Смерть Альбéрта Рудольштадта. Одинокая светлая странница (гет)

А тем временем Венцеслава, не найдя своего брата в часовне, отправилась обратно — в его комнату.

"Если его нет в капелле, то он может быть только у себя...", — но это скорее было не естественной мыслью, а тем, в чём хотела убедить себя пожилая графиня. Канонисса не желала думать о самом худшем.

Подойдя к спальне Христиана, она не сразу взялась за ручку и отворила её, но невольно прислушалась. Изнутри не доносилось ни звука.

"Быть может, он ещё спит. И времени ещё достаточно, чтобы не тревожить его..., — вновь попыталась объяснить себе эту тишину графиня Венцеслава. — Но я не могу. Не могу ждать более... Моё сердце не выдержит...", — с этой мыслью пожилая женщина подняла руку и бесшумно приоткрыла дверь.

Можно было представить себе трепет, с коим канонисса совершала она это движение и то облегчение, что вырвалось вздохом из её груди, когда она увидела своего брата сидящим за письменным столом перед раскрытой книгой "Нового Завета", чьи страницы освещала горящая свеча.

Граф Христиан не сразу услышал звуки, говорящие о приходе сестры, но когда она заговорила с ним, пожилой мужчина не вздрогнул.

— Ради Бога, Христиан... Зачем ты так мучаешь себя? — когда графиня Рудольштадт неспешно подходила к столу, её взгляд непроизвольно скользнул по строкам — Завет был открыт на том месте, где были описаны крестные муки Иисуса Христа.

Венцеслава мягко положила руку на плечо Христиана. Он взял её ладонь в свою. Канонисса, не отпуская его ладонь, села на стул, что стоял рядом.

— Но ведь... ведь Альберт испытывал то же самое. Те же терзания... Я убеждён в этом. Я знаю, это странная уверенность, но... Господи, зачем Ты оставил его?.. Порою мне кажется, что наш сын и племянник — второе воплощение Сына Божьего, по какой-то странной случайности, родившийся у земных людей... Да, моя жена была почти святой, но... я не знаю... не понимаю... Он не был здесь, в этом замке, среди этой роскоши на своём месте. Как и моя незабвенная Ванда.

— Да, они оба не были... Но подумать только... Несколько минут назад я говорила с Консуэло о том же — о своём необъяснимом чувстве — что душа Альберта могла быть духом Спасителя... Спасителя, который..., — графиня хотела высказать то поразительное осознание, что озарило её существо при беседе с Консуэло на прогулке — о тщетности страданий Спасителя — но вовремя осеклась — помня о глубокой религиозности её брата и поспешила перевести разговор в иное русло. — Но, Христиан, быть может, тебе стоило бы прочесть утешительные псалмы вместо тех, что вселяют в твоё сердце ещё более безысходной тоски и всесокрушающей печали?

— Но, Венцеслава, как же я могу искать утешения, которого нет для моей души? — в искреннем непонимании произнёс брат Венцеславы. — Ведь отныне моя жизнь — вечное искупление, коему никогда не состояться...

— Но разве Альберт хотел бы видеть тебя непрестанно плачущим и истязающим себя в бесконечных страданиях? При жизни Альберта наши заблуждения и верность вековым устоям при любых обстоятельствах не дали бы свершиться его союзу с Консуэло. Ах, если бы только мы смогли раньше связать его болезнь, которая только начиналась и когда её власть ещё не стала столь роковой — с болью сердца, что могла прекратиться только с появлением его возлюбленной рядом? Но как же порой трудно было различить проявления истинных терзаний духа от тех странностей, что сопровождали жизнь Альберта до лихорадки, что забрала его жизнь!..

— Да, Венцеслава, да... И, быть может, всё объяснение в том, что в духе нашего мальчика всё это было слито воедино и существовало безраздельно почти в каждом мгновении его судьбы...

— Да... временами невозможно было понять, говорит ли он метафорами или же имеет в виду что-то конкретное, и это ещё более затрудняло понимание того, что происходило в его душе...

— Но ты более меня прислушивалась к нему и старалась постичь то, что пытался сказать, донести до нас Альберт...

— Теперь это уже не важно, Христиан...

— Да, неважно... Ничто теперь не имеет значения, кроме безвременного ухода нашего дорогого Альберта...

— Но мы — трое — мы и наш брат Фридрих — не останемся одиноки в своём горе. Ведь его разделяет с нами Консуэло — ангел, что подарила Альберту счастье — пусть и так ненадолго. Мы не должны забывать о ней...

— Ты знаешь — мне кажется, через время она познает истинное счастье. Её жизнь — почти всегда свободная, где она следовала за своим сердцем — и пусть даже в течение нескольких лет эта девушка пела на сценах императорских театров, где аплодисменты звучали лишь по приказу короля — этот период был ничтожно кратким — и пусть даже он был прерван трагичным известием о её избраннике — была — и будет более счастливой, нежели наша. Как же поздно я понял это... Но что бы я, чтобы мы все могли изменить, коли бы осознали это раньше?.. И пусть на этой дороге, что избрала она для себя до конца дней, Консуэло будет преследовать множество опасностей — но они будут лишь физическими — дух же её с течением времени вместо страшного обретёт светлую печаль в любви к Альберту.

— Но она не забудет также и о нас. И мы всегда должны помнить о том, что где-то в этом мире за нас и за Альберта молится доброе и любящее сердце. Это очень много значит. Да, Христиан, я знаю, что сейчас это кажется тебе слабым утешением, но на самом деле это не так. Я не знаю, как могла бы уверить тебя в обратном. Подумай об этом, Христиан, когда сила скорби и чуть ослабит свою власть над твоим сердцем... Что ж, до приезда работников, что привезут готовый гроб для нашего Альберта, остаётся ещё, верно, полтора или два часа. Мне оставить тебя на это время?

— Да, Венцеслава. Мне нужно ещё побыть в одиночестве..., — он взял вторую руку сестры и посмотрел ей прямо в глаза. — Со мной всё будет хорошо. Даже если бы я и хотел уйти вослед за своим сыном — у меня бы не хватило воли. Да и допустил бы меня Господь на небеса, зная о том, в какой мере я грешен перед святой душой Альберта?.. И самоубиением я свершил бы ещё больший грех, что обрёк бы меня на до конца времён, а после. Я должен искупать то, что совершил, до тех мгновений, когда Вседержитель решит, что моих мук достаточно и заберёт меня... Но куда?.. Всего вернее, в Преисподнюю, где, быть может, ослабит мои страдания, памятуя о том, как терзался мой дух в последний период земной жизни...

— Какие же страшные и мрачные мысли посещают тебя, Христиан... Быть может, мы могли бы прочесть вместе одну из тех молитв, что призваны даровать хотя бы малое успокоение духа?..

— Нет, Венцеслава, прости меня... Быть может, мой дух будет более расположен к ним после того, как земной облик моего сына обретёт своё последнее пристанище... Но не сейчас...

— Как знаешь, Христиан...

И с этими словами канонисса так же неспешно, вновь тихо, склонив голову и опустив взгляд, проведя рукой по плечу брата, вышла из комнаты старшего графа Рудольштадта.