Гермиона и Дагворт-Грейнджеры (джен)

— Это не обычная пропажа, — сказал Финеас Найджеллус. — Если Хранитель назвал именно Дар Рода, значит, предмет был связан с самим Домом Поттеров. Похоже, это сильный родовой артефакт.

Гелиос кивнул. Портреты и Сириус стали вспоминать известные вещи Поттеров, которые могли бы оказаться таким артефактом. Сириус назвал серебряную печать с оленьими рогами. Арктурус предположил перстень, но Сириус покачал головой. У Джеймса не было родового кольца, о котором он говорил бы всерьёз, а если бы такое кольцо существовало, оно хоть раз всплыло бы в разговорах, шутках или семейных историях.

Тогда Арктурус задумчиво посмотрел на Гарри.

— А мантия?

Сириус даже фыркнул.

— Нет. Если бы это был Дар Рода, Джеймс не таскал бы её в школу каждый год. Он прятался под ней после отбоя, бегал по замку, выбирался в Хогсмид и одалживал её друзьям. Это всё равно, что я взял бы у отца перстень Лорда Блэк и отправился с ним драться со слизеринцами в коридоре.

Арктурус медленно кивнул. Возражение было разумным. Дар Рода обычно берегли гораздо тщательнее. Поэтому мысль о мантии быстро отложили в сторону и продолжили вспоминать другие вещи, которые могли храниться в семье Поттеров много поколений.

* * *

— Вот что, — сказала наконец Элладора. — Хватит переливать из пустого в порожнее. Надо спросить Дорею. Она ведь вышла замуж за Поттера. Я ее сейчас позову.

Ona исчезла из своей рамы и вернулась через несколько минут не одна. За ней следовала женщина с ясными глазами и строгой линией рта. Она держалась прямо и спокойно, с лёгкой уверенностью, которую даёт привычка к большим домам, высоким дверям и старому порядку.

— Тётя Дорея, — тихо сказал Сириус.

Дорея Поттер остановилась в соседней пустой раме, и за её спиной проступил сад: яблони, светлая дорожка, старая белая скамья и дальняя стена, за которой начинался Поттер-холл.

Сначала она кивнула Сириусу.

— Сириус! Ты теперь лорд Блэк. Поздравляю, я так рада.

— Спасибо, тётя Дорея, — улыбнулся он.

Потом она посмотрела на Гарри, и в её портрете сразу изменился свет. Тёмная зелень сада словно подсветилась изнутри, по краям листьев прошёл красно-золотой отблеск, а на белую скамью легла тонкая полоса света, похожая на огненное перо.

— Ты ведь Гарри, сын Джеймса?

— Да. А вы?..

— Я твоя бабушка по отцу, — сказала Дорея. — Дорея Поттер, урождённая Блэк.

Потом она взглянула на Сириуса.

— Лорд Блэк, — сказала она уже другим голосом, официальным и ровным, каким портретам Блэков полагалось обращаться к Главе Дома, — вы крёстный отец моего внука Гарри Поттера, его кровный родственник через Дом Блэков и хозяин этого Дома. Позволите ли вы Хранителю Дома Поттеров говорить с Гарри через мой портрет?

Сириус чуть выпрямился. В этот миг он мало походил на весёлого школьного друга Джеймса, которым Гарри иногда пытался его представить. Перед ними стоял лорд Блэк — строгий, с холодной собранностью в лице.

— Я, Сириус Орион Блэк, лорд Дома Блэков, позволяю Хранителю Дома Поттеров говорить здесь через портрет Дореи Поттер, урожденной Блэк.

Дом Блэков принял слова лорда. Воздух стал плотнее, огонь в камине выровнялся, серебряные подсвечники тихо звякнули. На картине за спиной Дореи поднялся красный свет и разлился над яблонями, как заря. На траву лёг тонкий белый пепел и из него поднялось одно золотое перо, за ним второе — и в раме возник великолепный Феникс.

Дорея отошла в сторону внутри картины. Феникс посмотрел на Гарри.

— Приветствую тебя, наследник Поттеров, — сказал он. — Я Хранитель Дома Поттеров. Я не мог говорить с тобой раньше. Дом закрыт. Алтарь молчит, пока ты не стоишь перед ним. Стены еще не знают тебя. Но Дорея стоит на границе двух домов, и её портрет открыл мне путь к тебе. Я должен рассказать тебе, что случилось с твоим родом, а потом — что тебе нужно сделать.

С этими словами Феникс поднял голову и запел.

Это не была человеческая песня, в ней не было слов, которые можно записать строка за строкой. Она прошла по комнате тонким золотым огнём, выпрямила пламя в свечах и коснулась портретов. Когда песня стихла, никто не смог бы повторить её мелодию. Но у всех в памяти осталась одна и та же история.

* * *

Карлус Поттер женился поздно — ему уже исполнилось сто шестьдесят лет. В старых домах такой брак был обычным делом. Волшебники жили долго, кровь у Поттеров была крепкая, а сам Карлус держался прямо и в Визенгамоте говорил яснее многих молодых.

Хранителем Поттеров был Феникс. Алтарь Поттеров стоял в глубине дома, на алтарном камне лежал белый пепел, и над ним иногда вспыхивало золотое перо.

Однажды Карлус пришёл к алтарю узнать судьбу Рода, и Феникс сказал ему, что у него родится дочь. Ведьма могла стать наследницей Поттеров — дом принял бы её. Алтарь уже видел для неё место и имя.

Но Карлус хотел только сына.

Феникс сказал:

— Если ты изменишь эту линию, Дому придется пройти через смерть и воскресение.

Карлус услышал эти слова и решил, что понял их. Он был немолод. Его собственная смерть уже стояла недалеко, и мысль о сыне показалась ему тем самым воскресением: имя продолжится, огонь вспыхнет снова, если род получит мальчика. И он решился на ритуал. Ритуал был древний и опасный, он прикасался к линиям судьбы и мягко, но властно менял то, что уже было намечено. В ночь ритуала в доме пахло горячим железом, полынью и пеплом. Серебряная чаша на алтаре треснула сама собой, а сам алтарь до рассвета светился красным.

После этого у Поттеров родился Джеймс.

Карлус любил его без меры. Когда Джеймс бегал по коридорам, хлопал дверями, смеялся слишком громко и тянул руки к тому, что следовало трогать только взрослому наследнику, Карлус лишь улыбался. Дорея иногда говорила, что дому не нравится такая вольность. Некоторые портреты замолкали, когда Джеймс проносился мимо. В алтарной комнате пепел стал ложиться неровно.

Но Карлус не хотел этого видеть. Он не хотел быть строгим отцом, ему казалось, что мальчик должен расти свободным, и он не мог заставить себя сказать сыну твёрдое «нет».

Однажды Джеймс увидел Мантию Смерти. Это был старинный родовой артефакт. Мантия хранилась у алтаря с тех пор, как Хардвин Поттер взял в жёны Иоланту Певерелл и принёс в дом её древнее наследство. С тех пор её вынимали редко: только при опасности или перед дальней дорогой — тогда, когда кровь Поттеров надо было закрыть от чужого взгляда.

Сначала Джеймс попросил отца только показать ему Мантию, потом — разрешить примерить, потом — пройтись под ней по коридору. Карлус разрешил: сперва ненадолго, потом всё чаще, и со временем Мантию стали доставать уже без особого обряда и не всегда сразу возвращали на место. Мальчик исчезал под Мантией в коридоре, выскакивал за спиной у гостей, пугал домашних эльфов, смеялся и просил ещё.

Феникс сказал Карлусу, что родовой артефакт нельзя уносить от алтаря: от этого слабеет Дом. Но Карлус предпочел услышать не запрет, а предостережение. Он лишь велел Джеймсу не пачкать Мантию и не ронять её на пол.

Дом становился все слабее. Не сразу, и гости этого не замечали, но старые стены чувствовали перемену. Защитные заклятия отзывались медленнее. Огонь в очаге горел неровно, то поднимался, то вдруг оседал. В алтарной комнате пепел ложился серыми пятнами. Портреты прежних Поттеров всё чаще смотрели на Карлуса молча и холодно. Карлус видел всё это, но не хотел понимать. Ему казалось, что старые портреты и алтарь требуют слишком многого.

Потом Джеймс упросил отца отдать ему Мантию в школу — для шуток, розыгрышей и ночных прогулок по замку. Так родовой артефакт впервые оказался не просто вне алтарной комнаты, а вне Дома, среди чужих коридоров, чужих рук и случайных игр. В школе её иногда надевал даже не сам Джеймс, а кто-то из его друзей. С этого времени защита Поттеров начала истощаться быстрее.

Дорея поняла это раньше Карлуса. Она видела, как меняется дом. В прежние годы в Поттер-холле было тепло даже зимой; теперь по нижним коридорам тянуло сыростью. В саду все хуже приживались молодые деревья, а пепел на алтарном камне лежал серыми островками, и золотое перо больше не поднималось. И когда пришла драконья оспа, дом уже не мог защищать Поттеров как прежде. Обычно старый дом вставал между семьёй и болезнью. Дом знал, как защищать свою кровь — но теперь его сила Дома уже надломлена. Карлус и Дорея заболели быстро и умерли почти вместе вскоре после рождения внука.

Джеймс остался наследником дома: он не хотел становиться Лордом. Вместо этого он включился в войну, которая не была войной Поттеров, а потом отдал родовую Мантию своему другу Ремусу — без срока возврата, не под алтарной клятвой и не через семейный обряд. Ремус Люпин был другом Джеймса, но он не был Поттером и кроме того, он был оборотнем.

Когда артефакт Смерти, связанный с Поттерами, ушёл из рук наследника в то время, как его семья была в опасности, Джеймс подошёл к той границе, за которой начиналось предательство Крови. Он не подходил к алтарю, он отдал чужому волшебнику древний артефакт и он слишком часто ставил чужие дела выше своего Рода.

С этого времени ни один Фиделиус, связанный с Поттерами, уже не мог держаться полностью, и всё пошло тем путём, о котором Феникс предупреждал с самого начала. Сначала Карлус изменил линию судьбы и получил сына вместо дочери. Потом позволил сыну обращаться с родовым артефактом, Мантией, как с игрушкой, и Дом начал слабеть. А после смерти Карлуса Джеймс окончательно подорвал силу Рода.

Но его жена Лили, по совету Дореи, успела провести родовой обряд защиты наследника. У алтаря ещё хватило сил помочь ей в этом ритуале.

Так сбылось старое предупреждение. Род прошёл через смерть и воскресение. То, что уже нельзя было исправить живым, сгорело. То, что имело право вернуться, поднялось из пепла.

* * *