Просто Гарри? (гет)

Министерство магии, Лондон. Кабинет Визенгамота. 15 июля 1992 года

Заседание подходило к концу, и духота в кабинете Визенгамота сгустилась до состояния сиропа. Летний Лондон за высокими окнами плавился от жары, но шторы были задёрнуты, а магические лампы под потолком горели ровным, неестественным светом, от которого болели глаза. Воздух пах старыми пергаментами, чернилами, потом и той особенной смесью пыли и бюрократии, которая въедается в стены министерских кабинетов на десятилетия.

Альбус Дамблдор сидел во главе длинного полукруглого стола, сложив пальцы домиком. Его длинная серебристая борода лежала на груди, как застывший водопад, а очки-полумесяцы скрывали выражение глаз. Он выглядел спокойным — как всегда. Это было частью его репутации, частью легенды, частью той маски, которую он носил так долго, что иногда сам забывал, где заканчивается маска и начинается лицо.

Но внутри него, где-то глубоко под слоями мантий, морщин и многолетних тайн, копилось раздражение. Оно было холодным, как вода в зимнем озере, и таким же неподвижным. Дамблдор не позволял себе злиться. Злость — это роскошь для тех, у кого есть время на эмоции. У него времени не было. Было только разочарование — тихое, методичное, как капли воды, точащие камень.

Год назад он планировал всё иначе.

Год назад он был уверен, что Гарри Поттер попадёт в Гриффиндор. Это было не просто предположение — это была часть конструкции. Мальчик должен был оказаться среди Уизли — большой, шумной, преданной семьи, которая окружит его заботой и, что важнее, будет обязана Дамблдору за своё положение в школе. Артур Уизли всю жизнь просиживал штаны в Министерстве на смехотворной должности, Молли растила детей на гроши, и оба они были благодарны Дамблдору за любую поддержку. Их дом в Норе был открыт для Гарри, их стол — для Гарри, их сыновья — для Гарри. Мальчик стал бы частью клана, а клан — частью плана.

Гарри подружился бы с Роном Уизли. Рон был простодушным, весёлым, немного завистливым, но преданным. Он стал бы идеальным спутником для мальчика, который вырос в чулане и мечтал о нормальной дружбе. Он научил бы Гарри смеяться, драться, играть в шахматы и не воспринимать себя слишком серьёзно. А Дамблдор, добрый дедушка с длинной бородой, всегда был бы рядом — с советом, с улыбкой, с лимонной долькой.

Вместо этого Гарри Поттер оказался в Когтевране.

Дамблдор до сих пор помнил, как замер, когда шляпа выкрикнула это имя. Не Гриффиндор. Не Слизерин, чего он боялся больше всего. Когтевран. Факультет умников, одиночек, книжных червей. Факультет, где нет крепких кланов, где ученики не держатся стаями, где каждый сам за себя. Где мальчик, выросший в чулане, останется таким же одиноким, как и был.

Он помнил, как смотрел на Гарри, сидевшего за когтевранским столом, и думал: «Это можно исправить. Он ещё ребёнок. Он подружится с кем-нибудь из Гриффиндора. Он будет ходить на квиддич. Он будет приходить ко мне». Но шляпа уже сказала своё слово, и Дамблдор знал, что переиграть это будет трудно.

Это было первой трещиной в плане.

Второй трещиной стал Драко Малфой.

Дамблдор рассчитывал, что сын Люциуса пойдёт в Слизерин, как и все Малфои до него. Что он станет тем самым «тёмным» однокурсником, от которого Гарри будет держаться подальше. Что вражда с Малфоем поможет мальчику понять, на чьей стороне добро, а на чьей — зло. Что Гарри будет ненавидеть всё, что связано с тёмными родами, и тянуться к свету — то есть к Дамблдору.

Вместо этого шляпа отправила Драко Малфоя в Гриффиндор.

Дамблдор тогда едва не потерял самообладание. Он смотрел, как мальчик садится за гриффиндорский стол, как переглядываются близнецы Уизли, как шепчутся слизеринцы. И понимал, что план рушится.

А потом Гарри Поттер и Драко Малфой стали друзьями.

Дамблдор не знал, как это произошло. Он не знал, что они встретились в Косом переулке, что Драко дал Гарри совет, что они разговорились в поезде. Но результат был налицо: два мальчика, которые должны были стать врагами, стали союзниками. И это значило, что у Гарри появился доступ к тому, чего Дамблдор не мог контролировать — к библиотеке Малфоев, к связям Люциуса, к информации, которая проходила мимо Дамблдора.

Дамблдор не боялся Люциуса. Люциус был предсказуем. Люциус хотел власти, денег и безопасности для своей семьи, и эти желания можно было использовать. Но Драко был другим. Мальчик, который вырос в роскоши, но выбрал дружбу с полукровкой и маглорождённой. Мальчик, который мог бы стать слизеринцем, но стал гриффиндорцем. Мальчик, который не боялся идти против ожиданий.

Это было опасно. Потому что Драко мог научить Гарри тому, чего Дамблдор не хотел его учить. Мог показать ему, что мир не делится на свет и тьму так просто, как написано в учебниках. Мог рассказать ему о том, как устроена власть, как работают связи, как использовать информацию.

Третьей трещиной стал тролль.

Дамблдор планировал всё иначе. Тролль должен был устроить хаос в Большом зале. Квиррелл должен был привести его к детям. Дамблдор должен был появиться в последний момент, спасти всех и укрепить свой авторитет как защитника школы. А Гарри должен был испугаться, почувствовать свою беспомощность и прибежать к Дамблдору за утешением.

Вместо этого Гарри и Драко убили тролля.

Не «победили». Не «отпугнули». Убили. Разорвали пополам заклинанием левитации. Два первокурсника, которые даже не знали, что такое боевая магия, использовали заклинание, которое должно было поднимать перья, чтобы разорвать трёхметровое чудовище. Дамблдор до сих пор не понимал, как это возможно. Он проверил останки тролля — следы магии были странными, искажёнными, как будто два заклинания слились в одно и усилили друг друга.

Это было не просто опасно. Это было невозможно.

И это означало, что Гарри Поттер гораздо сильнее, чем Дамблдор предполагал. А сильный Гарри Поттер — это Гарри Поттер, которого труднее контролировать.

Четвёртой трещиной стал Квиррелл.

Дамблдор планировал, что Гарри убьёт Квиррелла. Не специально — нет, конечно, нет. Просто так получится. Мальчик войдёт в комнату с зеркалом, увидит, что Квиррелл пытается украсть камень, и сделает то, что делают все герои — ударит. И Квиррелл умрёт. И Гарри почувствует первую кровь. Первую смерть на своих руках. И это закалит его. Подготовит к тому, что грядёт.

Вместо этого Гарри и Гермиона Грейнджер вылечили Квиррелла. Они сняли с него одержимость, стёрли память, передали аврорам — и Квиррелл выжил. Он сейчас в Мунго, под наблюдением, ничего не помнит и, по заключению целителей, уже не вспомнит. Он — пустая оболочка, живой труп. Но он жив.

А Гарри не убил никого.

Он не получил свою первую кровь. Не получил травму, которая сделала бы его жёстче. Не получил опыт, который Дамблдор считал необходимым. Мальчик вышел из этой истории с чистыми руками и с чувством, что он справился сам.

Пятой трещиной стал камень.

Философский камень исчез. Дамблдор проверял зеркало Еиналеж — камня там не было. Он проверял все возможные тайники — пусто. Он даже допросил портреты бывших директоров — никто ничего не видел. Камень просто исчез. Растворился. Как будто его никогда и не было.

Дамблдор не знал, кто его взял. Он не знал, где он. Он не знал, вернётся ли он когда-нибудь. И это означало, что его план — использовать камень как приманку для Волдеморта, а потом уничтожить его — провалился.

Шестой трещиной стало молчание Гарри.

Дамблдор ждал, что мальчик придёт к нему. Расскажет про одержимость Квиррелла. Про то, что в школе был Волдеморт — пусть и в виде тени, пусть и в чужом теле. И тогда Дамблдор смог бы «обнаружить» угрозу, созвать Орден Феникса, обратиться к старым союзникам, собрать средства. Война требует денег, и Дамблдор знал это лучше многих.

Но Гарри не пришёл. И Грейнджер не пришла. И Малфой с Лонгботтомом — тоже. Они справились сами. И Дамблдор остался с пустыми руками и с пониманием, что мальчик ему не доверяет.

Седьмой трещиной стало лето.

Дамблдор поручил Снейпу загрузить мальчика книгами — тридцать томов на лето. Тридцать. Он был уверен, что Гарри не справится. Что он сломается. Что он прибежит к Дамблдору с просьбой о помощи. Что он станет зависимым.

Вместо этого Гарри прочитал всё. И написал все эссе. И, по словам Снейпа, не просто прочитал, а усвоил. Снейп, который никогда никого не хвалил, прислал Дамблдору короткое письмо: «Поттер справился. Он не просто справился — он превзошёл ожидания. Рекомендую пересмотреть подход».

Дамблдор не хотел пересматривать подход. Он хотел, чтобы мальчик был управляемым.

Восьмой трещиной стал Снейп.

Северус, его самый верный человек, его шпион, его оружие — Северус начал привязываться к мальчику. Дамблдор видел это. Видел, как Северус говорит о Поттере — с раздражением, но без ненависти. С усталостью, но без презрения. С чем-то, что Дамблдор не мог назвать иначе как «заботой».

Это было опасно. Северус должен был ненавидеть Поттера. Ненавидеть так сильно, чтобы никогда не переметнуться. А теперь он учил мальчика варить зелья, давал ему свои книги, тратил на него своё время. И Дамблдор понимал: если Северус привяжется к Гарри, он может стать не инструментом, а проблемой.

Дамблдор откинулся на спинку кресла и посмотрел на членов комитета. Они обсуждали его законопроект — «Акт о защите древнего магического наследия». Звучало благородно. Звучало правильно. Звучало так, будто Дамблдор заботится о сохранении истории и культуры магической Британии.

На самом деле акт позволял Министерству — и, в частности, самому Дамблдору как Верховному чародею Визенгамота — изымать «опасные» и «нестабильные» магические артефакты из частных коллекций древних родов. Под предлогом «защиты общества». Под предлогом «предотвращения катастроф». Под предлогом «сохранения для будущих поколений».

Это был красивый закон. И он давал Дамблдору доступ к сокровищницам Малфоев, Лестрейнджей, Лонгботтомов, Блэков — всех тех семей, которые копили магические артефакты веками. Артефакты, которые могли бы усилить его. Артефакты, которые могли бы помочь ему в войне, которую он готовил.

— Голоса? — председатель комитета, древний старик с лицом, похожим на печёное яблоко, поднял руку. — Кто за?

Поднялось три руки. Включая руку Дамблдора.

— Кто против?

Поднялось девять.

Законопроект был отклонён.

Дамблдор не изменился в лице. Он кивнул, как будто ожидал этого. И, в общем-то, ожидал. Он знал, что Визенгамот не проглотит такой закон сразу. Слишком много членов комитета были связаны с древними родами. Слишком многие получали деньги от этих родов. Слишком многие боялись, что их собственные коллекции окажутся под угрозой.

Но это было неважно. Дамблдор умел ждать. Он вернётся к этому закону позже. Когда паника из-за Тайной комнаты достигнет пика. Когда люди будут готовы отдать что угодно за безопасность.

— Заседание закрыто, — объявил председатель. — Следующее — в сентябре.

Члены комитета начали подниматься. Шуршали мантии, скрипели стулья, кто-то уже вызывал Патронуса, чтобы передать сообщение. Дамблдор тоже встал, но не двинулся к выходу. Он ждал.

Люциус Малфой, сидевший на противоположном конце стола, уже поднимался. Его безупречная мантия цвета слоновой кости не помялась даже после трёх часов сидения. Трость с серебряной змеиной головой блестела в свете ламп. Он выглядел раздражённым — впрочем, как всегда после заседаний, где ему не удалось настоять на своём.

— Люциус, — тихо сказал Дамблдор. — Останьтесь на минуту.

Малфой обернулся. Его серые глаза сузились.

— Я — лорд Малфой, если позволите, — произнёс он с ледяной вежливостью. — И я не привык, чтобы меня задерживали без объяснений.

Дамблдор улыбнулся. Мягко. Почти отечески.

— Разумеется, лорд Малфой. Прошу прощения. Это не займёт много времени.

Он подождал, пока последний член комитета выйдет из кабинета и дверь закроется. Затем взмахнул палочкой. Дверь щёлкнула, запираясь. На окнах опустились тяжёлые шторы. Воздух в кабинете стал плотным, как вода.

— Что это значит? — Малфой выпрямился, и в его голосе появилась сталь. — Директор, если вы думаете, что можете вот так просто...

Дамблдор не дал ему договорить.

— Петрификус Тоталус.

Заклинание ударило Малфоя в грудь. Его тело застыло, руки прижались к бокам, ноги приросли к полу. Глаза расширились от ужаса — он не мог пошевелиться, не мог говорить, не мог даже моргнуть. Только смотреть, как Дамблдор медленно подходит к нему, и в его глазах больше нет ни тепла, ни доброты. Только холод. Только расчёт.

— Прошу прощения, лорд Малфой, — сказал Дамблдор, и его голос звучал спокойно, почти буднично. — Но у нас нет времени на любезности. И у меня нет настроения играть в игры.

Он достал из кармана мантии маленький чёрный дневник. Кожаный переплёт, потёртый, с едва заметным тиснением. Малфой смотрел на книгу, не в силах отвести взгляд. Его мысли были скованы параличом, и он мог только наблюдать, как Дамблдор поворачивает дневник в пальцах.

И в этот момент Дамблдор позволил себе вспомнить. Всего на мгновение. Память была старой, как шрам, который давно зажил, но всё ещё болит в сырую погоду.

Воспоминание. Лондон. Август 1943 года

Лондон всё ещё был городом, который помнил войну. Блиц закончился два года назад, но налёты продолжались — реже, чем в сороковом, но всё же. По ночам иногда выли сирены, и люди снова спускались в метро, в подвалы, в бомбоубежища. Привычка к страху оказалась прочнее самого страха.

Дамблдор стоял на крыше приюта Вула, того самого, где вырос Том Реддл. Он не должен был здесь находиться — магический мир официально не вмешивался в дела маглов, а Дамблдор был не просто волшебником, он был заместителем директора Хогвартса. Но он не мог не прийти. Мальчик, которого он привёл в магический мир, снова оказался в городе, который всё ещё бомбили.

Он нашёл Тома на крыше. Юноша сидел, прижавшись спиной к кирпичной трубе, и смотрел в небо. Ему было шестнадцать — высокий, красивый той холодной, правильной красотой, которая притягивала взгляды и не давала тепла. В руках он держал маленькую чёрную книгу.

— Том, — тихо сказал Дамблдор.

Юноша не вздрогнул. Он вообще редко вздрагивал. Он медленно повернул голову, и его глаза — тёмные, внимательные, слишком взрослые для шестнадцатилетнего — посмотрели на Дамблдора без удивления.

— Профессор, — сказал он ровно. — Я думал, вы не вмешиваетесь в дела маглов.

— Я вмешиваюсь в дела своих учеников, — ответил Дамблдор, садясь рядом. Кирпич был холодным и шершавым. — Почему ты не в бомбоубежище?

Том пожал плечами.

— Там тесно. И пахнет. И все эти люди… они боятся. Их страх такой громкий, что я почти слышу его.

Дамблдор промолчал. Он уже знал, что Том чувствует чужие эмоции острее, чем большинство волшебников. Это был дар — или проклятие, — который мальчик получил от своей матери-волшебницы и от жизни в приюте, где эмоции были единственной валютой.

— Ты боишься? — спросил Дамблдор.

Том посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то — не страх, а расчёт.

— Я не хочу умирать, — сказал он. — Это не то же самое, что бояться.

Он помолчал, глядя в небо, где снова завыли сирены. Где-то далеко, над Темзой, вспыхнули прожекторы, выхватывая из темноты серебристые силуэты бомбардировщиков.

— Я читал о войне, — продолжил Том. — О том, как люди убивают друг друга. Как они разрушают города, сжигают дома, убивают детей. Маглы делают это без магии. Просто потому, что могут.

Дамблдор почувствовал, как что-то холодное скользнуло по его спине. Он знал этот тон. Он слышал его раньше, в другие времена, от других людей.

— Не все маглы такие, Том.

— Достаточно многих, — ответил юноша. — И они не остановятся. Они будут бомбить Лондон, пока не сравняют его с землёй. А я… я должен вернуться в Хогвартс. Я должен быть в безопасности. Но что, если я не успею?

Он посмотрел на дневник в своих руках. Дамблдор заметил, как его пальцы сжали обложку — нежно, почти любовно.

— У меня есть вещь, — сказал Том. — Важная вещь. И я не хочу, чтобы она пропала. Если бомба упадёт на приют… если я не выживу…

Он протянул дневник Дамблдору.

— Сохраните его для меня. Пожалуйста.

Дамблдор взял книгу. Она была лёгкой — слишком лёгкой для своих размеров, как будто внутри не было страниц. Кожаный переплёт, потёртый, с едва заметным тиснением. Он провёл пальцем по корешку — и почувствовал.

Холод. Не просто холод бумаги и кожи. Другой. Глубокий. Мёртвый. Как будто под обложкой билось что-то, что не должно биться. Как будто в книге жила чужая душа — разорванная, искалеченная, но живая.

Дамблдор знал, что это такое. Он читал о крестражах. Он изучал тёмные искусства достаточно, чтобы понять, что чувствует, когда держит в руках часть чьей-то расколотой души. И он понял — сразу, без колебаний, — что Том Реддл, шестнадцатилетний мальчик с холодными глазами, уже убил кого-то. Уже расколол свою душу. Уже спрятал её часть в этой книге.

Он мог бы сказать что-то. Мог бы отшатнуться. Мог бы схватить мальчика за плечо и потребовать объяснений. Мог бы уничтожить дневник прямо здесь, на крыше, пока Том не стал слишком сильным.

Но он этого не сделал.

Дамблдор посмотрел на юношу, и его лицо осталось спокойным — мягким, почти отеческим. Ни один мускул не дрогнул. Ни одна тень не промелькнула в глазах за стёклами очков-полумесяцев. Он был актёром слишком долго, чтобы выдать себя сейчас.

— Что это? — спросил он ровно, будто ничего не почувствовал.

— Дневник, — ответил Том. — Я записываю в него свои мысли. Свои планы. Свои… мечты.

Он произнёс последнее слово с той особой интонацией, которую Дамблдор уже слышал раньше. Мечты. Том Реддл не мечтал. Он планировал. Он рассчитывал. Он строил.

— Почему ты не хочешь оставить его в приюте? — спросил Дамблдор.

Том усмехнулся — тонко, почти незаметно.

— В приюте все берут чужие вещи. Миссис Коул, другие дети… они не понимают, что такое ценность. А вы… вы волшебник. Вы знаете, что важно.

Дамблдор смотрел на него и думал: «Он не знает, что я понял. Он думает, что я просто старый добрый профессор, который ничего не замечает. Он ошибается. Но пусть думает, что прав».

— Хорошо, — сказал Дамблдор. — Я сохраню его. Но когда ты вернёшься в Хогвартс, ты должен будешь рассказать мне, что это за дневник и почему он так важен для тебя.

— Конечно, профессор, — ответил Том, и его улыбка была такой же холодной, как дневник в руках Дамблдора.

Сирены снова завыли. Том поднялся, отряхнул мантию и направился к двери на крыше.

— Мне нужно спуститься, — сказал он. — Если я не вернусь в бомбоубежище, миссис Коул будет ругаться.

— Том, — окликнул его Дамблдор.

Юноша обернулся.

— Будь осторожен.

Том кивнул и исчез в темноте лестничной клетки.

Дамблдор остался на крыше, держа в руках чёрный дневник. Он смотрел на него долго, и в его глазах больше не было ни мягкости, ни доброты. Только холодный, расчётливый ум.

Он спрятал дневник в карман мантии и аппарировал в Хогвартс.

Настоящее. Кабинет Визенгамота

Дамблдор вернулся в настоящее так же внезапно, как и ушёл в воспоминания. Малфой всё ещё стоял перед ним, парализованный, с расширенными глазами и дрожащими пальцами.

— Империо, — сказал Дамблдор, и заклинание вошло в Малфоя мягко, почти нежно. Как тёплая вода, которая заполняет лёгкие, не давая дышать.

Малфой почувствовал, как его собственные мысли отступают на второй план, как чужая воля обволакивает его сознание, как его руки, всё ещё скованные параличом, начинают дрожать от чужого приказа.

— Вы возьмёте этот дневник, — сказал Дамблдор, вкладывая книгу в неподвижную руку Малфоя. — Шестого августа вы будете в Косом переулке. Вы будете в «Флориш и Блоттс». Вы подбросите дневник Джинни Уизли. В её котёл. Или в сумку. Так, чтобы никто не заметил.

Малфой не мог ответить. Но он слышал. И его тело запоминало.

— Вы не будете помнить этот разговор, — продолжил Дамблдор. — Вы не будете помнить, откуда у вас дневник. Вы просто почувствуете, что должны это сделать. Что это важно. Что это поможет вашему сыну.

Он помолчал, глядя в расширенные глаза Малфоя.

— А теперь — забудьте.

Он взмахнул палочкой.

— Обливиэйт.

Серебристая вспышка окутала голову Малфоя. Его глаза на мгновение остекленели, потом снова стали осмысленными. Паралич отступил. Империус растворился, оставив после себя лишь смутное, неясное чувство, что нужно что-то сделать. Что-то важное. Шестого августа. В Косом переулке.

Дамблдор убрал палочку и снова сел за стол.

— Итак, лорд Малфой, — сказал он, как будто ничего не произошло. — Как я говорил, Акт о защите древнего магического наследия — это необходимость. Если мы не защитим артефакты, они попадут в руки тех, кто не понимает их силы.

Малфой моргнул. Он стоял посреди кабинета, слегка пошатываясь, и на его лице было странное выражение — как будто он пытался вспомнить что-то важное, но не мог.

— Да, — медленно произнёс Малфой, и его голос звучал глухо, будто он говорил через слой ваты. — Я согласен с вами, директор. Но Визенгамот отклонил законопроект.

— Отклонил, — кивнул Дамблдор. — В этот раз. Но это не значит, что мы не попробуем снова.

Малфой провёл рукой по лицу. Его пальцы дрожали — то ли от остаточного действия заклинания, то ли от чего-то другого, чего он сам не мог назвать.

— Я против этого проекта, — сказал он вдруг, и в его голосе появилась неожиданная твёрдость. — И я говорю это не потому, что мне нравится спорить с вами, директор. Я говорю это потому, что «Акт о защите древнего магического наследия» — это не защита. Это отъём.

Он поднял глаза на Дамблдора, и в них больше не было растерянности. Была холодная, расчётливая ярость человека, который только что едва не потерял контроль над собственным разумом и теперь пытался вернуть себе опору.

— Вы называете это «защитой общества», — продолжил Малфой. — Вы говорите о «предотвращении катастроф» и «сохранении для будущих поколений». Но давайте называть вещи своими именами. Этот закон позволяет Министерству — и лично вам как Верховному чародею — изымать артефакты из частных коллекций. Из коллекций старинных семей. Из наших сейфов, из наших домов, из наших рук.

Он сделал шаг вперёд, и его трость с серебряной змеиной головой тихо стукнула о каменный пол.

— Малфои собирали свою коллекцию веками. Мой прадед привёз артефакты из Египта. Мой дед выкупал их у обедневших семей, которые сами не понимали, что продают. Мой отец хранил их, изучал их, защищал их от тех, кто хотел использовать их во вред. И теперь вы хотите сказать, что всё это — «нестабильно»? Что всё это — «опасно»? Что всё это должно перейти под контроль Министерства, потому что вы так решили?

Дамблдор слушал молча. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах за стёклами очков-полумесяцев что-то изменилось — холодная, внимательная оценка.

— Я не отрицаю, что среди артефактов есть опасные, — сказал Малфой. — Но это не повод отбирать всё. Это повод для диалога. Для сотрудничества. Для того, чтобы старинные семьи сами решали, что делать со своим наследием. А не для того, чтобы Министерство — под вашим руководством — получило доступ к тому, что ему никогда не принадлежало.

Он остановился, переводя дыхание. Его пальцы всё ещё слегка дрожали, но голос был твёрд.

— Этот закон нарушает права старинных семей, директор. И я не позволю, чтобы его приняли. Ни в этот раз, ни в следующий. Моя семья будет следить за каждым вашим шагом. И если вы попробуете протащить этот проект снова — под любым предлогом, в любой форме, — вы встретите сопротивление, которого не ожидаете.

Дамблдор медленно поднялся из-за стола. Он не выглядел рассерженным. Он не выглядел даже удивлённым. Он выглядел так, будто только что услышал то, что и ожидал услышать.

— Разумеется, лорд Малфой, — сказал он мягко. — Я всегда рад сотрудничеству. И я ценю вашу… откровенность.

Малфой не ответил. Он повернулся и направился к двери. У порога он на мгновение задержался — будто хотел что-то добавить, — но передумал. Дверь закрылась за ним с тихим, почти неслышным щелчком.

Дверь закрылась.

Дамблдор остался один в кабинете. Он подошёл к окну, раздвинул шторы и посмотрел на вечерний Лондон — серый, дождливый, чужой. Где-то там, в этом городе, жил мальчик, который не знал, что его жизнь — это шахматная партия, и что кто-то уже передвинул фигуры.

— Шестого августа, — тихо сказал Дамблдор. — Уизли получат подарок. И Тайная комната откроется снова.

Он отвернулся от окна и направился к камину. Впереди было ещё много дел. Нужно было убедиться, что Снейп не слишком привязался к мальчику. Нужно было найти способ, как заставить Гарри прийти к нему за помощью. Нужно было подготовить почву для второго раунда.

И нужно было сделать так, чтобы никто — ни Люциус, ни Северус, ни сам Гарри — не узнал, кто на самом деле держит ниточки.

Дамблдор бросил в камин щепотку летучего пороха и шагнул в зелёное пламя.

— Хогвартс, — произнёс он.