Я прикрывала твоё отсутствие перед Макгонагалл, соврала, что ты отрабатываешь проект для Флитвика! Где тебя носило!

Тяжело, со свистом втянул воздух. В глазах потемнело.

— Герми… давай потом, — прохрипел я. Слова давались с трудом. Голос был неузнаваемым, сухим и ломким. — Просто… дай мне пройти. И потом тебе расскажу.

Из последних сил оттолкнулся от косяка, хотя ноги уже подкашивались и хотелось присесть. А ещё лучше прилечь — недолго, минутку, может, десять или больше, а потом честно-честно встану и пойду. Отогнал от себя эти заманчивые мысли и сделал неуверенный шаг в освещённую часть гостиной.

Очередная тирада застряла у неё в горле.

Свет от камина выхватил из темноты мой вид. Разорванная в клочья, пропитанная грязью и подсохшей кровью куртка. Лицо, перемазанное болотной тиной. И левая рука, которую я неестественно прижимал к пропитанному свежей, алой кровью боку. Кровь стекала по пальцам, капая на ковёр.

Гермиона охнула. Глаза расширились от ужаса, руки инстинктивно взметнулись ко рту. Вся её броня, вся бюрократическая злость и обиды на меня испарились в долю секунды.

— Мерлин… Алекс! — она бросилась ко мне, забыв про все наши ссоры, про Рона, про статус.

Подхватила меня под здоровую руку ровно в тот момент, когда колени окончательно подогнулись. Ей было тяжело, но она тащила. От неё пахло ванилью, пергаментами и тёплым сном.

— Алекс. Держись. Иди сюда, давай, на диван. Осторожно.

Полевой госпиталь и лихорадка

Она довела меня до дивана, помогая улечься. Пружины мягко скрипнули. Казалось, что лучше мне никогда не было, хотелось закрыть глаза.

— Я сейчас… мадам Помфри… — начала она, панически оглядываясь в сторону двери.

— Нет! — вцепился грязными пальцами в её запястье. Хватка была слабой, но отчаянной. — Никаких… врачей. Никакой Макгонагалл. Обычный… бадьян. В моей комнате… в тумбочке. Умоляю, Гермиона. Поверь хоть раз.

Посмотрела на меня огромными, испуганными глазами. Спорить не стала. Не знаю почему — может, умная девочка понимает, что такие раны не получают на уроке Ухода за магическими существами, а может, и правда решила мне поверить. Метнулась в спальню и через секунду вернулась, сжимая в руках аптечку: бутылёк с экстрактом бадьяна, чистые бинты и кровоостанавливающее зелье.

— Лежи тихо, — приказала она. Голос дрожал, но руки действовали чётко.

Грейнджер без лишнего стеснения разорвала остатки моей футболки, обнажая исполосованный бок. При виде глубоких рваных борозд от когтей судорожно втянула воздух, но тут же капнула густой, дымящийся экстракт прямо в рану.

Зеленоватый дым поднялся к потолку. Боль была такой, словно в бок плеснули жидким свинцом. Выгнулся дугой, стиснув зубы до громкого скрипа, чтобы не заорать. Глаза заслезились сами собой, мир дрогнул и поплыл.

— Потерпи, потерпи, сейчас пройдёт, — шептала она, склонившись надо мной. Её тёплая ладонь легла мне на лоб, прижимая к подушке. — У тебя жар, Саша. Ты горишь.

Хотел что-то сказать. Поблагодарить. Или пошутить, что горю потому, что она рядом. Но реальность вокруг начала стремительно плыть, закручиваясь в вязкую, горячую спираль. Голос Гермионы стал отдаляться, превращаясь в эхо. Запах бадьяна смешался с запахом озона и пыльного коридора.

Где-то далеко, на самом краю сознания, я почувствовал, как её пальцы сжимают мою ладонь — крепко, по‑настоящему.

Провалился в забытье.

Зацикленный кошмар

Это был не обычный сон. Пытка заевшей плёнкой. Ослабленный мозг, отравленный потерей крови и магией оборотня, вытащил на поверхность самый болезненный момент этого месяца.

Тёмный коридор второго этажа. Передо мной стоит Рон. Лицо искажено яростью. Разворачиваюсь, чтобы уйти. Вспышка красного света.

— Круцио!

Невыносимая, раздирающая нервы боль. Падаю на колени. Диссоциация не работает. Горю заживо. Потом картинка дёргается, перематывается.

Вжимаю Рона в стену магией. Из его носа течёт кровь. Из-за угла вылетает Гермиона. Её лицо — маска абсолютного презрения и ненависти. Она закрывает его собой и смотрит на меня как на монстра. Как на Пожирателя Смерти.

— Я не нападал! — кричал в этой лихорадочной пустоте. Голос срывался, эхом отскакивая от стен собственного разума. — Он ударил в спину! Гермиона, послушай! Я защищался! Он применил Круциатус! Поверь мне!

Но она не верила. Снова и снова отворачивалась, утаскивая рыжего прочь, оставляя одного в темноте.

И каждый раз смотрела так, словно я не тот парень, которого она любила, а самый подлый человек. Даже хуже Волдеморта.

И хуже всего, что она молчала. Не кричала и не ругалась, а просто молчала. Метался на диване, сжимая в кулаках простыню, пытаясь вырваться из этой петли.

Иногда сквозь густую пелену бреда чувствовал, как реальность пробивается внутрь. Чья‑то прохладная, мягкая рука ложилась на пылающий лоб, убирая прилипшие от пота волосы.

— Тише… Я здесь, Саша. Я здесь, всё хорошо, — доносился до меня её тихий, успокаивающий шёпот. Влажное, прохладное полотенце опускалось на лицо, принося мимолётное облегчение.

Иногда казалось, что я поднимаюсь к поверхности, но стоило отпустить её ладонь — и меня снова утягивало вниз, в ту же самую сцену, в тот же коридор, в тот же взгляд.

Не знал, слышит ли она то, что кричу в бреду. Поняла ли она, что на самом деле произошло в том коридоре, или это просто милосердие к раненому. Но пока её ладонь была на моём лбу, кошмары отступали, давая передышку, прежде чем затянуть в петлю снова.