Исправление и наказание (гет)

Особняк на площади Гриммо встретил Гермиону хлебом и солью. Естественно, под этими словами имелся в виду красиво оформленный домовиком Кричером обед.

Аппетита, разумеется, не было ни у кого, но именно с этого ужина начались «бдения» Гермионы. Она терпеливо ждала, когда останется в доме только лишь с Кричером, чтобы побеседовать с портретом Вальбурги Блэк.

Недели проходили медленно и тягуче, подобно чёрной смоле. Бесполезно. А скорбь никуда не уходила. Гермиона понимала, что долго так не выдержит…

Мысль всегда возвращалась к Розе. Как и все эти промелькнувшие мимо неё десятки лет, Гермиона порой начинала мечтательно улыбаться, думая о том, как обнимет её… Не обнимет. Всё кончено. Никогда не обнимет и не заговорит с дочкой.

Не без помощи Джинни она смогла правильно оформить заявление об увольнении из ММ. Кингсли что-то говорил о том, что готов дать Гермионе время, что не обязательно так сразу уходить, но колдунья лишь сказала, что желает только отставки. Она всё ещё не могла найти слов, чтобы просто начать хоть с кем-то разговор о том, что сотворил «Вестеросус Исправитус».

Гарри уходил на работу в шесть утра, а возвращался после ужина. Гермиона почти не видела его в доме, да и тот, похоже, не жаждал общения со своей подругой. Детей Джинни отправила к миссис Уизли. Гермиону всерьёз посещали подозрения, что детей рядом с ней больше никто не оставит.

Рон поступил по-джентельменски. Ну, вроде так это называется. Занялся продажей квартиры, разделил семейный сейф на две части, оставив Гермионе все её деньги, а также пообещав отдать половину выручки за недвижимость. Общались они исключительно письмами. В общем, расстались мирно, оставив друг друга наедине с горем и болью. Обвинений от него больше никто не слышал. Рон пришёл в себя, насколько это было возможно в данных обстоятельствах.

Джинни большую часть времени была дома. Первую половину дня она занимала работой — статьи для «Пророка», а затем давала указания Кричеру и начинала свой ненавязчивый уход за Гермионой. Напоминала о зельях, которые ей прописали, о визитах в Мунго, куда всегда сопровождала подругу. И не приставала лишний раз с расспросами, хоть Гермиона и видела, что Джинни впитала каждое слово, сказанное в палате Мунго. Прочие, похоже, посчитали её откровение лихорадочным бредом. И ещё были те, кто посчитал их доказательством умышленного применения неизвестного проклятия.

То таинственное заклинание было окутано пеленой молчания. И всё же Гермионе было известно, что в аврорат летят просьбы Отдела Тайн о том, чтобы пригласить её на обстоятельную беседу насчёт спавших Обетов. Ещё появилось несколько неприятных статей в «Пророке», где спрашивалось, как такое обычное бытовое происшествие могло привести к гибели ребёнка.

Гермиона решила, что, как только попробует рассказать портрету Вальбурги о Сириусе, то постарается найти слова, чтобы объяснить произошедшее Гарри и Джинни. Просто… Пошёл уже второй месяц беременности. Придётся, придётся как-то объяснить приютившим её людям, что ребёнок не от Рона. И это будет намного сложнее, чем рассказать, опасаясь, что они ей не поверят, о том, каков на вкус воздух Вестероса. О мертвецах и драконах. О льде и пламени.

Токсикоза не было. Просто слабость. Но всё же Гермиона старалась питаться так же, как и в Вестеросе: каши на воде, очищенная заклинаниями вода, простое рагу. Кричер исполнял её просьбы, к счастью. Ещё Гермиона нерешительно смотрела на плитку горького шоколада… А затем вновь начинала бесполезные обвинения самой себя.

Моя вина, моя вина, моя вина…

Воспоминания сжирали рассудок, просто вставали перед внутренним взором, порой полностью загораживая реальность. Но ты должна, просто должна думать о хорошем, говорит себе Гермиона. Нет другого выбора, ты пообещала ему. Ему. Собственной воли Гермионе не хватило бы, чтобы не пустить себе в голову Аваду. Она признавала это, вновь испытывая отвращение к себе и всему миру.

Она сидит в своей мрачной комнате. Когда-то здесь жил Регулус Блэк. Видимо, Джинни и Гарри посчитали, что эта комната сможет немного воодушевить Гермиону, ведь когда-то именно здесь Золотое Трио нашло один из ключей к победе над Волдемортом. Но Гермиона лишь сидела у камина и пыталась сосредоточиться, чтобы прочесть книгу под названием «Сделай себе сад на террасе». Только нахрена ей сад? И на какой такой террасе?

Тук. Тук. Тук.

В комнату всовывает голову Джинни.

— Гермиона, нам с Гарри нужно в банк. Ты ведь…

Гермиона старательно унимает часто забившееся сердце. Впервые за всё время, что прошло с возвращения домой, чувствует небольшое воодушевление.

— Да, Джинни. Я поняла, — говорит односложно. — Не беспокойся, я могу остаться одна.

— Не одна, а с Кричером. Если что, то сразу же шли патронус. Или Кричера. Мы примчимся.

Джинни смеряет Гермиону обеспокоенным взглядом и прикрывает за собой дверь.

Пора платить долги, думает Гермиона. И для этого мне не нужно посещать банк.

* * *

Гермиона выждала полчаса, а затем прошептала:

— Кричер.

Домовик явился и низко ей поклонился. Если бы Гермиона хорошо помнила этого старика, то удивилась бы его почтению. Но, увы, она не помнила.

— Кричер, мне очень нужна твоя помощь, — говорит Гермиона, рука тянется к медальону.

— Всё, что смогу — сделаю!

Гермиона опускает голову, пытается подобрать слова.

— Мне… Я… Кричер. Чёрт! Пекло! Я не знаю, как это объяснить…

А Кричер настороженно прядает ушами. Старается поймать взгляд Гермионы, но когда это получилось, то глаза его темнеют от непонятных чувств. Колдунья этого не замечает, увы.

— Мне нужно поговорить с матушкой Сириуса. Помоги мне сделать так, чтобы она выслушала меня, Кричер. Он… Понимаешь, он… Сириус погиб не в Отделе Тайн и он…

Машет рукой. Слова всё ещё трудно даются. И как она собирается переговорить вопящий портрет? Молча достаёт из длинного рукава палочку. Показывает Кричеру, тот поражённо округляет глаза.

— Палочка неблагодарного сына хозяюшки! — восклицает домовик.

— Да. Понимаешь, как и в случае Регулуса, жизнь Сириуса сложилась не так, как считают люди. Он не умер, когда упал в Арку Смерти…

Гермиона всё ещё путалась в словах и пыталась что-то объяснить, но домовик уже взял девушку за руку, перенёс к портрету.

— Хозяюшка, — шёпотом позвал Кричер.

За шторкой раздалось неясное бормотание.

— Хозяюшка, это Кричер, ваш верный слуга. Милая хозяюшка, прошу вас, выслушайте то, что вам скажет старая мисс!

Шторка отодвигается, но, увы, как только Вальбурга увидела «мерзкую грязнокровку», то начала долго и разнообразно ругаться. Гермиона же тяжело вздохнула, привычно положила левую руку на живот, и уселась на ступеньку. Она терпеливо ждала, пока нарисованная женщина замолкнет хотя бы на миг, чтобы вставить своё слово.

— Хозяюшка! Мисс хочет вам рассказать о неблагодарном хозяине Сириусе, — Кричер упорно пытается утихомирить женщину.

— Не хочу и слышать об этом магглолюбце! — почти комплимент.

Гермиона всё же потеряла терпение, когда Вальбурга дошла до того, что Сириус — позор Блэков, забывший древнюю магию своего рода. Она набрала воздух в лёгкие и закричала так громко, как только могла:

— Неправда! Он ничего не забыл из ваших уроков! Огненный клинок Блэков…

— Что?! Откуда тебе известно это заклятие? — леди Вальбурга наконец-то поубавила громкость.

Гермиона протянула руку к медальону. Сняла его с шеи, протянула домовику.

— Кричер, скажи… Ты как-нибудь можешь определить, кому принадлежат эти останки?

Кричер смотрит то на медальон, то на портрет леди Вальбурги. Та совсем примолкла, но затем воскликнула:

— Откуда знать этому отродью, что домовик Блэка всегда узнает кость своих хозяев! Да как ты…

Гермиона молча снимает заклинание трансфигурации. Кости валятся на пол. Кричер, что-то подвывая под нос, начинает сгребать их в аккуратную кучу. Гермиона переводит взгляд на Вальбургу, снова садится на ступеньку:

— Умоляю, миледи…

Вальбурга ругается.

— Сириус просил вам сказать, что без тёмной магии он бы не справился…

Миледи наконец-то настораживается и спрашивает:

— С чем он бы не справился, мерзкий выкидыш грязнокровки?

Выкидыш… Гермиона с удивлением понимает, что не злится, но боится. Она должна быть сильной. Должна. Это всего лишь портрет и последняя воля Сириуса Блэка.

И говорит. Медленно, зачастую односложно. Иногда Вальбурга начинает снова орать, но Гермиона монотонно рассказывает ей о том, как прожил свою жизнь в Вестеросе её сын.

Кричер почти скукожился над останками последнего из Блэков. Что-то бормочет, причитает, горбится над костями. И косится на Гермиону, его глаза странно блестят, но колдунья этого не замечает.

Когда рассказ Гермионы завершился, Вальбурга спрашивает:

— И что? Неужели ты вообразила себе, смердящая подошва в говне, что я буду рада вести, что мой первенец провёл сотни лет на чужбине, защищая грязнокровное отродье?

Гермиона устало прикрывает глаза. А что она ждала? Рыданий портрета?

— Ваш сын просил передать, что благодарен вам за те знания, что вы вдалбливали в него с малолетства, — совсем тихо говорит она.

— И что…

— А то, бесполезный кусок холста, — Гермиона чувствует, что опустошена до дна, — что ваш сын почти победил бога. Ваш сын, Сириус Блэк, которого вы считаете недостойным собственной крови, спас целый мир магией. Тёмной магией. Он спас миллионы людей своей отвагой и храбростью. Честью. Магией. Любовью ко всем живым.

Она приоткрывает веки. Смотрит на Кричера, что всё так же сидит над прахом Сириуса.

— И его образ навеки запечатлён на гербе Старков, — добавляет Гермиона.

Снова зажмуривается. Думает о том, что беременна. Думает о том, что Роза никогда не увидит своего братика или свою сестричку. Но слёз больше нет. Лишь опустошение и боль.

Теперь нужно как-то рассказать об этом Гарри, думает Гермиона.

Слова, слова, слова… На миг лицо дочки исчезает из мыслей. Гермиона словно бы ощущает горячее дыхание на шее, крепкое объятие. Тихий волк, Тихий волк. Я пообещала сберечь твоих детей, лишь это и удерживает меня от окончательного падения в пропасть.

* * *

Гермиона не знала, что Гарри Поттер стоял рядом под мантией-невидимкой.

Они придумали это вместе с Джинни. Она-то и вправду отправилась в Гринготтс, но Гарри остался дома, строго наказав Кричеру, чтобы тот ничем не выдал присутствие хозяина.

И вот…

— Как ты там сказала? Мерзкий маггл сражался клинком, зачарованным Блэком? — противным голосом вопрошает портрет Вальбурги.

Гермиона сидит на ступеньке, обнимая свой живот. Она выглядит так, словно вот-вот потеряет сознание.

— А… — снова запинается. — А… Азззор Ааахай.

Гарри почувствовал, как пот течёт по его лицу. Нет, говорит он себе. Не может быть такого.

Когда он остался дома, то полагал, что в одиночестве Гермиона может… Нет. Он не верил, что она применила тёмную магию, чтобы развестись с Роном, но он надеялся, что по её поведению поймёт, насколько плохо она себя чувствует. Гарри считал, что обязан ей помочь, но всё это! Всё то, что она наговорила вечно вопящей матушке Сириуса, было невозможно. Нереально.

Он скидывает капюшон, не в силах больше скрываться.

— Кричер, закрой портрет, — звучит его приказ.

Гермиона ещё сильнее застывает, пучит глаза, глядит в пол. А Кричер отползает от костей и задёргивает заглушающую шторку.

Гарри пытается не смотреть… Но что там? Бедренная кость? Он чувствует, как тошнота поднимается в горле.

Гермиона всё ещё молчит.

— То, — Гарри скидывает с себя мантию, — что ты сказала… Что это, Гермиона?

Она сошла с ума, с ужасом понимает Гарри. Вообразила себе, что Роза умерла не просто так. Что для этого была причина.

Но Гермиона сидит на ступеньке, обнимает свой живот. Никак не реагирует на него, просто молчит. Но затем…

— Даже ты, — равнодушно говорит она, — мне не веришь.

Прикладывает правую руку к груди, смотрит в пол. Гарри видит на её лице такую боль, какой ещё никогда не наблюдал. А ведь она всегда была так эмоциональна, но это… Он стоит, но хочет подойти, а между ними кости С… И Гарри видит, хоть так редко ему удаётся читать лица, что в Гермионе сломалось что-то. Это «что-то», которое делало её Гермионой. Она сидит и пялится в пол. Статуя, а не человек.

Его снова начинает подташнивать. А ведь будучи аврором он видел и не такое. Всего лишь кости, думает он, восстанавливая холод в рассудке. Но дело не только в костях на полу, совсем не в костях на полу.

— В тот день ты отключилась от проклятия Долохова, но я видел собственными глазами, как Сириус покачнулся, задел Арку Смерти, а затем Беллатриса Лестрейндж бросила в него Аваду. Сириус умер, Гермиона, давно умер.

И даже сейчас, спустя столько лет, ему не хочется вспоминать тот день. Это как видеть воспоминание Снейпа о том, как тот держал в своих объятиях тело мамы. Пусть у Гарри есть уже своя семья, но та Семья, что у него была при рождении, не отпустит его никогда. Это ведь они помогли ему пережить самый страшный день в его жизни. Гарри вспоминает, что так никому, кроме Рона и Гермионы, и не рассказал, кого ему показал Воскрешающий камень. Даже Джинни.

— Это прах Сириуса. Он просил сказать, что пытался попасть домой, чтобы не бросать тебя в одиночестве, — монотонно продолжает Гермиона. — Сириус просил, чтобы его кости доставили потомкам Гарри Поттера. Он просил сказать, что очень любил тебя и никогда бы не бросил, если бы знал, как вернуться к тебе.

Если бы…

Монотонность, почти роботизированность голоса Гермионы вводила в транс.

Он снова не верит, но затем думает, что нет причин для лжи. Гермиона либо безумна, либо говорит правду. Стоп. Кричер узнал палочку и… останки. Домовику незачем врать в таком деле. С тех пор, как Гарри подарил ему медальон Регулуса, Кричер стал очень даже вменяемым домовиком.

Где-то в мозгу бьются непрошенные мысли. Он был жив. Сириус выжил. Выжил! Не умер.

И всё же Гарри спрашивает:

— Кричер, это правда? В руках Гермионы палочка Сириуса Блэка?

Домовик бьётся головой об пол, но затем кивает.

Сириус пропал в Арке вместе с палочкой. И Гарри выдыхает. Понимает, что верит Гермионе, раз есть наглядное доказательство её слов. Он всё ещё не смотрит на кости, валяющиеся на досках. Не думает о том, что когда-то эти останки были Сириусом Блэком.

Крёстный…

Сириус не умер, думает Гарри. Нет, он умер, но не в Отделе Тайн. Что, если бы я бросился вслед за ним? Нет, прошлое не переписать. Нет, уже жёстче обрывает он самого себя.

— Гарри! — чуть громче говорит Гермиона, зовёт его. — Роза. Она… Роза. Там было такое…

А вот теперь Гарри узнаёт этот взгляд. Это лицо. Он видел такое у бывалых авроров, которые отчитывались ему о своих миссиях. Кровь, убийства, мрак. На лице Гермионы Грейнджер, офисного клерка ММ, он видит ту же стальную маску.

Но Гарри вспомнил ещё кое-что, а потому интересуется, его голос слышен словно бы из-под толщи воды:

— Восемь тысяч лет, Гермиона? Сириус умер восемь тысяч лет назад?

Он пытается вообразить себе эту цифру, но не может. Гарри нет ещё и тридцати, а восемь тысяч лет представляются ему тяжёлым книжным томом в стальном переплёте. Непонятная история чужих краёв.

Она кивает, сжимается в комок, так и не смотрит на Гарри, но затем словно бы что-то вспоминает, вскидывает голову. Смотрит в глаза.

— Сириус Блэк умер восемь тысяч лет назад, Гарри. Он защитил целый мир от насмешника над смертью. И я бы не смогла вернуться домой, если бы не он...

Вот теперь Гарри смотрит на кости. Сириус. Сириус! Казалось бы, нужно горевать, но Гарри почти рад. Он рад, что Сириус прожил дольше, чем Гарри думал.

— Он был счастлив там, куда ты попала? — спрашивает Гарри, ведь он захотел поверить своей подруге.

Она кивает, но затем говорит:

— Сириус даже в смерти не забыл о тебе, Гарри. И да, я не знаю, почему Воскрешающий камень показал тебе его образ. Быть может, Дары Смерти сильнее барьеров, разделяющих миры?

Но Гарри качает головой. Он-то знает банальный ответ на этот вопрос.

— Нет, Гермиона, — говорит он, принимая всё как должное, хоть и не окончательно. — Сильнее любого могущества — любовь. Похоже, что Сириус любил меня настолько, что пробился сквозь все барьеры, чтобы поддержать меня в последний день.

Гермиона вновь вскидывает голову. Ещё сильнее обнимает саму себя.

— Ты не всегда мне верила, но всегда была на моей стороне, — говорит Гарри Поттер. — Гермиона, я не настаиваю, но когда-нибудь расскажи мне о том, что с тобой случилось. Я и Джинни… Мы сделаем всё, чтобы тебе стало лучше. Я не могу вернуть тебе дочь, но помогу всем, что смогу дать.

И он почти краснеет, ведь вспомнил о Гринготтсе. И о доме, где погибли его родители.

После войны к Гарри заявились гоблины и выдвинули справедливые требования. Мол, вы разрушили несколько залов с хранилищами — держите счёт. Ничего, мистер Поттер, мы снизили требования в десять раз. Вы всё-таки победили безумца, который нас терроризировал.

Но держите счёт.

Они пришли к нему, затем хотели дойти и до Рона с Гермионой, но Гарри решил всё сам. Выгреб свой сейф и отдал СВОЙ дом. Дом, куда теперь ходят на экскурсии туристы. Ради друзей он с лёгкостью отдал его. Было противно, но Гарри не хотел, чтобы его друзья, и без того почти нищие, остались без кната в кармане.

Но Гермиона не знала об этом. Она сидит на ступеньке, её лицо искажено горем. И Гарри вновь пообещал себе, что, пусть он и перепроверит её слова и истории, но не даст своей подруге пасть на дно магического мира.

Он опять не смотрит на то, что осталось от его крёстного отца Сириуса Блэка.