Смерть Альбéрта Рудольштадта. Одинокая светлая странница и призрак-хранитель (гет)

Белые, отливающие золотом солнечные лучи, и в самом деле являвшие собой божий знак, доказательство невиновности Консуэло в смерти её возлюбленного — стали скрываться за серыми облаками так же неспешно и бережно к сознанию нашей героини, как и представали перед её взглядом, полным слёз — дабы остаться в памяти Консуэло несомненным знамением её безгрешности в глазах Альберта и Господа, и это медленное исчезновение заставило её начать постепенно приходить в себя.

Она стала отирать слёзы со своих щёк и медленно повернулась, чтобы подойти к зеркалу и привести себя в порядок.

Призрак Альберта остался поодаль, дабы видеть свою возлюбленную с расстояния, наслаждаться хрупкостью, изяществом, красотой и святостью облика нашей героини.

Консуэло убрала за уши начавшие выбиваться густые пряди чёрных волос и пригладила причёску.

Она могла бы не выходить из своей комнаты сейчас — в этом не было необходимости. Слуги или родные Альберта сообщили бы ей, когда привезут гроб. Но что-то в существе нашей героини говорило о том, что она должна выйти.

И Консуэло бессознательно последовала этому зову.

В последний раз оправляя складки платья, она открыла дверь.

То, что увидела наша героиня, заставило её испытать растерянность и известную степень беззащитности. Но Консуэло словно бы интуитивно понимала, почему возле её комнаты собрались все близкие Альберта.

Они стояли, смотря на неё в молчаливом, благоговейном, печальном восхищении.

— Простите. Простите нас. Мы не должны были вот так... Вы пели... вы плакали... Но вы... потрясли наши сердца, — проговорила графиня Венцеслава.

Да, наша героиня не думала о том, что кто-то может услышать её. В те минуты все мысли покинули разум Консуэло.

— С нашей самой первой встречи сегодня утром я поняла, что вы уже выбрали для себя наряд, в коем проводите в последний путь нашего Альберта... Ведь это так, дитя моё?

— Да, госпожа Венцеслава. Это моё единственное платье чёрного цвета — ибо я не могла даже предположить того, что...

— Я понимаю вас, милая Консуэло. Но всем же нам, в отличие от вас, только теперь предстоит облачиться в траурные одежды. И это будет ещё одним шагом, который мы пройдём вместе с Альбертом к той последней грани, возле которой должны будем оставить его. И вы смогли придать нам сил для свершения этого символического ритуала. Спасибо вам, дитя моё. И пусть эта надежда на спасение Божье будет призрачной, но сейчас она жива во всех нас. И в вашем сердце. Вы пели не о милости для своего сердца, но о прощении наших грехов. И, быть может, Вседержитель и поистине пощадит наши страдающие сердца. Вы подобны Марии-Магдалине, что молится за всех неправедных... Что ж, дитя моё, мы оставляем вас. Быть может, вы исполните что-то ещё — следуя велениям своего сердца. Не желая вам мешать, мы оставляем вас. Но эти солнечные лучи... Ведь это вы..., — светло и печально улыбнулась напоследок канонисса и медленно пошла прочь, сопровождаемая братьями.

"Альберта они и я в своих мыслях делают подобным Иисусу Христу — и это справедливо, но меня же родные Альберта только что так же причислили к лику святых... Господи, но я ведь недостойна — почему же они не понимают?.. Я всего лишь певица, которая в силу своей натуры очаровалась красотой этой чистой души, в то время как думала, что полюбила его...", — вновь с горечью подумала наша героиня.

Наша героиня не стала затворять дверь в свою спальню,