Смерть Альбéрта Рудольштадта. Одинокая светлая странница и призрак-охранитель (гет)

Альберт, сделавшись духом, тем не менее, ещё не мог пребывать в нескольких местах одновременно. И потому, произнеся свою грозную, не терпящую даже самых малых возражений речь перед Зденко, но вовсе не будучи уверенным в том, что его земной наперсник в действительности откажется от своего чудовищного замысла и оттого ощущая тревожную боль всем своим существом, ставшим лишь душой — устремился туда, где сейчас должна была находиться Консуэло — в гостиную замка Рудольштадт.

— Я пойду в часовню, — проговорила канонисса, вместе с нашей героиней переступив порог имения, — и посмотрю, не остаётся ли там до сих пор мой брат, и в каком он состоянии. Я не перестаю беспокоиться о Христиане.

— Я могу пойти с вами..., — начала было наша героиня.

— Нет, дитя моё, даже не думайте об этом. Если понадобится помощь — я позову слуг. Не мучайте себя более.

— Что ж, тогда с вашего позволения я отправлюсь в комнату, что приготовлена для меня, — промолвила наша героиня, снимая накидку.

Да, Консуэло была искренна в своём желании хоть как-то помогать жить в этом горе отцу и тётушке умершего Альберта, но всё же более в её сердце сейчас преобладала потребность в тишине и уединении. Быть может, наша героиня неосознаваемо ощущала, что и сама подошла к краю, и что теперь во что бы то ни стало должна дать себе отдых. Как бы там ни было, Консуэло чувствовала и знала, что ей нужно остаться одной — в обществе своих мыслей и чувств. Повторимся, что наша героиня не знала мотивов этого стремления, но понимала, что это сейчас нужно ей как никогда, и, к своему внутреннему изумлению, не слишком удивлялась этому.

— Идите, дитя моё. Теперь нам всем осталось лишь тягостное, страшное ожидание. И нам всем нужно попытаться чем-то занять себя, — графиня понимала всю бессмысленность этой фразы — о каких занятиях сейчас может идти речь? — но в бессознательной надежде цеплялась за неё как за последнее спасение, — чтобы не сойти с ума и не уйти вслед за Альбертом. А разговоры сейчас и впрямь способны усугубить наше горе. Да поможет нам Господь...

Да, Венцеслава могла бы произнести иные, более чинные слова, что подобают таким случаям — о том, что сейчас им всем нужно молиться в тишине, чтобы Господь утешил всех, кто сейчас переживает смерть Альберта Рудольштадта, дал опору, ослабил душевные муки... Однако всё это было бы светской ложью, на которую у неё не было сил. Канонисса теперь не верила в поддержку Бога и боялась той стихии — метафорически она видела это как наводнение или бурю — что, разразившись в её душе, может смести всё на своём пути — не понимая, однако, толком, в чём могла бы заключаться последняя. Хотя, впрочем, в самой глубине своего сердца графиня сознавала, что сия бездна таит в себе страх одиночества до конца дней — невзирая на то, что она была окружена своими братьями — глухого, парализующего душу одиночества в отсутствии того огня живой, и, пусть часто болезненной, но не скованной светскими ритуалами и условностями жизни, кое неизменно, каждым своим — часто внезапным — появлением привносил Альберт, и теперь это будет подобно смерти всех чувств, и оно не закончится с возвращением домой её дорогого племянника — ибо никто не возвращается из-за грани небес.

И эта искренность не на шутку напугала и встревожила Консуэло. Она тут же обратила свой взгляд на графиню и, как-то быстро, с нотками мольбы в голосе, надеясь на то, что канонисса согласится на её предложение, проговорила:

— Разрешите мне побыть с вами в эти часы.

— О, нет, нет, дитя моё, иначе вы не выдержите... вы уже столько перенесли... Идите, идите же к себе. К тому же, вы видите — мне достаёт сил держаться на ногах, что-то говорить и делать, и, кроме прочего — ведь это я сама предложила эту прогулку и выдержала её. И мне даже на время стало легче — хотя я теперь и понимаю, что ошибалась... что ж... Как бы там ни было — не беспокойтесь о нас слишком сильно — если только вы сможете, и отдыхайте — если только вам удастся. Я очень надеюсь на это. Вам тоже нужно набираться сил. Прошу вас, не делайте ничего. У нас ещё будет время утешить друг друга, — с этими словами канонисса как-то медленно и потерянно, с какими-то пугающими смирением и спокойствием — словно с готовностью утонуть в этой пучине — направилась в сторону часовни, и наша героиня последовала за ней в свою комнату.

"Укрепи их, Господи...", — просил Альберт, видя, что его тётушка находится на грани, в предчувствии неведомой ей самой внутренней катастрофы. Невидимый призрак его переместился за спину той, что практически заменила ему мать, и силой мысли, направляя всю свою энергию, он пытался сообщить сердцу Венцеславы хотя бы самую малую толику спокойствия, утишить отдалённое эхо иллюзорного тёмного водоворота, коему она не видела дна, и хтонический, тихий ужас перед коим холодил её существо.

"Милая моя тётушка. Вспомните о том, что чем вы бывали заняты по вечерам — когда все хозяйственные заботы были позади. Вы садились в ваше любимое кресло за пяльцы и из-под ваших рук появлялись волшебные цветочные узоры. А коли у вас было иное настроение — то вы могли взять в руки одну из исторических книг нашей обширной библиотеки и погрузиться в прошлое чешского народа с его многочисленными войнами и дворцовыми переворотами, держа в памяти эпизод, на котором остановились... Я помню о том, как мы спорили о событиях, находя всё новые неточности... В иные же моменты я замечал вас сидящей за столом и читающей Библию — хотя вы и не видели меня — и, быть может — коли ни на что иное не окажется способна ваше измученное сердце — то я желаю всею душой, чтобы это утешило вас хотя бы в ничтожной мере..."

Пройдя несколько шагов, канонисса произнесла, не оборачиваясь, но, несомненно, обращаясь к Консуэло:

— Если мне удастся увериться в том, что с моим братом всё хорошо — то я, пожалуй, всё же найду себе занятие — сяду за вышивание или чтение книги — но тогда, несомненно, сейчас среди всех я выберу Библию... В конце концов, если мой брат всё ещё в часовне — я буду молиться вместе с ним.

— О, мне доставляет большую радость слышать, что вы не забыли о том, чем жили до смерти вашего любимого племянника. Пусть же всё это хотя бы в самой ничтожной мере отвлекут вас. И, прошу вас — не считайте это грехом. Уверяю вас — он счастлив, видя с небес, что его любимая тётушка не забыла о земной жизни.

— Пусть же у меня достанет сил хотя бы на одно из этих дел...

"Дай же Господь...", — беззвучно взмолился Альберт и вздохнул с некоторым облегчением. Пусть и в самой малой степени — но он всё же смог утишить силу непрестанных страданий Венцеславы. После же его мысли обратились к избраннице. — Консуэло, родная моя, как же созвучны наши мысли... Это даёт мне ощущать незримую связь с тобой, которая никогда не прерывалась и не прервётся. Скоро я заговорю с тобой, ты услышишь мой голос... Как же я жду этой минуты... Господи, только бы не сделать этого раньше, а послушаться воли Всевышнего — дабы ты, моя любимая, не сочла, что я зову тебя за собой... И совсем скоро я смогу явиться и каждому из вас — моих родных людей — тебе, мой отец, тебе, моя милая тётушка, и тебе, мой добрый дядюшка, и вы не испугаетесь — коли я также не стану торопиться — но поймёте, что это не видение, не плод воспалённого рассудка, но свидетельство того, что я не страдаю, но счастлив на небесах, и что физическое тело — лишь бренный облик вечной души, и однажды и каждый из вас вернётся туда — в исток всего живого. Но до той нашей встречи — на земле — должно пройти ещё несколько дней... А после я уйду за Консуэло и уйду вместе с ней... Но я не оставлю вас... Я буду жить в вашей памяти радостью и благодатью..., — думал Альберт, ставший одной лишь душой — словно читал заклинание. — А теперь же я отправлюсь к моему отцу — пусть его душа хотя бы на время почувствует облегчение. Во время церемонии прощания с моим бренным земным обликом, мой дух, обретя необходимую силу, обнимет всех вас — дабы не дать низвергнуться в ту пропасть, что видите вы перед собой — только бы у меня достало сил — Господи, не оставь меня в эту минуту... А после я вернусь к тебе, моя любимая, и буду рядом до самого конца. И лишь однажды моя душа вновь окажется в этом замке — дабы дать вам увериться, что я — по-прежнему среди вас, и никогда не покину вас".

Альберту дано было знать, что его отец сейчас в своей комнате и читает отрывки из "Священного Писания", где говорится о жизни и смерти Иисуса Христа. Христиан знал "Библию" почти наизусть, но, тем не менее, эти слова — точные, написанные на бумаге, а не звучавшие в мыслях — сейчас были для него своеобразной опорой, помогающей верить в то, что его сын — как Сын Господень — беспредельно счастлив хотя бы там, за границей земной жизни — коли здесь, в этой колыбели человеческих страданий — он познал так мало радости, любви и понимания.

Дух Альберта проник сквозь закрытую дверь спальни старшего графа Рудольштадта и услышал мысли измученного отца.

"Умирая, мой сын мог точно так же взывать к Создателю — пусть мысленно, в самой глубине своего сознания: "Для чего Ты оставил меня?.." Но ни Господу, ни мне — никому не дано ответа на этот вопрос. Потому что его нет и не может быть. Это несправедливое попущение Божье... Господи, что да что же это я говорю... Неужели же моё сердце отступает от веры?.. Ведь я всегда жил только ею..., — в тихо, медленно подступающем ужасе думал пожилой граф. — Тогда у меня не останется ничего... Быть может, когда-нибудь мне придёт понимание смысла твоих земных мук. Но пусть же твоё сердце в Раю будет пребывать в беспредельном и вечном блаженстве...".

"Отец мой, не круши себя так безысходно — пусть же и твоё сердце — в этой, земной жизни — останется целым, не разорвётся под этой непредставимой тяжестью... Ты был дорог и остаёшься дорог мне. Не желание причинить зло собственному сыну вело тебя, но страх осуждения. Я понимаю тебя, видя себя на твоём месте. Да, я способен был представить себя тобой — невзирая на разность наших убеждений и мировоззрений. Ты не мог поступить иначе. И ты ещё должен жить на этой земле. Да поможет тебе наш Создатель...".

И Христиан медленно поднял глаза от книги и обратил взгляд к окну, где царил всё тот же серый, неподвижный пейзаж. Взгляд его начал проясняться, а буря в груди постепенно становилась тише. Это необъяснимое спокойствие не удивило старшего графа Рудольштадта, но вошло в его сердце мягко, тихо, почти незаметно.

А взгляд Альберта-призрака невольно упал на строки, по которым теперь скользили пальцы старшего графа Рудольштадта — о том, где Сын Божий ещё почти ребёнок — Ему тринадцать лет, и Он проповедует в храме. И радостная, светлая улыбка появилась на незримых чертах призрака.

— Это необъяснимо, — подумал наш герой, — Я ощущаю эту странную связь, родство. Но разве же я... достоин?.. В течение всей своей жизни я чувствовал это, но сейчас — особенно сильно... Я рождён от земных женщины и мужчины — пусть моя мать и была подобна святой. Мой отец — человек набожный и верующий, но всё же он — человек, никогда не испытывавший тех особых состояний, тех экстазов... И только теперь я понимаю, что они были истинны... Господи, я не понимаю, объясни мне... Или мой рассудок даже сейчас — вне земного облика — играет со мной злые шутки? Быть может, моя религиозность и до сей поры оказывает такое странное влияние на мои чувства?.."

"Всему своё время, сын Мой..., — прозвучали в ответ слова. — Тебе будет открыто нечто иное — отличное от того, о чём твои мысли, однако это откровение не разочарует тебя — потому что в глубине своей души ты всегда знал и знаешь ту истину, что явится тебе. Она — с самого рождения — часть тебя. Она проста и безыскусна, но столь же и велика. На месте Христа мог быть и кто-то иной — подобных людей было и будет много на свете, но твоё светлое, бескорыстное, искреннее стремление к воплощению святых истин, кое ты желал сделать своей миссией, твоя натура, твоя беспримерная смелость и решительность дали Мне право вложить в твоё сердце ощущение это необъяснимой связи".

Да, Господь теперь мог говорить с Альбертом, и после того, как душа его исторглась на небеса — это явление воспринималось нашим героем без тщеславия, гордыни, чувства некоей избранности или ощущения затмения собственного разума.