Лейтенант Эдвард Райс (джен)

Человек удивительно быстро обрастает привычками, еще быстрее привыкает к какому-то месту. Особенно, если в этом месте он отдал важному для него делу много сил и чувств. Эд Райс паковал рюкзак, старательно складывая рукав к рукаву рубашки, которые взял с собой сюда несколько месяцев назад, и удивлялся тому, какой чужой ему кажется гражданская одежда. Словно он сейчас собирает не свои вещи, а чьи-то еще, какого-то другого парня, который вышел и, когда вернется, не ясно.

— Куда потом? — Том присел на нижнюю койку и потянулся.

— Дальше учиться, — Эд закрыл рюкзак, встряхнул его на пробу. — А потом попрошусь куда-то. В Афганистан, наверное.

— Агрессивный подход? — Том зевнул. — Морпех должен быть хищником, а не…

— Нет, — перебил друга Эд, нахмурившись. — Просто глупо и по-детски идти в офицерскую школу, тратить государственные деньги, время инструкторов на то, чтобы потом просто отсиживаться дома и получать за это зарплату

— Глубоко зарываешься, — Том пожал плечами. — Я просто доказал, что я крут, и все.

— Никому мы еще ничего не доказали, — Эд барабанил пальцами по краю прикроватной тумбочки. — Местность, похожая на Квантико… Тут мы чего-то стоим. Когда патроны холостые. И когда самое страшное, что может быть, это поездка домой на раздолбанном автобусе. Ну, пообсуждают тебя за спиной. Но тебе что? Ты все равно этого не слышишь.

— Значит, это все для тебя игрушки? — Том недоверчиво и насмешливо округлил глаза.

— Нет, — Эд прикусил губу, подбирая слова. — Это начало чего-то более важного и сложного. Подготовка к настоящему. Доказывать нам придется не здесь, где ты работаешь со страховкой. Мы не доказываем, мы показываем, что мы можем кому-то что-то доказать

— Ты усложняешь, — Том махнул рукой. — Просто признай, что ты долбаный романтик.

— Хорошо, я долбаный романтик, — покладисто кивнул Эд. В конце концов, пытаться объяснить то, что для тебя яснее ясного, тому, кто живет совсем в других координатах, и вы просто иногда перекрикиваетесь, потому что оба говорите на английском, но слова в ваших вселенных имеют совершенно разное значение, просто трата времени и первый шаг к тому, что рушит дружбу. Иногда не нужно никому ничего объяснять. Главное, что для тебя это яснее ясного.

Сам Эд знал, что, если за что-то берешься, надо доводить это до конца. А доводить до конца, если речь идет об армии, это пойти воевать. Все просто и логично, математически логично.

*

Когда Эда тошнило в старое ржавое ведро, когда желудок сворачивался даже не в клубок, а вообще во что-то невообразимое, когда после побоев казалось, что под кожей течет что-то горячее, как кипяток, и едкое, как средство для чистки труб, он зажмуривался и пытался вспомнить, что еще недавно сидел в вертолете и смотрел, как лагерь внизу становится все меньше и меньше. Винты над головой гудели что-то торжественное, плотный человек в костюме сидел рядом и смотрел вниз, плотно сжав губы. Эд держал спину прямо, как на параде. Оседала пыль, словно занавес. А за этим занавесом была новая жизнь, новое и важное задание. Эд Райс просто не мог отказаться. Он же для этого пошел в морскую пехоту, чтобы служить своей стране, и делать это, насколько хватит сил. И его страна решила, что он, Эд Райс, может послужить ей еще лучше. Отказаться для Эда было почти что нарушить присягу, струсить, признать, что все было не всерьез. Эд зажмуривался и искал остатки того состояния, торжественного и печального. И с каждым днем их становилось все сложнее отыскать.

И с каждым днем Эд Райс все меньше походил на того Эда Райса, который запрыгивал в автобус и махал на прощанье рукой отцу, мол, все будет хорошо, пап, я обязательно вернусь. Я же морпех, я держу слово.

Но Эд Райс уже не был морпехом. Он уже не был Эдом Райсом. У него было прозвище на неизвестном ему языке, угол в грязной комнате и ведро для естественных надобностей.

И когда хаджи уставали его избивать и уходили, он поворачивался лицом к стене и, едва шевеля губами, беззвучно шептал: «Меня зовут Эдвард Райс, я родился в Чарльстоне, там меня ждут отец, мать и младшая сестра Джулия».

Первое время Эд видел сны. В них причудливо смешивались, как в алкоголь в коктейле, дом, школа, университет, учебка КМП и Афганистан, первое боевое задание, Киплинг в палатке. Тогда он еще не начал говорить себе перед сном, кто он такой и как его зовут. Тогда все еще было просто. Он всего лишь хотел вернуть своих парней домой живыми.

Эд лежал на полу, уставившись в серую стену, и тихо шептал: «Меня зовут Эдвард Райс»… Завтра снова будут побои, незнакомая гортанная речь, допросы на ломаном английском, во время которых надо отвечать только имя, звание и номер.

Завтра надо просто пережить. И послезавтра, и еще один день.

*

Мемориал всегда выглядит так, словно за твоей спиной кто-то стоит, кто-то из тех, кто не вернулся. А, может быть, это ты сам, ты из будущего, смотришь на себя… Может быть, когда-то и твое имя будет на этой стене.

Эдвард Райс, лейтенант.

Нейт сам не знает, почему касается чеканных строгих букв. Эдвард Райс. Знакомое имя. Где же он его слышал? В офицерской школе. Этот Эдвард Райс был отличником, закончил школу вторым или даже первым. Кажется, о нем говорили, что он был серьезным, спокойным, ответственным, отзывчивым… И он так хотел поскорее оказаться там. Там, где стреляют. Сержант-инструктор вспоминал, что странный был парень этот Эдвард Райс, все воспринимал серьезно, слишком серьезно.

Вот и оказался. Хороший, серьезный парень Эдди Райс. Интересно, а есть ли у тебя семья? Они приходят сюда? Или нет?

Нейт никогда ни видел этого Эдварда Райса в лицо и знал, что никогда не увидит. Но сейчас ему казалось, что на полированной поверхности легкой рябью идет отражение — худощавый парень, немного растрепанная прическа, прямая спина, руки в карманах, не по уставу, но сейчас можно. И это отражение смотрит ему прямо в глаза.

— Ты просто хотел вернуть их всех домой? — тихо спрашивает Нейт и оглядывается, вдруг кто-то услышит.

И ему кажется, кто отражение кивает, смотрит строго и требовательно, мол, не подведи. И Нейт невольно выпрямляется, одергивает форму. Не подведу. Кто бы ты ни был, Эдвард Райс, где бы ты сейчас ни лежал — в песке ли, в горах, не подведу. Я верну их домой живыми.