Посланник Атлантиды (джен)

Исканьем тайн дух человека жил,

И он сберег Атлантов древних тайны,

В стране, где, просверлив песок бескрайный,

Поит пустыню многоводный Нил.

Терпенье, труд, упорный, чрезвычайный,

Воздвигли там ряд каменных могил,

Чтоб в них навек зов истины застыл:

Их формы, грани, связи — не случайны!

Египет цели благостной достиг,

Хранят поныне плиты пирамиды

Живой завет погибшей Атлантиды...

В.Брюсов

В дверь гостиной, пропуская впереди себя облако дорогого табачного дыма, выглянул Джонатан.

— Эви, я к тебе на минуточку! — возвестил он, сияя как дитя на Рождестве. — Побегу присмотрю для одной моей… э-э-э… драгоценности подходящий футлярчик.

Под «драгоценностью» подразумевался тот самый, невероятных размеров алмаз, что некогда украшал вершину пирамиды Царя Скорпионов. Джонатан успел схватить его в последний миг, прежде чем весь оазис навсегда канул в пучину нахлынувших песков.

Из-за его спины тут же появилась любопытная физиономия Алекса.

— Дядя Джон, можно я с тобой? — мальчик уже вцепился в рукав его пиджака, а глаза умоляли куда красноречивее слов. Не дожидаясь формальностей, он тут же перевёл стрелки на мать: — Мам, а можно? Ну пожа-а-алуйста!

Эвелин тяжело вздохнула. Запрещать что-то Алексу было делом абсолютно безнадёжным.

— Хорошо, идите, только не увлекайтесь. Если вы ещё не забыли — мы сегодня возвращаемся в Англию. А мы с Риком пока соберём вещи, — в доказательство своих слов женщина демонстративно помахала пеналом с археологическими инструментами.

Где-то через полчаса в дверь дома, доставшегося Джонатану и Эвелин в наследство от их знаменитых родителей, раздался настойчивый стук.

— Кому бы в такой час? — проворчал Ричард, направляясь к выходу. Его бормотание о надоедливых торговцах разом смолкло, когда он откинул щеколду.

На пороге, залитый полуденным солнцем, стоял Ардет-бей.

Рик отшатнулся, будто увидел призрак.

— Ардет? — имя вырвалось у него хриплым шёпотом. Он инстинктивно шагнул назад, загораживая собой проход в гостиную. В голове молнией пронеслись образы: песчаные бури, полчища мумий, скорпионы размером с пони. — Опять?! У нас тут всё спокойно, никаких неприятностей! — это прозвучало почти как обвинение.

Уголки губ медджая дрогнули в едва уловимой улыбке. Он мягко покачал головой, и Рик почувствовал, как камень сваливается с его души.

— Успокойся, мой друг, — голос Ардета был глуховатым и бархатистым, как шуршание песка. — Я принёс дары на прощание. Слышал, вы отбываете в свои края.

«Наконец-то» — мог бы добавить вождь медджаев, но вежливо умолчал. По его личному мнению, именно неугомонное семейство О’Коннеллов испытывало мир на прочность, копаясь там, куда лучше бы не соваться. Но его мнения, разумеется, никто не спрашивал.

— Здравствуй, Эвелин, — обратился он к подошедшей женщине, стараясь вложить в голос как можно больше теплоты. — Принёс вам всем подарки на память.

— Проходи, Ардет, присаживайся, — она бедром мягко отодвинула застывшего мужа от двери и проводила гостя в дом.

— Рик, сегодня снова спасать мир мы не будем, — усмехнулась она.

Ардет вежливо улыбнулся, делая вид, что оценил шутку.

— Это тебе, Рик, — медджай опустил на пол массивную седельную сумку и извлёк из неё изящный восточный кинжал с серебряной рукоятью и ножнами, отделанными бирюзой.

Рик восторженно присвистнул, извлёк клинок, полюбовался игрой света на остро заточенной стали, поблагодарил и с улыбкой бросил взамен, по обычаю, монетку.

— А вам, Эвелин, — продолжил Ардет, — арабские женские украшения. — Он протянул ей свёрток, завёрнутый в шёлковый платок.

Эвелин развернула его; в тусклом свете матово блеснуло чернёное серебро. Женщина улыбнулась, прикладывая ожерелье к груди.

— Какая красота! — наконец выдохнула она, одаривая медджая восхищённой улыбкой. — Спасибо.

— А где же Алекс и Джонатан? — осведомился Ардет, оглядываясь в поисках двух главных зачинщиков беспорядков в этом семействе.

— Они пошли покупать шкатулку для «сокровища» Джонатана, — усмехнулся Рик. Поймав недоуменный взгляд воина, пояснил: — Помнишь, тот огромный алмаз на пирамиде Царя Скорпионов?

Ардет кивнул. По его мнению, это было вопиющим вандализмом, граничащим с богохульством. Но, по своему обыкновению, промолчал.

— О! А вот и они, — хмыкнул Рик, услышав, как скрипнула входная дверь.

— Мам, пап, а мы уже вернулись! — прокричал Алекс, вбегая в комнату, но резко замер, словно налетев на невидимую стену, под тяжелым взглядом воина пустыни.

— Эви, ты только посмотри, какой красивый ларец! — Джон фантастически умел делать две вещи: болтать без умолку и совершенно не смотреть по сторонам. И потому, не сводя восхищённого взора с нового приобретения, он влетел в гостиную и на полном ходу врезался в застывшего как вкопанного Алекса.

— Чёрт подери! — вырвалось у него, когда из рук выскользнул ларец и, описав в воздухе зловещую дугу, с глухим стуком грохнулся на каменный пол.

Воцарилась мёртвая тишина. Джонатан замер с широко раскрытыми глазами, застыв в неестественной позе, словно ожидая, что сокровище взорвётся. Ларец, к счастью, не разбился. Но от сильного удара по шву в его нижней части со скрипом отскочила потайная панель, и на пол бесшумно выкатились два предмета: пожелтевший свиток, туго перетянутый шнуром, и массивный, тяжёлый медальон, звонко ударившийся о камень.

— Так, парни, без паники, — Рик невозмутимо поднял с пола сундучок и его неожиданное содержимое. — Ардет просто зашёл с нами попрощаться. Конец света отменяется, можете расслабиться.

Но неугомонный Джонатан уже полностью переключил внимание на ларчик, который, возможно, стоил теперь гораздо дороже.

— Я купил его пустым! Там ничего не было! — воскликнул он, переводя взгляд с Рика на Эвелин и обратно. — Так что это такое?

— Посмотри, Эви, — Рик протянул жене свиток. Та осторожно развернула хрупкий желтоватый пергамент — и оказалось, что свиток состоял из нескольких листков.

— И что там написано? — нетерпеливо поинтересовался Джонатан, заглядывая сестре через плечо.

— Это арабская вязь, — ответила она. — Ардет, ты сможешь это прочитать?

— Я попробую, — сказал медджай, аккуратно принимая ломкие листки из её рук. — Но чернила сильно выцвели.

Он повернулся лицом к свету, поднёс пергамент к глазам, чуть сощурился, вглядываясь в ажурную вязь. Несколько минут семейство О’Коннеллов терпеливо ждало, наблюдая, как беззвучно шевелятся его губы. Наконец Ардет вздохнул и негромко произнёс:

— Здесь написано: «Я, Саид-Али аль-Масуддин, решил записать эту необыкновенную историю, которая со мной приключилась, когда я путешествовал по Египту. Я осматривал великие пирамиды, и ко мне подошёл странный старик…»

— И что там за история? — не выдержал Джонатан. Перспективы, открывавшиеся перед его внутренним взором, отливали золотом и сверкали гранями бриллиантов.

— Я буду пропускать слова, которые невозможно разобрать, — предупредил Ардет-бей и продолжил: «…речь о древних богах… первыми фараонами этой земли были… прибывшие из далёкой страны, лежащей за Гер…ми…пами. Он рассказал мне, что в древние времена, ещё до всемирного потопа, один из египетских владык построил три большие пирамиды и защитные храмы, ныне укрытые песком. „Ты видишь, — сказал старец, указывая на Сфинкса, — это каменный страж, вечно бодрствующий, охраняющий покой и тайны пирамид“. Поводом к строительству, продолжил он, послужил вещий сон правителя… триста лет до потопа. Пригрезилась ему родная страна, залитая водой, разрушенные дома и храмы, а огненные…чи… сжигают корабли… что звёзды в смятении покинули свои пути и с страшным шумом падают с неба…»

Ардет умолк, пробегая глазами дальнейшие строки, и через мгновение снова заговорил:

— «…Жрецы предсказали великое бедствие. И вспомнили они слова великих богов Осириса, Тота и Птаха, что если Земле нужна будет помощь, то их можно позвать с далёких звёзд, отправив посланника к ним через врата — пирамиду Ростау. Тогда властитель решил построить пирамиды, а пророчество велел начертать на столбах и плитах. Во внутренних помещениях он укрыл клады. Жрецам приказал оставить там письмена о своей мудрости, достижениях наук и искусств. Все помещения наполнил талисманами, идолами и иными чудодейственными предметами, а также записями, содержащими все области знаний… дабы сохранились они на пользу тем, кто сможет их разуметь. Для посланника был построен подземный храм, охраняемый Сфинксом, чтобы он дождался окончания строительства врат, открывающих путь к звёздам… где он и спит. Я спросил у старика, почему посланник не отправился к звёздам, а он ответил: через много-много лет, когда пришло время открыть врата…» — Ардет покачал головой. — Здесь текст сильно повреждён, я разобрал лишь обрывки: «…война… страна погрузилась в пучину… спит в своём храме!» Я снова посмотрел на древнего стража пирамид… Неужели такое возможно? Когда я оглянулся, старик исчез! Но на песке, где он стоял, лежал большой тёмный медальон…»

На этом рассказ закончился. Ардет вернул пергамент Эвелин. От женщины не укрылось, что в тёмных глазах воина мелькнуло какое-то странное выражение — точно такое же, какое было у него и его людей в ту ночь, когда они напали на спящий в песках Хамунаптры лагерь.

— Довольно интересный документ! Не правда ли, сестричка, мне повезло с этим ларцом?! — Джонатан вклинился между медджаем и сестрой, приплясывая от возбуждения. Авантюристу уже не терпелось отправиться в путь, особенно если учесть, что в этот раз никакой мёртвый жрец не должен был им помешать. По крайней мере, в теории.

— Да, — «спящий посланник древней страны» — очень даже необычно! — согласилась Эвелин, отгоняя неприятные мысли. — Может, это древняя гробница правителя? Хотя об этом ни слова… — она в задумчивости потерла подбородок. — О том, что первыми фараонами Египта были пришельцы из далёкой страны, есть упоминания в папирусах, но пирамиды и храм под Сфинксом, построенные до потопа… в это я не поверю. Это абсурд! Всем известно, что пирамиды Гизы созданы во времена IV династии.

— А я помню, читал, что на древних рисунках Сфинкс изображён лежащим на каменном здании, — парировал Джонатан. — Вспомни, Эви, историю Тутмоса IV. Он велел откопать Сфинкса после того, как во сне к нему явился бог Хармахис. На стеле того времени Сфинкс назван «великой магической силой, существующей с начала времён»! И Геродот о нём не упоминает — значит, он был засыпан песком. Если забыли про Сфинкса, то про храм под ним — и подавно. Самые удивительные открытия начинаются со слухов и случайно найденных документов!

— Надо же, Джонатан, а ты оказывается, неплохо знаешь историю, — хмыкнул Рик. — Допустим, о возможности храма под Сфинксом ты нас убедил.

— И ещё в свитке упоминается место: «за Гер…ми…пами», — воодушевлённо добавил Джонатан.

— На медальоне, вот на этой стороне, какие-то надписи, — добавил Рик, внимательно разглядывая амулет.

— А на другой стороне, смотри, папа, кристаллы расположены так, будто это какое-то созвездие! — воскликнул Алекс, отбирая медальон у отца.

Ардет, о котором все успели позабыть, молча протянул руку и вопросительно посмотрел на мальчика.

— Конечно, — Алекс, испытывавший к медджаю пиетет, тут же отдал находку.

— За Геракловыми столпами… за Гибралтаром… — неожиданно воскликнула Эвелин, — эта древняя страна — Атлантида! Вспомните диалоги Платона! Он утверждал, что Атлантида находилась в Атлантическом море за Геракловыми столпами!

— Атлантида! Невероятно! — азарт Джонатана сменился изумлением и почти священным трепетом.

— Платон вложил этот рассказ в уста Солона, — с жаром подхватила Эвелин, радуясь неожиданному интересу родственников. — Тот беседовал со жрецами в Саисе, и они рассказали ему предание об Атлантиде, начертанное на храмовых колоннах! И есть египетский папирус…

— Какой, например? — ввязался Рик.

— Папирус времён второй династии! Он описывает экспедицию фараона на запад в поисках следов страны Атлауа, откуда, по преданию, прибыли предки египтян. Они ничего не нашли, но легенда жила!

— И ты хочешь сказать, что в гробнице под Сфинксом спит посланник Атлантиды? — недоверчиво изрёк Ричард, глядя на супругу.

— Все возможно.

— Не думаю, что это хорошая идея, — пробормотал Джонатан, прижимая к себе пустой ларец. Вопреки мнению, он умел мыслить трезво. Вслед за восторгом пришёл холодный расчёт. Спящий посланник Атлантиды — ничуть не лучше спящего жреца.

— И ты предлагаешь нам разыскать этот храм? — поинтересовался Рик, игнорируя реплику Джонатана.

— Да! Это величайшее открытие после гробницы Тутанхамона — материальное свидетельство об Атлантиде!

— Ну конечно, и сокровища атлантов в придачу! — усмехнулся Рик.

— В общем-то, это в корне меняет дело, — слабо улыбнулся Джонатан, хотя банальный страх никуда не делся.

— Тебе, Джонатан, второй раз улыбнулась удача после карты Хамунаптры! — Эвелин, казалось, не замечала терзаний брата. Она лучилась восторгом. — Я, конечно, не верю в посланника, но, если храм существует и там есть артефакты, описывающие строительство пирамид, это будет замечательно! Но нам не известен вход.

— Возможно, я помогу, — подал голос медджай. Все взгляды устремились на него.

Ардет тяжело вздохнул: возможно, он совершал чудовищную ошибку.

— Этот медальон… — он поцарапал его ногтем, — он золотой, но орнамент выполнен из другого металла. Его зачем-то закрасили тёмной краской. Хотите узнать больше — нужно её счистить.

Вскоре общими усилиями краска была соскоблена, и медальон засверкал в первозданном виде.

— В нашем племени хранится очень древняя книга, — медленно начал Ардет-бей. — Она сделана из неизвестного сплава, орнаменты — из золота. Книга закрыта. На замке — фигура Осириса-Ориона, на поясе которого три вогнутые пирамиды, точно соответствующие пирамидам Гизы.

— Так пирамиды Гизы обозначают звёзды пояса Ориона? — недоумённо спросил Рик.

— Древние египтяне считали созвездие Ориона небесной обителью Осириса и Исиды — богов, сошедших на землю и создавших Египет. Чтобы душа фараона могла вознестись к ним, в Гизе и были построены три пирамиды, в точности повторяющие положение трёх звёзд в поясе Ориона.

— Да, что-то подобное есть в «Текстах пирамид», — процитировала Эвелин. Рик с тревогой заметил, как глаза супруги вновь наполнились азартом. Обычно это кончалось очередной попыткой спасти мир.

Ардет тяжело вздохнул. Его втягивали в авантюру, и вождю это не нравилось. Но это семейство всегда находило выход.

— И, кажется, ключ к этой книге нашелся, — медджай повернул основание и верхнюю часть медальона в разные стороны, и на его поверхности сложилось изображение Осириса-Ориона. Появились и пирамидки из разноцветных алмазов: розовый обозначал Бетельгейзе, голубой — Ригель, а пояс Ориона — алмазы разного размера, в точности как пирамиды Гизы.

— Вот это да!

— Потрясающе!

— Ух ты!

— Если нам удастся прочитать эту книгу, мы сможем узнать, где вход в храм.

— Так чего же мы ждём? — воскликнул Джонатан. — Отправляемся в путь!

— О… нет! Опять мумии и большие жуки, — простонал О’Коннелл.

Эвелин, Алекс и Ардет рассмеялись.

— Мы ведь только разделались с Царём Скорпионов! — продолжал Рик. — Может, всё-таки, вернёмся домой, а? — он с надеждой посмотрел на жену.

— И упустим возможность величайшего открытия?! — возмутилась Эвелин.

— Сестрёнка права: мы не можем упустить такой шанс! — Джонатан подался вперёд, его глаза вновь сияли.

— Ардет, а ты согласен? — спросил Ричард.

— Я всегда рад помочь друзьям, — ответил он. «По крайней мере, если вы разбудите очередного погубителя мира, я буду об этом знать».

— Дружище, а ты уверен, что мы не откопаем ещё одного Имхотепа?

— Мне о таком ничего не известно, — холодно парировал Ардет.

— Ну, хорошо, и куда мы отправляемся? — Рик, вздохнув, выжидающе посмотрел на супругу.

— Конечно, за книгой, — ответила Эвелин. — Нам позволят её взять, Ардет?

— Я спрошу у старейшин, — уклончиво ответил воин.

— И на чём мы поедем? Племя живёт в оазисе в Ливийской пустыне, — в голосе О’Коннелла прокралась искорка надежды, что это остудит пыл жены.

— На лошадях или верблюдах, — ответил Ардет-бей. Он прекрасно уловил его тон.

— Это долго, — поморщился Алекс. — Может, снова полетим на дирижабле Иззи?

Джон тут же поёжился, неодобрительно взглянув на племянника.

— А я его уговорю, — улыбнулась Эвелин. — После всех приключений это удастся только мне.

— Пойдём, сынок, соберём вещи, — она подтолкнула Алекса к двери, не скрывая торжествующей улыбки.

* * *

Уже через час вся компания стояла у ворот с выцветшей надписью: «Авиакомпания „Ковер-самолёт“». В воздухе витали запахи машинного масла и раскалённого песка. Дирижабль, похожий на фантастического зверя, растянулся вдоль площадки, залечивая раны от их последних злоключений.

— О’Коннелл?! — раздался возмущённый крик из-под пузатого корпуса. — Ты снова?! Я же сказал: никаких экспедиций! Мой дирижабль ещё не оправился!

Рик повернулся к жене, криво улыбнулся и развёл руками: «Ну, я же предупреждал».

Эвелин подошла к Иззи и взяла его за руку.

— Иззи, пожалуйста, отвези нас к оазису медджаев. Только туда и обратно. Клянусь, больше никаких авантюр и стрельбы. Мы заплатим за ремонт. Нам очень нужно. Ардет обещал показать древнюю книгу. Ну, пожалуйста.

— Пф-ф… — Иззи раздражённо выдохнул, бросив взгляд на стоящего поодаль Ардета. — С ним тоже?!

— Он гарантирует нашу безопасность, — заверила Эви. — Это ключ к величайшей тайне!

Иззи закатил глаза:

— Ладно… никогда не мог отказать красивой женщине. Но это в последний раз! Больше никаких заказов от вас! — он махнул рукой в сторону Джонатана.

— Честное слово, никаких проблем! — поспешил заверить тот, поднимая руки в примирительном жесте.

— Замечательно, тогда поднимайтесь на борт. Я немного подлатал свою посудину и вообще подумываю заняться извозом туристов.

— Я понял тебя, Иззи, — ответил Ричард, поднимаясь в гондолу и доставая портмоне.

— Какой брать курс? — осведомился пилот.

— По этому вопросу обращайся к Ардету, — сказал Джонатан.

Медджай подошёл к Иззи, и через некоторое время дирижабль, содрогаясь, взмыл в небо, держа курс на юго-запад.

Дирижабль, мерно покачиваясь, плыл над бескрайним морем песка. Когда первые волнения по поводу полета улеглись и все удобно расположились на палубе, Эвелин, отложив в сторону свой блокнот, обратилась к Ардету:

— Ардет, я все не могу отделаться от мысли об этой книге. Если она содержит такие тайны, разве жрецы не должны были хранить её как величайшую святыню? Как же она попала к медджаям, которые, если верить истории, были прежде всего воинами

— Да, дружище, проясни этот момент, — живо откликнулся Джонатан, отрываясь от созерцания дюн. — Царская охрана и священные тексты — сочетание, скажем прямо, не самое очевидное.

Ардет-бей не ответил сразу. Его взгляд утонул в проплывающих за бортом песчаных волнах, словно он вычитывал ответ не из памяти, а из самих древних дюн.

— Всё началось с принца Сетни, сына Великого Рамсеса, — наконец заговорил он, и его голос приобрёл повествовательные, почти сказительные интонации. — Он был жрецом Птаха и одержим охотой за знаниями. Его безумной мечтой были сорок две сокровенные Книги Тота, спрятанные в тайниках по всему Египту. Говорили, что в них записаны секреты самих богов.

Ардет сделал паузу, дав словам повиснуть в воздухе.

— И что? Он нашёл одну? — не выдержал Джонатан, его глаза загорелись таким же азартом, как у древнего принца.

— Нашёл, — медджай кивнул. — В древнем склепе в Абидосе. Но книга была запечатана, а её хранитель — даже мёртвый — не собирался легко расставаться с сокровищем. Сетни проиграл ему состязание, но… забрал книгу вопреки воле духов.

— Нашёл приключения на свою голову, — мрачно проворчал Рик, машинально потрогавший шрам на предплечье.

— Именно, — тень улыбки тронула губы Ардета. — Проклятие настигло его. Перед тем как исчезнуть на севере, он успел передать книгу на хранение моему предку, медджаю Джедкари. С тех пор она хранится у нас. Без ключа она была всего лишь красивой безделушкой. До сегодняшнего дня.

— Вот это да! Получается, это книга самого бога Тота! — Восторженно протянул Джонатан. — Становится всё интересней, да, сестричка? А вдруг это фолиант, где указаны тайные святилища, которые так искал фараон Хуфу?

Ричард О'Коннелл прислонился к борту и, закрыв глаза, притворялся, что дремлет. На самом деле он молился про себя, чтобы эта новая авантюра не подбросила его семье очередного Царя Скорпионов или ожившую мумию. Мальчик и воин пустыни внимательно слушали разворачивающийся учёный спор.

— Ты говоришь о Весткарском папирусе — сказках сыновей Хуфу? — уточнила Эвелин.

— Да, о сказке царевича Джедефхора, — оживился Джонатан. — Там Хуфу искал информацию о тайных покоях Тота, чтобы построить себе подобные.

— Но Джеди сказал фараону, что не знает число тех покоев, — парировала Эви. — И что только старший из детей Реджедет — будущий фараон Пятой династии — сможет достать эти сведения из «Палаты записей» в Иуну, в Гелиополе, а не в Абидосе, где нашёл книгу Сетни. Учёные так и не обнаружили других данных о тех святилищах. Так что это не та книга. Мне кажется, в ней должно быть что-то иное… возможно карта или описание пути.

* * *

Спустя два часа полёта на горизонте возникла зелёная, размытая полоса — верхушки пальм оазиса. За ним, словно край исполинского блюда, виднелась бежево-красная гряда скал. Вскоре открылась и сама зелёная долина, усеянная чёрными шатрами, с пасущимися стадами. При виде невиданного летательного аппарата мужчины схватились за оружие, женщины замерли у своих занятий, а дети с криками бросились навстречу. Ардет, улыбаясь, помахал рукой, успокаивая соплеменников, и дирижабль пошёл на снижение.

— Иззи, ты с нами или останешься? — спросил Рик пилота, когда они приземлились.

— Нет, О'Коннелл, пожалуй, я побуду здесь, — ответил Иззи, с некоторой тревогой наблюдая, как местные мальчишки с любопытством осматривают дирижабль. — Как бы чего не оторвали, — пробурчал он себе под нос.

Ардет представил семейство О'Коннеллов своим соплеменникам, объявив, что именно эти люди помогли уничтожить чудовище, которое медджаи стерегли три тысячелетия. Со словами «Allah vasalan» — «я приглашаю вас в свой шатёр» — он повёл гостей к большому шатру, укреплённому множеством подпорок. С женской половины, оторвавшись от дел, навстречу поднялись три женщины.

— As-salaam alaykoum, кто эти люди, сын мой? — спросила старшая из них, облачённая в чёрную абаю, расшитую синим узором.

— Познакомься, матушка, это мои друзья — Ричард О'Коннелл, его жена Эвелин, их сын Алекс и брат Эвелин, Джонатан, — с теплотой произнёс Ардет и обернулся к гостям: — Позвольте представить вам женскую часть моей семьи. Мою матушку Абию, — он указал на старшую женщину. — Мою тётю Фахиму, — кивок в сторону женщины средних лет в коричневом себлехе, украшенном серебром. — А эта красавица — моя младшая сестра Амира.

Девушка в ярком сине-голубом одеянии, богато расшитом красным шелком и серебряной нитью, с живописно повязанным тюрбаном и множеством браслетов, смущённо улыбнулась.

— У нас сегодня праздник? — поинтересовался старший брат, обратив внимание на узоры из хны на её руках.

— Да, у Халимы родился сын, мы готовим сладости, — ответила Амира.

— Сын мой, хватит разговаривать с этой болтуньей, принимай гостей! — мягко, но твёрдо напомнила мать.

— Проходите, пожалуйста, — Ардет пригласил всех в гостевую часть шатра.

Ричард, Джонатан и Алекс сразу же обратили внимание на внушительную коллекцию холодного оружия, развешанного на крючьях подпорок и разложенного на сундуках у стен. Эвелин же оценила роскошные ковры на стенах и полу, а также изящный столик из сандалового дерева.

— Эту коллекцию начал собирать ещё прадед моего прадеда. Здесь есть всё — от египетского хепеша и средневековых мечей до клинков из дамасской стали, — с гордостью заметил хозяин.

— Да, мой брат очень ею гордится, — вступила Амира, внося чай и сладости. — Я подумала, твой замечательный кофе может быть слишком крепким для мальчика. Я принесла ему хабак — травяной чай.

Когда все расселись на больших подушках вокруг столика и Ардет приступил к приготовлению кофе, он обратился к Ричарду:

— Рик, расскажи, что произошло в Золотой пирамиде? Как вам удалось победить Имхотепа и Царя Скорпионов?

Вошла Амира с угощениями.

— Можно и мне послушать? — робко спросила она.

Ардет с улыбкой кивнул.

— Я успел добежать с сыном до пирамиды, пока лучи солнца не коснулись её вершины, — начал Рик, потрепав Алекса по волосам. — Но потерял при этом любимую жену.

Ардет недоумённо посмотрел на О'Коннелла, затем на, живую и здоровую, Эвелин.

— Это правда, — подтвердила та с грустной улыбкой. — Меня убила Анксунамун.

Рик продолжил свой рассказ о событиях в пирамиде. Его то и дело перебивали, дополняя деталями, Джонатан и Алекс, а затем и сама Эви описала свою схватку с коварной Анксунамун. К окончанию истории Ардет разлил по тонким фарфоровым чашечкам ароматный кофе с кардамоном, и друзья на время замолчали, наслаждаясь обжигающим бедуинским напитком.

Послышались женские голоса, звавшие хозяек.

— Присоединяйтесь к празднику, — предложил Ардет. — Амира вас проводит, а я навещу дядю Селима и попрошу у него книгу.

— Вы оставайтесь с мужчинами, а Эвелин и мальчик пойдут с нами, — обратилась Амира к Рику и Джонатану.

— Отец ребёнка приносит благодарственную жертву, а мы одариваем мать и малыша, — пояснила она миссис О'Коннелл, направляясь к праздничным шатрам.

— А у меня, к сожалению, нет с собой подарка для ребёнка, — огорчилась Эвелин, но тут же нашлась. — Может, я подарю от нашей семьи деньги, чтобы родители сами купили ему что-нибудь? Это не против ваших традиций?

— Нет, конечно, это отличная идея, — улыбнулась Амира.

— Сынок, — обратилась Эвелин к Алексу, — сбегай, попроси у отца бумажник.

* * *

— Дядя Селим, можно войти? — поинтересовался Ардет у старика, сидевшего в глубине шатра.

Пожилой медджай, увлечённо читавший книгу, поднял взгляд на молодого вождя.

— Ардет, сынок, проходи. Что же ты покинул своих гостей?

— О, ты уже знаешь о них, — улыбнулся Ардет старому кади племени. — Я рассказал друзьям о книге Сетни-Джедкари. К ним случайно попал медальон — ключ к ней.

— И ты хочешь отдать им книгу?

— Да, дядя. Она веками пылилась без дела и не приносила племени ничего, кроме хлопот. Я обещал О'Коннеллам. Они помогли нам уничтожить проклятого жреца.

Старый кади долго и пристально смотрел на Ардета, и в его взгляде читалась не просто досада, а подлинная тревога.

— Мальчик мой, Сетни поплатился за свою дерзость жизнью. Проклятие витает вокруг этой книги, как пустынный вихрь. Может, лучше вовсе не тревожить древние тайны. — его голос звучал как скрип высохшего дерева.

Ардет опустил голову, чувствуя тяжесть взгляда старейшины.

— Я помню твои слова, дядя. Но Джедкари, наш предок, хранил её и умер в сединах, в почёте. Это не «Книга Мёртвых», она не воскрешает усопших. Она… указывает путь. А эти люди, — он кивнул в сторону доносящегося с праздника смеха, — уже не раз доказывали, что могут противостоять тьме. Я обязан помочь им.

Старик закрыл глаза, и минуту длилось молчание, нарушаемое лишь дальним пением. Наконец, он с глубоким, уставшим вздохом поднялся.

— Как ты пожелаешь, шейх. Жди.

Лишь через добрый час старик вернулся, неся завёрнутый в расшитый ковёр тяжёлый предмет. Он протянул его Ардету с таким видом, словно передавал новорождённого ребёнка или зажжённую гранату.

— Неси. И да не обратятся знания против вас.

— Спасибо, дядя. Я отдам её завтра, а пока — пойдём, присоединимся к празднику.

* * *

Зазвучали ритмы дарбуки и таблы, к ним присоединились голоса флейты ней и тара — томные, пронзительные и гипнотические. Запели женщины — их голоса были низкими и медовыми, а девушки с распущенными волосами, в богато расшитых многослойных одеждах, начали танец с необычным припадающим шагом. Их браслеты звенели в такт музыке, сливаясь в единый пульсирующий ритм. Движения танца были одновременно плавными и резкими, имитируя поездку на верблюде. Они раскачивали головами, перебрасывая свои длинные волосы вперёд-назад и из стороны в сторону, то используя огромные рукава своих одеяний как капюшон, обрамляя лицо, то прикрываясь ими снизу, подобно чадре.

Поблагодарив девушек за прекрасный танец, все принялись за угощения. Алекс убежал с другими детьми. Амира присела у костра рядом с Эвелин.

— Скажи, Амира, а твой брат женат? — поинтересовалась Эви.

— Пока нет. Наша матушка тоже задаётся этим вопросом — когда у шейха появится жена и наследник. Но брат вечно в разъездах — то патрулирует пустыню, то сражается, то решает дела племени. За него любая девушка нашего племени согласилась бы выйти замуж, — немного помолчав, она добавила: — Но, может быть, причина в другом. Как-то давно, мне было лет двенадцать, мы разговорились о снах, и он признался, что ему иногда снится прекрасная девушка с белокурыми волосами и глазами цвета моря. Он сказал, что знал, как её зовут, но не может вспомнить, будто что-то мешает. Слышит её голос. И он признался, что любил её больше жизни, — закончила со вздохом Амира.

— Может, он надеется её встретить, — тихо ответила Эвелин.

— Я тоже так думаю.

* * *

На следующий день, поблагодарив гостеприимных хозяек и получив долгожданную книгу, О'Коннеллы собрались восвояси.

— Ардет, ты с нами? — поинтересовался Рик, поднимаясь на борт дирижабля.

— Да! — ответил он и добавил про себя: «Вашу семейку нельзя оставлять без присмотра».

Помахав на прощание Амире, Эвелин попросила у мужа медальон и бережно положила завёрнутую книгу на столик. Она аккуратно развернула шёлковый коврик. Взорам присутствующих предстала большая тяжёлая книга. Переплёт с массивными петлями из металла, похожего на платину, был богато украшен золотыми орнаментами. По центру, в круге, располагалась фигура Ориона — Саху с вогнутыми пирамидами на поясе.

— Какая красота, — почти не дыша от волнения, прошептала Эви.

— Ну же, сестричка, открывай! Интересно, что там написано! — нетерпеливо сказал Джонатан.

Она вставила медальон в пазы механизма и повернула ключ. С тихим щелчком сработал замок, и Эвелин открыла древнюю книгу. Две тонких металлических страницы были покрыты древнеегипетскими иероглифами, а вот последующие — исписаны непонятными символами.

— Интересно, что это за письмена. Немного напоминают руны и иероглифы. Хорошо, что здесь есть надпись на древнеегипетском, а то так ничего бы и не узнали.

И Эвелин склонилась над книгой, медленно водя пальцем по строке.

— «Удже кйе, неб, нуте нетеру, са Нут,… ах, недж нтиф Атум ини и иб рехиу…» «Приветствую вас, о владыки, божественные нетеру, сыны Нут, богини неба, благоволение к которым Атум вселил в сердца людей!» — перевела миссис О'Коннелл. — Если вы подождёте до дома, я предоставлю полный перевод. Мне нужно уточнить некоторые места в тексте.

* * *

После обеда, пока Рик и Ардет были заняты беседой в гостиной за чашкой кофе и стаканчиком виски, Эвелин, прихватив брата и сына для помощи, отправилась в отцовский кабинет. Помощь Джонатана заключалась в переноске тяжёлой книги Сетни, а от Алекса требовалось доставать справочники и словари.

Через час Эвелин собрала всех в гостиной, чтобы ознакомить с переводом.

— Вот что у меня получилось:

«Приветствую вас, о владыки, божественные нетеру, сыны Нут, богини неба, благоволение к которым Атум вселил в сердца людей! Чистые существа, чьи жилища сокрыты! Приветствую вас, о бессмертные властители, чьи обличья неведомы и чьи святилища сокрыты в тайных местах! О, вы, великие боги — нетеру, полные ликования и полные счастья, в вечности на звездах пребывающие. По вашему завету и повелению правителя Кеми были построены великие храмы — пирамиды. Священнослужители Хет-ка-Птаха и Иуну принимают повеление от Тота и Осириса оберегать покой посланника и священный Ростау, где открывается вход в Дуат до отведенного срока. Высокий горизонт укрывает в своих недрах дверь в тайный храм, расположенную в направлении взгляда Великого Сфинкса, замок которой отомкнут звезды Саху. И там подземные переходы с извилистыми поворотами, которые построили мудрецы, предсказавшие наступление великих бедствий, ведут к посланнику и древним тайнам великой страны Атлауа. Девять грозных стражей богов охраняют покой тайного храма. И только посвященный, знающий секрет стражей, пройдет их испытание.

Первый страж бога Ра с огненным взором.

Второй страж бога Шу — преграда бога воздуха.

Третий страж богини Тефнут — преграда богини влаги.

Четвертый страж бога Геба — испытание бога земли.

Пятый страж богини Нут — пройти дорогой звезд.

Шестой страж бога Сета — испытание бога войны.

Седьмой страж бога Осириса — найти имя бога.

Восьмой страж богини Исиды — испытание богини.

Девятый страж бога Тота — прояви свою мудрость.

О боги, обитающие в тайных жилищах своих, о стражи Храма, да будет на то воля ваша, чтобы беспрепятственно добраться до посланника и пробудить его для великой миссии!»

— Милая, что-то ничего не понятно. Что за Ростау и Дуат и ещё какие-то стражи? — сказал Рик жене.

— Сейчас всё объясню, — ответила Эви. — Ростау в древности называли весь комплекс пирамид в Гизе. Дуат — это один из элементов вселенной египтян: небо, земля, Дуат, вода, горы. Это слово может означать нижний мир, загробный или звёздный мир. Его иероглиф — круг со звездой внутри. А «высоким горизонтом» называли пирамиду Хеопса. Я думаю, дверь находится в самой нижней, так называемой незаконченной камере. А вот со стражами придётся разбираться на месте. Я не знаю, что это может быть, — пожала плечами Эвелин.

— «Стражи пирамид» не раз описывались средневековыми арабскими авторами, — подал голос медджай. — Рассказывали, что стражем одной пирамиды была статуя из гранита с копьём; на лбу её скрывался змей, готовый накинуться на всякого, кто приблизится, обвить его шею, задушить, а затем вернуться на место. Страж другой пирамиды был из чёрного и белого оникса. Он сидел на троне, вооружённый копьём, и метал искры из глаз. Стоило кому-нибудь появиться у входа, как раздавался глухой звук, и пришелец умирал. В ещё одной пирамиде стражем была статуя на постаменте, обладающая силой сбивать с ног и умерщвлять любого. Так жрецы оберегали свои святыни от непосвящённых… Говорили и о духах. Древние источники скупо упоминают «владыку кладбищ», являвшегося то в обличье безбородого юноши с длинными зубами и жёлтой кожей, то в виде обнажённой женщины, что завлекает людей и насылает на них болезнь; её можно увидеть в полдень и на закате. Видели «духа пирамид» и в образе старца, бродящего вокруг гробниц с огнём в сосуде, подобном кадильнице.

— А может, тогда мы просто вернёмся домой и не будем связываться со всякими там духами и стражами! — воскликнул Рик. — Мне кажется, нам хватило Имхотепа и Царя Скорпионов.

— Ардет, не пугай, пожалуйста, Алекса и Джонатана сказками Шахерезады, — мягко упрекнула его Эвелин. — Многочисленные исследователи пирамид никого такого не встречали. Итак, предлагаю завтра с утра отправиться в Гизу и попробовать найти скрытую дверь в нижней камере Великой пирамиды.

— Что нам брать с собой? Какие вещи или инструменты? — поинтересовался О'Коннелл уже более деловым тоном.

— Берём керосиновые лампы — с факелами очень неудобно в низких коридорах, — запас керосина и свечей, воду, бутерброды, книгу и медальон, — чётко перечислила она.

Едва по небу длинными полосами разлилось розоватое сияние, и над горизонтом показался, наконец, краешек восходящего солнца, у подножия Великой пирамиды остановилась небольшая группа людей. Воздух был неподвижен, но уже чувствовалось нарастающее тепло — каменные громады будто просыпались, накапливая за день невыносимый жар.

— Вам когда-нибудь приходилось бывать в пирамиде? — поинтересовалась Эви у мужа и медджая.

Рик медленно обвёл взглядом нагромождение гигантских блоков, тени между которыми казались глубже, чем должны были быть.

— Нет. И, честно говоря, не очень понимаю, что тут можно увидеть. Камни и камни.

Медджай лишь отрицательно качнул головой, его взгляд скользнул по шершавой поверхности, словно он читал по ней что-то недоступное остальным.

— Ну как же! — Эвелин всплеснула руками, и её голос прозвучал слишком громко в утренней тишине. — Это же первое чудо света! Да, здесь нет росписей, как в гробницах Долины царей, но только в Великой пирамиде есть три погребальные камеры. Я была здесь с отцом, когда мне было шестнадцать…

Джонатан, стоявший чуть поодаль, тяжело вздохнул и вытер лоб.

— Сестричка, только не начинай лекцию с самого утра. Мы ещё не зашли внутрь, а я уже чувствую себя на экзамене.

Эвелин посмотрела на него с укором, но потом улыбнулась.

— Хорошо, только факты. Перед нами «Ахет-Хуфу» — «Возрождение, или горизонт Хуфу». Греки называли её пирамидой Хеопса. Видите эти блоки? Известняк, базальт, гранит. Раньше она была на двадцать девять с половиной футов выше и… вся сияла. Со всех сторон — отполированный белый известняк. Говорили, будто бог Ра отдал ей все свои лучи.

— А сейчас она похожа на гигантскую лестницу в никуда, — проворчал Джонатан, щурясь на солнце.

— Облицовку сняли в двенадцатом веке, чтобы строить дома в Каире, — продолжила Эвелин, и в её голосе прозвучала лёгкая горечь. — Многие старые здания до сих пор хранят в своих стенах иероглифы, когда-то украшавшие пирамиду. Но вход… вход остался. Тот, которым мы пойдём, — не настоящий. Истинный был скрыт веками, пока халиф Аль-Мамун не решил во что бы то ни стало проникнуть внутрь.

— И что, он просто постучал и его впустили? — Рик скрестил руки на груди.

— Хуже. У него не было ни карт, ни планов. Только вера в то, что вход — с северной стороны. Они били, долбили, и ничего. А потом… стали жечь на камнях костры, раскалять их докрасна и лить холодный уксус. Камень трескался. И однажды они услышали грохот — внутри что-то рухнуло. Это и был знак.

— Нашёл же дырку, — усмехнулся Джонатан. — Настойчивый был дядька.

— Зато благодаря ему мы можем войти, не разводя костров, — Эвелин тронула Рика за локоть. — Пошли. Только будьте готовы — внутри тесно, темно и очень сухо. И… берегите головы.

* * *

Лестница к входу оказалась почти незаметной — ступени были искусно прикрыты плитами известняка, сливаясь с фасадом. Подниматься пришлось боком, прижимаясь к нагретой за ночь камню. Воздух с каждой ступенькой становился гуще, пахнул пылью и вековой затхлостью.

Внутри их встретил полумрак и внезапная прохлада, обволакивающая, как погребальный саван. Первым делом все невольно пригнулись — низкий нисходящий коридор сжимался, будто пытаясь выдавить их обратно.

— Осирис… — пробормотал Джонатан, спотыкаясь о неровный пол. — И кто это строил? Гномы?

— Тише, — резко сказал Ардет. Его голос прозвучал глухо, отразившись от стен.

Эвелин шла впереди, её фонарь выхватывал из тьмы шершавые стены, потёки на камнях, следы времени.

— Древние этим входом не пользовались, — её голос тоже приглушился, став частью подземного шёпота. — Он был тайным. Забутованным. Его нашли только потому, что Аль-Мамун услышал эхо обрушения. Вот здесь, — она остановилась, касаясь стены, — они нашли потайную дверь. Такую, что снаружи её не видно. Сейчас её нет — растащили на камни после землетрясения.

Рик шёл за ней, почти согнувшись вдвое. Спина ныла, в висках стучало от непривычной позы.

— Удобная ловушка, — хрипло произнёс он. — Заманить врага в такую тесноту и заблокировать выход. Ни шанса вырваться.

— Возможно, — согласилась Эвелин. — Но у египтян были и другие причины. Духовные.

Джонатан, идя последним, то и дело поскальзывался.

— Духовные, говоришь… А я вот чувствую, как дух мой покидает тело от этой духоты. Сколько ещё ползти?

— Совсем немного, — Эвелин свернула в горизонтальный коридор. — Мы входим в камеру царицы.

* * *

Помещение оказалось маленьким, пустым и душным. Воздух стоял неподвижно, будто его не тревожили веками. Фонари выхватили из мрака стены, потолок, два прямоугольных отверстия в северной и южной стенах.

— Ничего особенного, — разочарованно заметил Рик. — Пусто.

— Это сердце пирамиды, — поправила его Эвелин. — Или то, что считают сердцем. Никаких останков царицы здесь не нашли, но название закрепилось. А эти шахты… — она подняла фонарь к отверстию. — Их обнаружили в 1872 году. Внутри нашли гранитный шар, кусок кедра и бронзовый инструмент. Всё, что осталось от тех, кто строил это место.

Джонатан подошёл к нише в восточной стене, провёл пальцем по краю.

— Грабители?

— Скорее всего. Искали драгоценности. Возможно, здесь стояла статуэтка фараона. — Эвелин вздохнула. — Но сейчас здесь только пыль. Пойдёмте дальше.

* * *

Возвращаться по низкому коридору было ещё тяжелее — ноги дрожали от напряжения, спина горела. Но когда они вышли в Большую галерею, все невольно замерли.

— Боги… — тихо сказала Эвелин.

Пространство взмывало вверх, теряясь в темноте. Сводчатый потолок, образованный семью ступенями кладки, уходил на высоту почти двадцать восемь футов. Стены сходились, создавая ощущение устремлённости ввысь, к чему-то недосягаемому.

— Красиво, — признал Рик, и в его голосе впервые прозвучало неподдельное уважение. — Но зачем эти пазы? — он указал на углубления вдоль стен.

— Не знаю. Может, для статуй. Или… для механизма. Представь: огромные плиты, которые опускаются и запирают проход. — Эвелин провела рукой по одному из пазов. — Здесь когда-то была гранитная плита, зацементированная намертво. Должно было быть ещё три. Всё для того, чтобы навсегда закрыть путь к камере царя.

— Весёленькая задумка, — Джонатан нервно облизнул губы. — Надеюсь, механизм сейчас не сработает.

Ардет, молчавший почти всю дорогу, вдруг поднял голову и прислушался. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнула тень внимания.

— Что? — тихо спросил Рик.

— Ничего, — медленно ответил воин. — Просто… тишина здесь кажется живой.

* * *

Предкамера перед царской погребальной комнатой была ещё уже. Пришлось проползать на коленях, цепляясь за неровности пола. Воздух здесь пах иначе — холодным гранитом, вечной мерзлотой камня.

— Наконец-то, — выдохнула Эвелин, когда они оказались внутри.

Камера царя была большой, пустой и подавляющей. Плоский потолок, сложенный из девяти колоссальных гранитных балок, давил сверху. Стены, отполированные до тёмного блеска, отражали свет фонарей, умножая тени.

— Семьдесят тонн каждая, — прошептала Эвелин, запрокинув голову. — Как они подняли их сюда? Как установили?

Рик медленно прошёлся вдоль стены, касаясь плит. Его пальцы остановились на грубой царапине — чьём-то автографе. «J. Davidson. 1765».

— И всегда находятся те, кто должен оставить свой след, — проворчал он. — Даже на истории.

Джонатан подошёл к саркофагу, стоящему у дальней стены. Он был пуст, покрыт толстым слоем серой пыли.

— И где же мумия? — спросил он, заглядывая внутрь. — Или её так и не нашли?

— Не нашли, — ответила Эвелин. — Когда Аль-Мамун вошёл сюда, он обнаружил только это. Пустой саркофаг, пыль и разочарование. Он даже пол ломать начал, стены долбил… но ничего. Казалось невероятным, что такое сооружение может быть пустым.

— А может, оно и не пустое? — тихо сказал Ардет. Все обернулись к нему. — Может, то, что ищут, не в этой комнате.

Эвелин кивнула.

— Над потолком есть ещё камеры. Разгрузочные. Их нашли позже. Там тоже ничего не было. Только пыль. Но… — она подняла фонарь к одной из шахт в стене. — Эти отверстия. В камере царицы такие же. Их называли вентиляционными, но выходов на поверхность так и не нашли. Может, они ведут не наружу, а куда-то ещё.

Джонатан вздохнул и отряхнул руки.

— Как всё интересно и непонятно. Как обычно.

Рик хмыкнул.

— Главное, что пока безопасно.

Эвелин посмотрела на них, потом на стены, на саркофаг, на тёмные отверстия шахт. В её глазах смешались восторг и лёгкая грусть.

— Ладно. Возвращаемся. Теперь — в подземную камеру. Там… там может быть кое-что интереснее пыли.

* * *

Спуск вниз оказался испытанием. Коридор сужался, заставляя их сгибаться всё ниже, пока они не поползли на четвереньках. Камень был холодным и влажным, воздух — спёртым, пахнущим селитрой и сыростью. Фонари выхватывали из мрака лишь пару шагов вперёд, и казалось, что туннель никогда не закончится.

— Чёрт… спина… — хрипел Джонатан. — Я не для этого рождён!

— Тише, — вдруг резко сказал Ардет.

Все замерли. Из темноты впереди донёсся звук — тихое шуршание, будто кто-то осторожно перетаскивает что-то мягкое по камню.

— Что это? — шёпотом спросил Алекс, прижимаясь к отцу.

— Крысы, — неуверенно сказала Эвелин. — Или осыпается песок. Двигаемся дальше.

Но в её голосе прозвучало напряжение, которого не было раньше. И все это почувствовали.

Туннель вёл вниз, в самое чрево пирамиды. И с каждым метром тишина вокруг становилась всё более звенящей, будто сама древняя громада прислушивалась к незваным гостям.

Согнувшись в три погибели, с фонарями, бросающими беспомощные желтые пятна на камень, исследователи начали медленное скольжение вниз. Длинный, низкий, крутой и отполированный бесчисленными песками времени коридор не позволял разогнуться, зато каменный пол, уходящий под уклон, настойчиво увлекал за собой, все ускоряя и без того неуверенные, скользящие шаги. Воздух был неподвижен, густ и пах сыростью, пылью и чем-то неопределённо древним.

В скудном свете фонарей были видны лишь собственные тени, корчащиеся на стенах, и обтесанный каменный пол прямо под ногами — ровная поверхность скалы, в недра которой безжалостно вгрызся этот проход.

— Эви, когда же этому чертову коридору конец? Спину уже ломит, а в легких будто вата, — простонал Джонатан, и его голос, приглушённый и плоский, тут же поглотила подавляющая тишина.

— Терпение, Джон, — отозвалась Эвелин, но и в её голосе слышалась усталость. — Должны же мы куда-то прийти…

Словно в ответ на её слова, справа из мрака выплыла небольшая ниша. Она была единственным нарушением монотонности каменного чрева.

— Давайте здесь, немного переведём дух, — с облегчением сказала Эвелин и поспешила свернуть в узкое углубление, чтобы наконец-то выпрямить затекшую спину хоть на минуту.

— Это не просто ниша, — пояснила миссис О’Коннелл, запрокидывая голову и освещая фонарем тёмный колодец, уходивший вверх в невидимую высь. — Это устье шахты, так называемого Колодца. Он ведёт к перекрестку восходящего коридора и Большой галереи. Почти две тысячи лет люди были уверены, что на его дне есть вода. Лишь в девятнадцатом веке Кавилья расчистил завалы и доказал, что воды там нет, а дно — вот оно.

Последняя часть спуска оказалась самой трудной. Потолок опустился так низко, что временами приходилось двигаться на четвереньках, цепляясь руками за выступы в скользком камне. Воздух становился всё тяжелее, каждый вдох обжигал лёгкие. Но вот, наконец, пол под ногами дрогнул и пошёл горизонтально. Они выпрямились с глухими стонами, но радость была недолгой: тоннель здесь сузился и стал ещё ниже, заставляя снова сгибаться.

Проползя ещё около двадцати шести футов в этой унизительной позе, они упёрлись в грубо обтесанный портал. За ним зияла пустота. С трудом протиснувшись сквозь очень низкий и узкий проход один за другим, они очутились в так называемой нижней погребальной камере.

Мрачный склеп, лежавший почти точно под сердцем пирамиды, давил не только сводами, но и атмосферой незавершенности, брошенного начинания. Словно строители в ярости отступили на полуслове. Потолок был грубо сведен, но пол представлял собой жуткое зрелище: неровная, изрытая траншея, больше похожая на последствия чудовищной бомбардировки, чем на рукотворное помещение.

— Ух ты, тут прямо как в каменоломне после обвала! — воскликнул Алекс, и его звонкий голосок грубо разорвал давящую тишину, породив гулкое эхо.

— Осторожнее, сынок, не подходи близко — здесь глубокая яма! — предупредила Эвелин, хватая его за руку.

— И что, в этой груде щебня кто-то что-то искал? — хрипло спросил Рик, поднимая фонарь выше. Луч выхватил из тьмы груду обломков и зияющую чёрную дыру в углу.

— В начале девятнадцатого века здесь копали Говард Вайз и Джон Перринг, — ответила Эвелин, проводя лучом по краям ямы. — Они разобрали пол, надеясь найти скрытую камеру, описанную Геродотом — якобы остров с телом фараона, окруженный каналом. Нашли лишь камень и разочарование.

Любопытство перевесило здравый смысл. Джонатан, крадучись, как на паркете у букиниста, подобрался к краю зияющей ямы и заглянул внутрь, направив луч фонаря в чёрную глотку.

В ту же секунду из темноты на него обрушился вихрь из кожаных крыльев и пронзительных, леденящих душу визгов. Что-то холодное и цепкое зацепилось за его волосы, слепое кожистое создание с размашистым хлопком ударилось ему в грудь.

— А-А-А-А! СВЯТОЙ ОСИРИС! — не крикнул, а взвыл Джонатан, беспомощно отмахиваясь руками и чуть не роняя фонарь. Его паника была заразной. С десяток испуганных тварей, потревоженных светом, вырвались из колодца, как дым из печки, и принялись метаться по камере, их тени уродливо плясали и разрастались до размеров демонов на стенах.

Лишь железная хватка Ардета, успевшего схватить его за куртку и оттащить от края, спасла мистера Карнахана от падения в пропасть.

— Тихо! Не двигайся! — скомандовал медджай, пригнув голову. — Они слепы. Успокоятся.

Через минуту кошмарный рой, оглашая своды последними обиженными писками, выпорхнул в коридор. В воцарившейся тишине было слышно только тяжёлое, прерывистое дыхание Джонатана.

— Я… я ненавижу… летучих мышей, — выдавил он, всё ещё дрожа и с отвращением отряхивая пиджак. — Спасибо, дружище. Без тебя я бы уже дегустировал подземные воды.

— Джонатан, я же предупреждала! — с упрёком и облегчением произнесла Эвелин. — Будьте все, пожалуйста, осторожнее! Это место не прощает невнимательности.

— Ладно, ладно, дорогая, — отмахнулся он, всё ещё бледный. — Так что делаем? Похоже, тут и до нас всё сто раз переворошили.

— В свитке сказано искать замочную скважину, — твёрдо сказала Эвелин, доставая книгу. — Логика подсказывает, что она должна быть на восточной стене. Сфинкс смотрит на восток — его взгляд указывает путь.

— А где тут восток, в этой каменной утробе? — спросил Джонатан, оглядываясь.

— Вход, через который мы вошли, — с севера, — объяснила Эвелин, уверенно указывая рукой. — Значит, восточная стена — вот эта.

Начался изнурительный, методичный поиск. Час упорных простукиваний превратился в мучительную рутину. Спины ныли от постоянной сгорбленной позы, пальцы стирались в кровь о шершавый, неприветливый камень. Они простукивали каждый дюйм восточной стены, но в ответ раздавался лишь глухой, обескураживающий стук — сплошная кладка. Воздух стал спёртым и тяжёлым, пропитанным пылью отчаяния.

Джонатан, с мокрым от пота лицом, в изнеможении прислонился к холодному гребню скалы.

— Эви, дорогая, может, хватит? — его голос звучал хрипло от усталости и пыли. — Здесь ничего нет. Может, твой Сфинкс… косил одним глазом? Или мы не так перевели «взгляд»? Может, имелся в виду «вздох» или «чих»?

Даже непоколебимая Эвелин начала сдаваться. Она с отчаянием провела рукой по неподдающейся стене, оставив на камне слабый след.

— Но… но всё указывает именно сюда! — в её голосе впервые зазвучали нотки растерянности и досады. — Должна же быть здесь хоть какая-то зацепка, хоть малейшая аномалия…

Рик, молчавший всё это время, в сердцах пнул небольшой обломок. Камень с сухим стуком отлетел в сторону, и эхо злорадно раскатилось по камере, подчёркивая их провал.

— Может, вернёмся? — с надеждой в голосе предложил Джонатан. — Проветримся, подумаем… Я знаю отличное кафе в Каире с кондиционером и без летучих мышей.

И в эту гробовую, наполненную горечью тишину, как удар гонга, прозвучал тихий, задумчивый голосок Алекса. Он сидел на вершине каменного гребня, безучастно наблюдая за мучениями взрослых.

— Мам… а почему эта дыра в потолке такая… ровная? — мальчик указывал пальцем вверх, в темноту. — Совсем квадратная. Как та шахта в прошлой камере пирамиды, где плиты опускались?

Эвелин, не отрываясь от книги, которую она еще раз перечитывала, буркнула устало:

— Не знают, сынок. Гипотезы разные. Вентиляция, строительный люк, незаконченный ход…

Но Алекс не унимался. Запрокинув голову, он вглядывался в тёмный квадрат, пока глаза не начали слезиться от напряжения.

— А эта трещинка вокруг неё… — он прищурился. — Она по кругу идёт. Прямо как рисунок вокруг нашего медальона.

Последняя фраза заставила Эвелин резко поднять голову. Все её усталость и разочарование будто испарились. Луч её фонаря, дрожа от внезапно вспыхнувшей, безумной надежды, рванулся к потолку, выхватывая из тьмы квадратное углубление и едва заметную полукруглую щель по его краю.

— Боже правый… — прошептала она, и в её голосе смешались благоговение и торжество. — Алекс, ты гений! Рик, подними его! Быстро! Инструменты!

В одно мгновение апатия сменилась лихорадочной активностью. О’Коннелл посадил сына на плечи, как на трон. Эвелин подала свёрток с тонкими щупами и кисточками. Под её руководством Алекс, стараясь дышать ровнее, начал осторожно очищать едва заметную щель. Из-под его кисточки посыпалась древняя, закаменевшая замазка, идеально сливавшаяся с цветом известняка.

Остальные, затаив дыхание, обступили их, образуя тесное кольцо. В тишине было слышно лишь царапанье инструмента по камню и учащённое дыхание каждого. Ричард молча подал сыну медальон.

— Держи, сынок. Попробуй. Тихо.

Сердце Алекса колотилось где-то в горле. Он осторожно, будто боясь разбудить спящего зверя, вложил золотой диск в очищенное круглое отверстие. Медальон вошёл идеально, без единого лишнего дюйма. Мальчик перевёл дух и медленно, с усилием повернул его по часовой стрелке.

Раздался глухой, тяжёлый щелчок, от которого содрогнулся воздух. Пол под их ногами вздрогнул, и снизу донёсся отдалённый, мощный гул, будто проснулся и пошевелился гигантский каменный зверь. Прямо на восточной стене, там, где они только что безуспешно стучали, из ничего проступила сеть тонких трещин, быстро складывающихся в чёткий прямоугольник гигантской каменной плиты.

С оглушительным скрежетом, поднимающим облака вековой пыли, каменная дверь начала медленно, неумолимо отъезжать вглубь стены, открывая перед ошеломлёнными исследователями чёрный, пахнущий ледяным ветром провал — вход в неведомые подземелья плато Гиза.

— Ну, вот мы и узнали, для чего прорублена эта выемка в потолке, — сказал Рик, пыль с потолка медленно оседала на его плечи. — Давай, Алекс, вытаскивай медальон. Идем смотреть, что там за этой дверью.

Едва Алекс вынул ключ, и отец опустил его на пол, как раздался глухой скрежет камня о камень. Массивная дверь начала задвигаться назад, открывая черный провал.

— Быстрее, дверь закрывается! — скомандовала Эви, подталкивая Джонатана вперёд.

Они едва успели преодолеть уходящую в стену плиту, как она с тяжёлым стуком встала на место. Тишина, наступившая следом, была ещё гуще и глуше, чем в пирамиде. Луч фонаря О’Коннелла, первого шагнувшего вперёд, выхватывал из мрака узкий, невысокий коридор. Сырой, затхлый воздух пахнул не песком и древним камнем, а чем-то затхлым, почти земляным.

— Эй, подождите, — ухватился Джонатан за плечо Рика. Голос его прозвучал неестественно громко в тесноте. — А как мы выйдем отсюда назад?

— Точно, Джон, об этом я не подумал, — провёл ладонью по затылку Рик, осматривая глухую каменную стену за спиной.

— Сейчас посмотрим, — обернулась к брату Эвелин, и её фонарь поплыл вдоль стены.

— Надеюсь, мы не будем также долго искать замочную скважину, как в пирамиде? — в голосе Джонатана слышалась тревожная нота.

— Нет, Джонатан, вот она, — ответил ему Ардет. Медджай не стал пробираться вперёд, а сразу отыскал взглядом знакомое отверстие под медальон в стене рядом с плитой. — Они не стали бы запирать своих жрецов навеки.

— Отлично, тогда пойдемте, посмотрим, что там внизу, — сказал Джонатан, нервно поправляя наползающий рюкзак.

— Смотрите-ка, наконец-то нормальные ступени, — отметил Рик, водя лучом по аккуратно вырубленным в скале широким ступеням, уходящим вниз.

— И снова ни одной надписи, как в пирамиде, — с лёгким разочарованием констатировала Эвелин. — Сплошная тайна.

Один за другим, пригнув головы, они стали спускаться. Камень под ногами был неожиданно холодным и слегка влажным.

— Вы заметили? — тихо спросил Ардет, и его шёпот разнёсся эхом.

— Что? — встрепенулся Ричард.

— Здесь не так душно и жарко, как в пирамиде. Воздух движется.

— Точно, — прислушался Рик. — Где-то есть вентиляция. Значит, это место строили надолго и с умом.

Лестница вывела их к низкой арке, увенчанной рельефным изображением крылатого солнечного диска. Сам портал казался поглощающим тьму. Перешагнув через него, они замерли. Лучи фонарей, скользя по пустоте, медленно открывали масштаб огромной залы. Один за другим из темноты вырастали монументальные колонны с капителями в виде раскрытых цветов папируса. Где-то высоко под потолком гулял сквозняк, порождая тихий, протяжный стон.

— Эта зала… — прошептала Эвелин, и шёпот её разлетелся по помещению. — Своими пропорциями и колоннами она напоминает гипостильный зал в Карнаке. Но здесь нет ни имени фараона, ни текстов… Только чистая архитектура. Давайте осмотримся, но будьте осторожны.

— Ну, и где же сокровища и какие-то там стражи? — разочарованно протянул мистер Карнахан, водя лучом своего фонаря по пустому пространству между колоннами. Эхо услужливо повторило: «…стражи… стражи…»

— Скорее всего, за этой дверью, Джон! — отозвался с другого конца залы Рик. Его лампа выхватила из мрака массивную металлическую дверь, сливавшуюся с тенью.

Но воина пустыни, будто неведомая сила, потянула в противоположную сторону. Он сделал несколько шагов вглубь залы, к неприметной, грубо отёсанной стене. И тут пространство перед ним поплыло.

Необычный, яркий свет, будто вспышка молнии, ударил в глаза. Видение было ясным и осязаемым. Он увидел себя — но не себя. Человека в чёрном, потертом одеянии, загнанного в угол. Его окружали фигуры в белых, ниспадающих складками одеждах. Лица скрывали капюшоны. Самый старший, с посохом, что-то прокричал на забытом наречии, и его рука, сжатую в жесте, резко вскинулась. Невидимая сила швырнула воина в чёрном к стене с такой силой, что воздух вырвался из его лёгких со стоном. Он беспомощно забился, пальцы скользнули по рукояти кинжала на поясе, но не смогли ухватиться. Ещё один крик — и белые тени набросились на него, закрыв собой. Когда они отступили, на полу осталось окровавленное, изуродованное тело. Старший жрец грубо схватил его за волосы, повернул безжизненное лицо к свету. Ардет с леденящим ужасом узнал в стекленеющих глазах свой собственный взгляд.

— Ардет, что ты там нашел? — прикосновение руки Эвелин к его плечу ударило, как ток.

Он дёрнулся, резко обернувшись. В глазах ещё стоял отблеск того неестественного света.

— Что случилось? — испуганно отшатнулась она, увидев его бледное, застывшее лицо.

— Я… у меня было видение, — охрипшим, чужим голосом выговорил медджай, тыльной стороной ладони вытирая холодный пот со лба. — Жуткое.

— Что ты видел? — Эвелин приблизилась, всматриваясь в его глаза.

— Я… тот, кем я был. В прошлой жизни. Я нарушил запрет, последовал за жрецами сюда. Они нашли меня, — он говорил отрывисто, с трудом подбирая слова. — Они убили меня здесь. — Ардет подошёл к стене и прижал к ней ладонь. Потом осветил её и пол фонарём. В жёлтом свете Эви различила на камне темные, почти чёрные, въевшиеся пятна. Её дыхание замерло.

— Просто ужас… — выдохнула она. Потом, собравшись, спросила уже твёрже: — Если ты здесь уже был, может, ты помнишь, что ждёт нас впереди? Мои видения когда-то помогли найти браслет Анубиса.

— Простите, Эвелин, — медленно покачал головой Ардет, отводя взгляд от пятен. — Я ничего не могу обещать. Это было… как сон, который вырывают из памяти. Если всплывёт — скажу.

— Тогда пойдём. Рик что-то нашёл.

Они подошли к высокой двустворчатой двери из тёмного, тускло поблёскивающего металла. Возле неё уже толпились Ричард, Джонатан и Алекс.

— Смотри, Эви, — Рик указал на замочную скважину. — Такой же механизм. Наш пропускной билет.

— Отлично, дорогой, открывай.

О’Коннелл вставил медальон, почувствовал лёгкое сопротивление, повернул. Раздался глубокий, металлический щелчок, и тяжёлые двери беззвучно, на удивление легко, поползли в стороны, растворяясь в стенах.

Тьма за ними была абсолютной. Они замерли на пороге. И тогда, один за другим, по периметру невидимого помещения начали вспыхивать странные огни. Не пламя, а холодное, зеленоватое сияние, исходящее из причудливых кристаллов, вмурованных в стены. Свет нарастал, выхватывая из мрака гигантское пространство. Вдоль двух длинных стен застыли, уходя в полутьму под потолок, два ряда величественных статуй. Один и тот же бог: торс человека, голова сокола, увенчанная сияющим солнечным диском. Каменные лики смотрели в центр залы, пустые глазницы хранили мрак.

В наступившей тишине было слышно только их собственное учащённое дыхание.

— Слишком уж тут тихо, — пробормотал Джонатан, нервно поправляя воротник рубашки. — Так не бывает. Где обещанные стражи? Где хоть какая-нибудь опасность?

Эвелин, не обращая внимания на ворчание брата, с профессиональным любопытством приблизилась к одному из светильников. Кристалл, размером с её кулак, светился изнутри ровным, мертвенным светом.

— Удивительно… — прошептала она. — Никаких следов копоти, фитиля, масла. Словно светится сам камень. Я читала о подобных легендах, но вижу впервые… Но здесь они горят, а не гаснут, — добавила она, оглядываясь на Рика.

— Значит, мы не злоумышленники? — съязвил Джонатан.

— Или механизм сломан, — мрачно предположил Рик.

— Так, получается, — Эвелин обвела взглядом залу, — мы вступили в залу первого стража. Это статуи бога Ра.

Ардет-бей, стоявший чуть позади, не сводил глаз с противоположного конца залы.

— Видите? Напротив — следующая дверь. В этой зале ничего важного нет, только проход. Но проход охраняемый.

— Стойте, — резко остановила мужчин миссис О’Коннелл. — А как же предупреждение в книге? «Страж с огненным взором»?

— Может, через тысячелетия механизм заклинило? — предположил Рик. Он, скорее из бравады, чем из разума, помахал рукой перед ближайшей статуей. Ничего.

Он сделал шаг вперёд — на широкую каменную плиту между двумя колоссами.

Раздался едва слышный, сухой щелчок, будто повернулся скрытый в толще камня рычаг. И мир взорвался.

Из пустых глазниц каменных соколов вырвалось не просто пламя. Это было ослепительно-белое, яростное «пламя-солнце». Оно ударило в плиту перед Риком с оглушительным шипением, выжигая воздух. Жар волной обжёг лицо, в ноздри ударил резкий запах палёного камня и раскалённого металла.

— Назад! — рывком оттащил его за плечо Ардет.

Рик отшатнулся, поспешно осматривая себя. Рукав его рубашки тлел, издавая кислый запах палёной шерсти. Кожа на руке покраснела и жгуче ныла.

— Ну и ну… — выдохнул Джонатан, бледнея. — Так как же мы пройдем? Бегом?

— Здесь должно быть решение, — быстро заговорила Эви, её ум уже переключился с ужаса на анализ. — Жрецы должны были проходить. Осмотрите всё у входа, каждую деталь!

— Ну, если только колонны, — сказал Джонатан, водя лучом по тёмным опорам у портала. — Смотрите, две здесь, у входа, металлические, а остальные каменные.

— Мам, посмотри! — Алекс дернул Эвелин за рукав и указал на левую металлическую колонну. — Смотри, тут не просто узоры, а целая история!

Эвелин опустилась на колени, и в её глазах вспыхнул азарт исследователя. На тёмном металле были выгравированы крошечные, но выразительные фигурки. Одна, охваченная языками пламени, корчилась в агонии. Рядом другие, стоя на коленях, в страхе воздевали руки к изображению сокологолового бога. А третья фигурка, держа перед собой большой овальный щит, уверенно шагала сквозь схематично изображённые струи огня.

— Ты прав, Алекс! — воскликнула она, с гордостью глядя на сына. — Это не орнамент, это инструкция! Нам нужен щит!

— Щит в правой колонне! — догадался Джонатан, уже подходя к ней. Поверхность была гладкой, без видимых швов. — Но я ничего не вижу.

— А если стукнуть? — предложил О’Коннелл. Он не стал ждать ответа и ударил ребром ладони по холодному металлу.

Раздался громкий, отчётливый щелчок. Часть колонны, высотой около шести футов и шириной чуть более трёх, отъехала в сторону, как дверца сейфа. Именно эта часть колонны и была щитом. Рик осторожно снял его с крепления.

— Тяжёлый, зараза! — крякнул он, ощущая немалый вес.

— Давай попробуем пройти вместе, я прикрою тебя сбоку, — предложил Ардет.

— Нет, — твёрдо сказал Рик, перехватывая щит удобнее. В его глазах загорелся знакомый Эвелин огонь азарта и решимости. — Здесь нужно пробежать всего-то около ста футов*. Одному будет быстрее. И безопаснее для всех.

Эви открыла было рот, чтобы возразить, но он её опередил: — Нет. Даже не пытайся.

Он повесил медальон на шею, ухватился за две массивные ручки на внутренней стороне щита, вскинул его над головой, приняв низкую стойку. На мгновение замер, оценивая дистанцию.

И рванул.

Он бежал, пригнувшись, как спринтер. Шаг. Ещё. С первых же шагов зала ожила. С шипящим рёвом из глаз каждой статуи, справа и слева, били сокрушительные потоки раскалённого пламени. Они перекрещивались, сливались в сплошную огненную стену. Ослепительный свет резал глаза, жар прожигал воздух, долетая даже до стоявших у входа. Щит насквозь прогревался, металл ручек жег ладони.

Рик не бежал — он пробивался, рыча от напряжения, под градом огня. Последние шаги он сделал почти вслепую, ориентируясь на тёмный прямоугольник двери. И выкатился за воображаемую черту, швырнув дымящийся щит на пол с глухим лязгом. Он стоял, тяжело дыша, дуя на покрасневшие, покрытые волдырями ладони.

— Давай, Рик, открывай! — крикнул ему Джонатан, перекрывая затихающий рёв пламени.

Щелчок замка прозвучал, как музыка. Двери распахнулись, открывая следующий мрак.

— Подождите, — Ардет поднял руку. — Проверим. — Он осторожно, готовый к прыжку, наступил на плиту перед статуями. Ничего. Прошёл несколько шагов внутрь залы, глядя в пустые глазницы каменных богов. Молчание. Огонь не возобновился.

— Фух… Сработало, — облегчённо выдохнул Джонатан, вытирая лоб.

— Тогда идём, — сказала Эвелин, последний раз бросая взгляд на статую Ра. — Узнаем, что ждёт нас в следующей зале. И будьте готовы ко всему.

Они собрались у новой двери, за которой ждала неизвестность, оставив позади дымящийся щит и безмолвных, но всё ещё грозных каменных стражей.

— Итак, по книге, второй страж — бог Шу, повелитель воздуха. Интересно, что же он приготовил? — Эвелин склонила голову набок, вглядываясь в темноту нового зала.

Едва они сделали пять шагов от двери, путь им преградило нечто необъяснимое — полупрозрачная, мерцающая стена, за которой клубился густой серый туман, будто сама атмосфера сгустилась в непроницаемую завесу.

— Эви, что это? — Рик осторожно протянул руку, но не дотронулся.

— Не знаю, — тихо ответила Эвелин. — Ни в папирусах, ни в записях экспедиций я не встречала ничего подобного. Это не камень, не лед… Это словно застывший воздух.

— И как мы пройдём? — Джонатан скрестил руки на груди. — Снова искать скрытые рычаги?

— Возможно, — Эвелин уже подошла к стене, вглядываясь в её глубину. — Или… Рик, не надо!

Но было поздно. О’Коннелл, размахнувшись, со всей силы ударил по поверхности кулаком. Раздался глухой, упругий звук, и Рик с подавленным стоном отдернул руку.

— Ай! Чёрт! Она… она живая, что ли? Не холодная, а… будто бьётся!

— Поздравляю, — сухо произнесла Эвелин, всё ещё изучая стену. — Ты только что ударил бога воздуха в лицо. Надеюсь, он не обидчив.

— Может, обойдём? — слабо предложил Джонатан.

— Куда, братец? — Эвелин махнула рукой вдоль стены. — Она тянется от стены до стены. Рик, Джонатан, осмотрите колонны по сторонам. Я поищу здесь, у входа.

Её взгляд скользнул по каменному обрамлению портала. Там, в резном орнаменте, не было ни скарабеев, ни богов подземного мира — только лёгкие, воздушные символы Шу и фигурки людей, воздевающих руки к небу.

— Здесь только геометрия, — донёсся голос Джонатана. — Полосы, волны, спирали… Ни намёка на текст.

Алекс, притихший в углу, наблюдал. Его детский взгляд уловил то, что ускользнуло от взрослых: туман за стеной слегка колыхался, когда кто-то говорил.

— Мам! — позвал он тихо. — Иди сюда.

— Что такое, сынок?

— Посмотри на стену. А-а-а… О-о-о… — Алекс протяжно произнёс звуки, и туманная пелена задрожала, словно от ветра.

— Она реагирует на звук! — воскликнула Эвелин, но восторг тут же сменился сосредоточенностью. — Но не на любой… Должна быть правильная вибрация, правильное слово…

— «Сезам, откройся!» — ехидно предложил Джонатан.

— Если бы! — фыркнула Эвелин, лихорадочно листая свой потрёпанный блокнот. — Шу — бог воздуха, дыхания, пространства… Это должно быть что-то связанное с этим… Мантра, возможно. Или…

Она замерла, уставившись на одну из записей, беззвучно шевеля губами. Потом её взгляд стал отсутствующим, будто она прислушивалась к голосам в своей голове — эхо древних текстов, прочитанных когда-то в пыльных библиотеках.

— Кажется… я поняла. Это даже не заклинание. Это… просьба. Просьба о разрешении пройти. Древнейшая молитва из «Текстов пирамид».

Она глубоко вдохнула, выпрямилась и, обратившись к клубящейся стене, заговорила на мёртвом языке. Её голос, обычно такой уверенный, теперь звучал неуверенно, срывался, искажался странным эхом. Стена лишь слабо колыхалась в такт, но не расступалась.

— Громче, мам! Твёрже! — прошептал Алекс, сжимая кулачки.

Эвелин кивнула, сжала кулаки и начала снова. На этот раз она вложила в древние слова всю свою волю, представив, как они пронизывают туман, как вибрация голоса находит резонанс в самой сути преграды.

— *Приветствую тебя, Шу! Существа небесные восхваляют тебя, существа земные поют тебе славу. Ты дал моему сердцу силу и свою великую мощь, и потому, Шу, ты не повергнешь меня…*

С каждым словом её голос креп, становясь чистым и властным. Туман за стеной закрутился вихрем, и стена задрожала, заколебалась, а затем — медленно, словно утренний туман под первыми лучами солнца — растаяла, открывая взору огромную пещеру.

Пещера была освещена мягким, призрачным светом кристаллических светильников, вросших в стены. В её центре возвышалась гигантская статуя бога Шу, высеченная, казалось, из единой скалы. Он, подобно Атланту, держал на плечах свод пещеры. Но восторг от разгадки длился недолго: путь вперёд обрывался, пресечённый глубоким, чёрным провалом.

— Ну вот и всё, — уныло протянул Джонатан, заглядывая в бездну. — Конец пути.

— Чтобы спуститься и подняться, нужны верёвки, крючья… У нас ничего этого нет, — разочарованно констатировал Рик.

— Похоже, нам остаётся только вернуться, — с горечью вздохнула Эвелин.

— Нет, — тихо, но чётко прозвучал голос Ардета.

Все обернулись. Медджай стоял неподвижно, его взгляд был устремлен в пустоту над пропастью.

— Здесь есть мост.

— Что? Ты что-то вспомнил, Ардет? — воскликнула Эвелин.

— Кажется… да. Обрывки.

— Какие ещё воспоминания? — нахмурился Рик, бросая взгляд на жену. — Я что-то пропустил?

— У Ардета… бывают видения. Как когда-то у меня с браслетом Анубиса, — пояснила Эвелин. — Отголоски прошлой жизни.

Ардет-бей не отвечал. Он медленно подошёл к самому краю пропасти и закрыл глаза. Его пальцы слегка подрагивали, будто перебирали чётки невидимой молитвы.

— Он здесь… — наконец прошептал он, и голос его звучал отчуждённо, будто из глубокого сна. — Он ждёт. Сто лет… тысячу лет… Он всё ещё ждёт.

— Кто ждёт? Ардет, что с тобой? — тревожно спросил Рик, готовый в любой момент схватить друга.

Медджай открыл глаза. В его тёмных зрачках плескалась память другой жизни, другого «я», прошедшего этот путь.

— Не я. Тот, кто был мной. Он прошёл. И оставил… нам… знак.

И, прежде чем, кто-либо успел среагировать, Ардет сделал шаг в пустоту.

Раздался общий вскрик ужаса. Но его нога не провалилась. Она упёрлась во что-то невидимое и твёрдое, лишь слегка вздыбив на незримой поверхности вековую пыль, очертив призрачный контур прозрачного, как стекло, моста.

— Идите за мной, — его голос вновь обрёл привычную твёрдость. — И не смотрите вниз. Ваш разум вам не поверит.

Он протянул руку Эвелин. Та, преодолевая приступ головокружения, взяла её и осторожно ступила в пустоту. Под ногами была абсолютно твёрдая, негнущаяся поверхность, не издававшая ни звука. Алекс, затаив дыхание, последовал за матерью. Рик и Джонатан шли следом, стараясь дышать ровно и глядя только в спину впереди идущего.

Джонатан, шедший последним, не удержался и бросил быстрый взгляд в сторону. И его осенило: уступ, с которого они сошли, был искусно раскрашен под скалы, находившиеся на сотню метров ниже. С противоположной стороны его невозможно было разглядеть — идеальная оптическая иллюзия.

Они медленно двигались к гигантской статуе, и по мере приближения с ней начало твориться нечто странное: монолитное изваяние словно распадалось на части, дробилось.

— Так это и не статуя вовсе! — ахнула Эвелин, когда они оказались достаточно близко. — Смотрите! Это сталактиты и сталагмиты, искусно обработанные и скомпонованные так, что издали создают полную иллюзию фигуры!

Пройдя между каменными «осколками» псевдо-статуи, они оказались перед узким проходом, ведущим в следующий зал.

* * *

— Что же нам приготовила богиня Тефнут? — произнесла Эвелин, когда Рик, налегши плечом, распахнул массивные двери.

Свет кристаллов залил помещение, и исследователи замерли. Почти весь зал занимал огромный бассейн с тёмной, густой водой, маслянисто поблёскивавшей в призрачном свете. Стены были покрыты великолепными фресками: львиноголовая Тефнут с воздетыми руками, из которых струились потоки воды; тростник и папирус, пробивающиеся сквозь чёрную гладь; белые цапли, цветущие лотосы и притаившиеся в зарослях крокодилы. Вдоль бортика бассейна, от стены до стены, шёл ряд каменных плиток с вырезанными на них иероглифами.

— Надеюсь, нам не придётся это переплывать? — мрачно пошутил Рик.

— Переплывать — нет, — ответила Эвелин, уже изучая плитки. — Но пройти — придётся. Здесь загадка.

— Тефнут — богиня влаги, росы, — сказал Джонатан, приблизившись к воде и зачерпнув ладонью. — Вода чистая… и холодная. Интересно, какая глубина?

Он не заметил, как в центре бассейна от его прикосновения разошлись едва уловимые круги, и вода слегка забулькала.

— Ты прав, — кивнула Эвелин, продолжая изучать символы. — Она — львиноголовая ипостась влаги, дочь Ра, его Око. Её уход приносит засуху, возвращение — разливы Нила. И пока я не пойму, что нужно сделать с этими иероглифами, предлагаю передохнуть и перекусить.

Идея была встречена с энтузиазмом. Расположившись прямо на каменном полу, они ели бутерброды, запивая чаем из фляжек. Эвелин, не теряя времени, между глотками продолжала делиться знаниями:

— Тефнут и Шу — первая пара близнецов, рождённых Атумом. Её также называли «Нубийской кошкой». Согласно мифу, она, разгневавшись, удалилась в Нубию, и Египет охватила засуха. Ра послал за ней Тота, бога мудрости, чтобы вернуть. Её возвращение сулило плодородие и разлив Нила…

— Так, — она отложила еду и снова подошла к бортику. — Здесь есть символы, составляющие имя богини. Попробуем.

Она стала нажимать на отдельные плитки в определённой последовательности. Иероглиф ненадолго вспыхивал синим, но, как только она нажимала следующий, первый гас, окрашиваясь в тускло-красный.

— Не так… — Эвелин в задумчивости провела рукой по лбу. — Есть другой вариант. Помогите мне. Нам нужно нажать несколько плиток одновременно. Алекс, сынок, нажми вот этот — полукруг с коброй, символ богини. Джонатан — рогатая змея, это буква «f». Ардет — ломаная линия, буква «n». Рик — второй полукруг, знак хлеба, буква «t». А я — первый такой же.

Они встали на свои места, пальцы замерли над холодным камнем.

— И… нажимаем! — скомандовала Эвелин.

Плитки под их руками плавно ушли вниз. Иероглифы вспыхнули ровным синим сиянием. И в бассейне, с тихим, булькающим звуком, со дна начали подниматься массивные квадратные колонны из светлого известняка. Они остановились, едва выступая над поверхностью тёмной воды, образуя неровную, но прочную дорожку.

— Пошли, — Эвелин осторожно ступила на первую колонну. Камень даже не дрогнул.

Один за другим они двинулись через бассейн. Джонатан, идущий позади всех, замедлил шаг, разглядывая барельефы на стенах. Он не заметил, как у него развязался шнурок на ботинке. И наступил на него.

— Ай! Чёрт! — с криком он пошатнулся, беспомощно взмахнув руками, и одной ногой съехал с колонны прямо в чёрную воду.

В ту же секунду вода в центре бассейна вспучилась тёмным, маслянистым пузырём. И из него, с оглушительным ревом, разрывающим тишину, вынеслась гибридная утроба кошмара — крокодилья пасть, усеянная кинжалами зубов, на мускулистом львином теле, покрытом не чешуёй, а влажной, слизкой шкурой.

Аммат. Пожиратель душ.

Её челюсти с громким хлопком, от которого содрогнулся воздух, щёлкнули в дюйме от ноги Джонатана, обдав его ледяной, вонючей слюной. Рик и Ардет, успевшие ухватиться за него, с силой дёрнули оцепеневшего мужчину назад, на колонну.

— БЕГИ! — заорал Рик.

Они побежали, поскальзываясь на мокрых камнях. Эвелин и Алекс, уже бывшие на другой стороне, кричали от ужаса. За спиной раздался оглушительный всплеск — чудовище нырнуло. На поверхности остались расходившиеся круги. Тишина наступила на ужасную, выжидающую секунду.

И прямо перед самым носом у Ардета тварь вынырнула снова, поднявшись из воды на мощных задних лапах. Она зависла над ними, заслонив собою свет, с рёвом, от которого кровь стыла в жилах, и обрушилась вниз.

Лишь на мгновение опередив её, они кубарем выкатились на безопасный каменный пол у двери. Массивная туша Аммат с оглушительным шлёпком ударилась о край бассейна, в бессильной ярости лупя хвостом по воде, прежде чем медленно, с недовольным бульканьем, уйти в чёрную глубину.

Долго стояли они, молча, прислушиваясь к бешеному стуку собственных сердец. Воздух пахло сыростью, страхом и древней тайной.

Перед ними была очередная дверь. За ней — продолжение пути.

Исследователи вбежали в следующий зал, и полумрак, сменивший яркий свет предыдущего помещения, обволакивал их, как прохладная пелена. Джонатан, прислонившись к стене, со стоном облегчения сполз на пол. Дрожащими руками он принялся стаскивать промокший ботинок. Вода хлюпнула, выливаясь на черный диорит, а ощущение сырого, холодного носка на коже было почти что благословением — осязаемым доказательством, что он жив, что худшее позади. Напряжение, свинцовым грузом лежавшее на плечах, медленно, мучительно начинало отступать.

— Дядя Джон!

Алекс, не в силах сдержать нахлынувшие эмоции, бросился к нему и обвил шею руками, вжавшись в промокшую рубашку.

— Я так испугался! Я думал, оно тебя… что оно тебя…

Голос мальчика сорвался, перейдя в беззвучные рыдания.

— Тихо, тихо, сынок, — Джонатан прижал племянника к себе, ощущая, как мелкая дрожь проходит по худенькому телу. Его собственная улыбка была усталой, но безмерно искренней. — Всё позади. Мы вместе.

Пока дядя и племянник находили утешение в простом человеческом тепле, Эвелин встретилась взглядом с Риком. Ни слова не было сказано, но в уголках их глаз зажглись знакомые искорки — смесь облегчения, усталости и той авантюрной жилки, что всегда тянула их навстречу опасности. Эта беззвучная улыбка была мостом через годы, мгновенно возвращая к временам, когда мир был проще, а единственной пропастью между ними была очередная археологическая находка.

Джонатан, наконец-то отдышавшись, вопросительно посмотрел на Эвелин, кивнув в сторону оставшегося позади прохода. Та, оживляясь, потерла ладони, собираясь с мыслями.

— Существо, с которым мы имели неудовольствие встретиться, — начала она, и в ее голосе вновь зазвучали уверенные лекторские нотки, — чрезвычайно напоминает Аммат — Пожирательницу. Сердце и души грешников на Суде Осириса — её пища. Ты, Джонатан, имел фантастическое везение отделаться лишь испугом и промокшими носками.

— Да уж, «везение» — не то слово, — проворчал Рик, отряхивая с куртки несуществующую пыль. — И что нам здесь ждать, профессор? Ещё один сюрприз?

— Пока не знаю, — Эвелин медленно обвела взглядом зал. — Но этот зал посвящен Гебу, богу земли.

Помещение дышало иной, более тяжелой и древней атмосферой. Скудный свет редких светильников не рассеивал мрак, а лишь выхватывал из него фрагменты: роскошные, поблекшие от времени барельефы с изображениями лотосов, папирусов и колосьев. Черный, отполированный до лоска пол диорита отражал огоньки, удваивая таинственность. А в самом центре, подобно острову, возвышалась странная постройка — нечто среднее между портиком и святилищем, с темным проходом насквозь.

— Пойдемте, — Эвелин сделала решительный шаг вперед, и свет ее фонаря заплясал по стенам. — Это похоже на внутреннее святилище. Джонатан, Алекс, не отставайте.

Она шла, а ее глаза, привыкшие читать каменные страницы истории, жадно скользили по рельефам. Каждый завиток, каждый символ был предложением в летописи мира.

— Геб, — ее голос зазвучал в тишине зала, — это сама земля. В «Текстах Пирамид» сказано: умерший входит в Геба. Он — супруг богини неба Нут, отец Осириса и Исиды. Царей называли наследниками Геба. Его знак — гусь, а цвета — черный, цвет плодородного ила, и зеленый, цвет жизни.

Пока Эвелин погружалась в мифологию, остальные члены группы невольно ступали осторожнее, озираясь по сторонам. Желания встретить ещё одно «диковинное чудище» у них не было совершенно.

Взгляд Эвелин скользнул вверх, к декоративному фризу под самым потолком. В игривой тени светильников замерли скульптурные кобры, их капюшоны расправлены в вечной угрозе. Медджай, бросивший на них беглый взгляд, беззвучно направился к дальнему концу зала, изучая второй вход. В центре же святилища, на высоком пьедестале, царствовала статуя самого Геба. И тогда Эвелин показалось — нет, она была почти уверена — что на краю постамента что-то высечено. Надпись.

Воздух в зале был спертым, густым, им трудно было дышать. Могло ли ей просто мерещиться? Она должна была проверить. Один неосторожный шаг — и она ступила на плиту, цветом и фактурой ничем не отличавшуюся от других.

Раздался тихий, скрежещущий щелчок, будто сдвинулся с места огромный каменный зуб.

— Эви, СТОЙ! — рёв Рика прозвучал как выстрел.

Она замерла, но было уже поздно. Плита под её ногой с неумолимой, зловещей плавностью поползла вниз.

Сверху, из зияющих пастей каменных кобр, сначала с тихим шелестом, а затем нарастающим гулом хлынул песок. Он не сыпался — он лился, как густая, жёлтая вода, мгновенно заполняя пространство вокруг их ног. Одновременно с оглушительным, рождающим эхо грохотом опустилась массивная каменная дверь позади них, наглухо отрезав путь к отступлению. Рик инстинктивно кинулся к ней, отчаянно упираясь плечом в холодную гладь камня, но это было бесполезно. Оборвавшись на полуслове, он увидел, как в противоположной стене с таким же леденящим душу скрежетом начала опускаться вторая дверь, запечатывая их в каменном мешке.

— Нет… — прошептала Эвелин, с ужасом глядя на смыкающиеся гранитные глыбы. Она не просто ошиблась. Она подписала им всем смертный приговор.

— Боже правый! Алекс! Джонатан! Вы слышите нас?! — голос Рика сорвался на крик, пока он и медджай метались между двумя дверями, бессильно шаря руками по стенам в поисках щели, зацепа, чего угодно.

За дверью в ответ забились, как пойманные птицы, испуганные голоса:

— Мама! Папа!

— Что случилось? Эвелин! Рик!

Внутри ловушки Эвелин закрыла лицо руками, но не от страха — от стыда и ужасающего осознания собственной ошибки.

— Рик, что же я натворила?! — в ее голосе звучала настоящая мука.

— Замолчи! — рявкнул О’Коннелл, но тут же смягчился, увидев ее лицо. — Не сейчас. Мы выберемся. Должен быть способ!

А песок лился. Безостановочно, неумолимо. Он уже был им по колено. Эвелин, с трудом пробираясь сквозь нарастающую массу, подошла к воину пустыни, который стоял, уставившись в пространство, его лицо было каменной маской.

— Ардет, — она схватила его за рукав, — ты должен что-то помнить! Ловушки, механизмы… как это остановить?

Воин медленно перевел на нее взгляд, будто возвращаясь из далеких глубин памяти.

— Рычаг… — наконец выдохнул он. — Должен быть рычаг. Но не здесь. Снаружи.

— Джонатан! Алекс! Слушайте! Ищите рычаг, выступ, что угодно на стенах снаружи! Это наша единственная надежда!

Песок был живым и безжалостным. Он забивался за воротник, лез в рот, солёный и удушливый, слепил глаза. Дышать становилось всё тяжелее — грудь сдавливала не только паника, но и растущая, неумолимая тяжесть. Он уже был по пояс, подбирался к груди.

— Держись… — хрипел Рик, из последних сил удерживая руку Эвелин в своей. Песок медленно поднимался к их подбородкам. Его сыпучая хватка была сильнее любой другой — невозможно было бороться, нельзя было оттолкнуть. Можно было только чувствовать, как холодная тяжесть отнимает последние секунды жизни.

Ардет, не издавая ни звука, закрыл глаза, его губы беззвучно шептали древние слова. В его затемнённом сознании всплывали обрывки видений: песчаная могила, палящее солнце, и чувство чудовищного, унизительного бессилия.

Снаружи царила тихая истерика. Алекс, рыдая, бессильно царапал каменную дверь, пока его пальцы не стёрлись в кровь. Джонатан метался вдоль стен, в панике шаря руками по холодному камню, сбивая с них древнюю штукатурку.

— Должен быть рычаг! Любой выступ! Знак! ЧТО-НИБУДЬ! — он уже не кричал, а визжал, захлёбываясь слезами и пылью.

Его взгляд упал на племянника, маленького, перепуганного мальчика, прижавшегося к двери.

— Алекс! — голос Джонатана сорвался, в нем была мольба и отчаянная команда. — Алекс, сынок, прошу тебя, соберись! Ты умный, ты всё замечаешь! Смотри! ИЩИ!

Мальчик, всхлипывая, вытер лицо окровавленной рукой. Слова дяди, этот отчаянный призыв, пронзили пелену ужаса. Он кивнул, коротко, резко, и пополз вдоль стены, впиваясь глазами в каждый завиток, в каждую трещину орнамента. Его пальцы, нежные и быстрые, скользили по резным папирусам и лотосам. И вдруг его взгляд зацепился за едва заметную аномалию: в гипсовом усике папируса, почти у самого пола, была вкраплена маленькая каменная змейка. Она была другого оттенка, более тёмная, отполированная до блеска тысячами несуществующих прикосновений.

— Дядя Джон! — его голос дрожал, но в нем уже не было слез. — Сюда! Кажется, это оно!

Джонатан рухнул на колени рядом с ним. Он не молился годами, но сейчас слова молитвы сами рвались из груди. С мольбой, со страхом, с последней надеждой, он нажал на змеиную голову.

Внутри ловушки песок уже подбирался к губам. Рик и Эвелин, держась за руки, смотрели друг другу в глаза, не в силах вымолвить слово. Вдруг пол под ними вздрогнул. И — о, чудо! — поток песка сверху иссяк, оборвавшись на вздохе. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь их тяжелым, хриплым дыханием.

— Джонатан?! — прохрипел Рик.

— Получилось?! — донесся из-за двери приглушенный, исступленный крик.

В ответ из ловушки вырвался нечленораздельный, хоровой стон облегчения. Песок под их ногами зашевелился и с тихим шуршанием начал уходить, оседая в невидимые щели под постаментом статуи Геба. Это было медленно, мучительно медленно. Казалось, прошли века, прежде чем с глухим скрежетом начали подниматься каменные двери.

Когда проход стал достаточно широким, Эвелин первой выбралась наружу, шатаясь, покрытая с головы до ног желтой пылью. Не говоря ни слова, она притянула к себе Алекса, крепко-крепко обняла, потом — Джонатана, сжимая их так, будто боялась навсегда отпустить.

— Спасибо, — это было единственное, что она смогла выговорить, и в этом слове было всё. — Спасибо вам.

Напряжение, висевшее в воздухе, наконец лопнуло, сменившись дрожащей, нервной разрядкой. Никто не хотел больше задерживаться в этом зале. Молча, поддерживая друг друга, исследователи двинулись к темному проему в дальнем конце святилища, навстречу новой тайне, что ждала их в сердце подземелий.

* * *

Новое помещение оказалось абсолютно темным, поглощая свет, словно пустота самой ночи. — Черт, ничего же не видно! Что здесь может быть, Эви? — спросил у жены О’Коннелл Рик, его голос прозвучал на грани разочарования. В ответ раздались тихие шаги по мраморному полу.

— По книге — этот зал посвящен богине неба Нут — ответила она, и ее голос пронзил тьму, словно волна света. Едва женщина произнесла эти слова, как в огромном помещении начали появляться разноцветные огни, как-будто в иссиня-черном небе стали зажигаться звезды. Все ярче и ярче разгорались кристаллы в виде звезд, проявились золотые фигуры богов и различных животных, создавая волшебное представление.

На полу, выложенном большими черными мраморными плитами, также проявились золотые звездные знаки и божества, словно небесные тайны раскрывались перед глазами путников. — Ух ты, красиво! — восторженно прошептал мальчик, ощущая волшебство момента.

— Это золото? — поинтересовался мистер Карнахан, свет от огней играл на его удивленном лице. О’Коннелл, хмыкнув, ответил: — Скорее всего да.

Эвелин стояла, завороженно рассматривая новое открывшееся помещение, ее глаза сверкали удивлением и восхищением. — Это прекрасней, чем росписи гробницы фараона Сети I — прошептала она, словно ее душа затронута невидимой красотой. — «Вот, по границам неба звезды эти шествуют извне Нут в ночи, когда сияют они и видимы...»

— И что нам нужно делать? Просто, идти вперед? — спросил Рик, пытаясь проникнуть в тайны этого магического места.

— Нет, я думаю, что нужно наступать только на определенные плиты, но на какие, еще следует определить — ответила Эви, ее голос звучал как предвестие, подчеркивая серьезность момента.

Египтолог склонилась к изображениям на плитах, ее пальцы легко касались золотых рисунков, словно она чувствовала дыхание древности. Рик заметил, что медджай тоже сосредоточенно рассматривает знаки и что-то шепчет себе, словно он взаимодействует с невидимыми силами прошлого.

— Так, — сказала миссис О’Коннелл, — здесь, на первых плитах изображены символы планет солнечной системы. И, значит мы должны с Земли перейти на другую планету — Марс. Как древние его называли Гор Джесер — «Красный Гор», он имел, эпитет «плывущий спиной вперед», изображался в виде сокола с распростертыми крыльями, змеиной шеей и в хеджет — белой короне Верхнего Египта. — произнеся это, Эвелин бесстрашно шагнула на плиту с изображением сокола.

— Нет! — закричал Ардет, бросаясь на помощь женщине — это ошибка!

Плита под ногой Эви резко повернулась и если бы мужчины молниеносно не среагировали, схватив женщину за руки, то она бы провалилась в пустоту под плитой.

Рик и Ардет с силой оттащили её на безопасную чёрную плиту без рисунка. Под ногами послышался тяжёлый, скрежещущий звук — плита с соколом, накренившись, застыла под углом, открывая снизу бездонную, звёздную тьму, усыпанную крошечными, холодно мерцающими точками-кристаллами. Казалось, они смотрят прямо в космическую пустоту.

— Боже правый… — выдохнула Эвелин, дрожащими руками поправляя очки. Её лицо было бледным. — Я… я была так уверена. Гор Джесер, Красный Гор… Это же верно!

— Верно по имени, но не по пути, — глухо проговорил Ардет. Его глаза были прикованы не к провалу, а к золотым созвездиям на стенах и потолку. Они теперь медленно вращались, смещаясь, будто небесная сфера пришла в движение от их неверного шага. — Это не просто карта. Это… поток. Дорога, по которой движется душа после смерти. «Дорога звёзд» из «Книги Небесной Коровы». Мы не можем выбирать планеты по их именам. Мы должны следовать за звёздами. За их предписанным путём, который начинается с точки отсчёта.

Он указал рукой не вперёд, а вниз, на саму плиту, на которой они стояли. До сих пор они не обращали на неё внимания, считая её просто «безопасной зоной». Но теперь, когда их глаза привыкли к свету звёзд, они разглядели тонкий, почти стёртый рельеф: квадрат, а внутри него — схематичное изображение волн или, возможно, рыбы.

— Это иероглиф сечат, — произнёс Ардет, и в его голосе зазвучали отзвуки памяти. — Он обозначал область вокруг Мемфиса, коронные земли. Но на небе… это Квадрат Пегаса. Четыре звезды, с которых древние жрецы начинали разметку небосвода. Как землемеры начинали межевать землю с базового квадрата — ику. Это отправная точка всех карт — и земных, и небесных. Мы стоим на нём. Это наша «земля». Наше «здесь» на этой карте. Отсюда и только отсюда можно начать путь.

Эвелин, всё ещё опираясь на мужа, быстро кивнула, осмысляя.

— Да… да! Все дороги на этой карте расходятся от этой точки. Нут проглатывает солнце на закате, и оно путешествует по её телу — по звёздам — ночью, чтобы возродиться наутро. Это путь Ра в ночной барке. Но барка отплывает от определённого берега. Этим берегом и является Квадрат Пегаса — место, где небо «касается» земли в священной географии. Нам нужно найти первую звезду пути от этого квадрата.

Она пристально вгляделась в узор светящихся следов, которые теперь, после их пробуждения, стали видны отчётливее. От углов квадрата на их плите расходились четыре тонкие, мерцающие линии. Три из них обрывались, упираясь в тёмные плиты или в плиты с хаотичными, «неправильными» созвездиями. Лишь одна — та, что шла от северо-восточного угла квадрата — вела к плите в двух шагах вперёд и чуть левее. Та плита слабо мерцала ровным золотистым светом. На ней было выложено не изображение планеты, а небольшое, но отчётливое созвездие — три яркие звезды в линию.

— Имихет, — прошептала Эвелин с облегчением. — Пояс Ориона. С ним связан Осирис, владыка Дуата. Это первый навигационный маяк на пути через ночную страну. Это и есть наш первый шаг.

— Я пойду первым, — твёрдо сказал Ардет. — Мои… воспоминания… могут подсказать ритм. И если я ошибусь, вы сможете меня вытащить.

— Нет, дружище, — Рик положил руку ему на плечо. — Мы идём вместе. Шаг в шаг. Если это дорога звёзд, то идти по ней лучше, глядя вперёд и вверх, а не под ноги. Я буду смотреть на тебя. Эви будет читать карту. Алекс — следить за светящимися следами. Джонатан… — он обернулся к шурину.

— Я буду громко возмущаться и обеспечивать звуковое сопровождение, — с натянутой улыбкой сказал Джонатан, но его глаза выдавали страх. Он украдкой посмотрел на ту самую плиту с «Красным Гором», которая теперь зияла чёрным провалом. — Только, ради всего святого, давайте без импровизаций.

Ардет кивнул. Он повернулся лицом к плите с Поясом Ориона, сделал глубокий вдох, словно набирая воздуха перед прыжком в воду, и шагнул с квадрата-«земли» на первую звезду пути.

Плита под его ногой не дрогнула. Вместо этого она издала мелодичный, вибрирующий звук, низкий и чистый, словно гигантская камертонная струна была затронута где-то в самой толще камня. Золотые линии созвездия на плитке вспыхнули ярче, наполнившись тёплым, живым светом. И в тот же миг от неё вперёд, словно по мановению волшебной палочки, потянулись три новых светящихся следа: один вправо, к плите с изображением скорпиона (созвездие Скорпиона), один прямо — к плите с иероглифом «лодка», и один — по диагонали, к плите с сияющим диском, окружённым змеёй-уреем (солнце, плывущее в ночи).

— Прямо, — сказала Эвелин, не отрывая глаз от потолка, где по Млечному Пути теперь плыла призрачная золотая барка. — Лодка Миллионов Лет. Путь Ра.

Они двинулись, ступая точно в следы Ардета, как по тонкому льду. С каждым верным шагом зал оживал ещё больше: звёзды на стенах начинали медленно пульсировать, а где-то вдалеке зазвучал едва уловимый хор — будто пели сами небесные сферы, древний гимн ночному солнцу.

Джонатан, идущий последним, не удержался и бросил взгляд через край тропы, на «тёмные» плиты. Там, в глубине чёрного мрамора, ему почудилось движение — будто тени каких-то существ скользили параллельно их пути, наблюдая. Он ускорил шаг.

Впереди путь раздвоился. Одна светящаяся дорожка вела к плите с изображением льва (созвездие Льва), другая — к плите с огромным глазом Уджат.

— Лев — это Тефнут, её гневная ипостась, — быстро соображала Эвелин. — Но здесь, в ночном пути, важнее Око — Око Ра, которое охраняет его в темноте. Оно же — левый глаз Гора, луна. Идём к глазу.

Они повернули. Когда Ардет ступил на плиту с Уджатом, глаз словно моргнул, и от него во все стороны брызнули лучи света, высвечивая на несколько мгновений всю сложную, запутанную сеть тропинок в зале. Они увидели, что находятся лишь в начале гигантской, сложной мандалы, в центре которой, далеко впереди, сияла одна особенно яркая, бело-голубая звезда — Сириус, Сотис, звезда Исиды.

— Туда, — указала Эвелин. — Финал пути. Звезда, возвещающая разлив Нила и возрождение.

Но чтобы до неё добраться, нужно было пройти через серию узких, извилистых участков, где светящаяся тропа была не шире ступни, а по сторонам зияли провалы в звёздную пустоту. Один неверный шаг — и…

— Мам, смотри! — Алекс остановился, указывая на плиту прямо перед Ардетом. Та светилась, но её рисунок был странным: не созвездие, а хаотичное нагромождение точек. — Это… неправильная звезда?

Ардет уже поднял ногу, чтобы шагнуть, но замер. Его лицо исказилось внезапной болью, будто от резкого воспоминания.

— Нет… это Апеп. Змей хаоса. Он лежит на пути солнечной барки, чтобы поглотить её. Наступать нельзя. Это ловушка-обманка. Она светится, чтобы заманить.

— Но тропа ведёт прямо на неё! — Рик посмотрел под ноги. Светящийся след действительно упирался в эту плиту.

— Значит, тропа… не единственный ориентир, — сказала Эвелин, вглядываясь. — Смотрите на потолок. Там барка Ра делает поворот, огибая тёмную, беззвёздную область. Нам нужно сделать то же самое. Обойти. Но куда? Направо — тёмная плита, налево — плита с иероглифом «сеть».

— Сеть, — уверенно сказал Ардет, открыв глаза. — Это сеть, которую боги набрасывают на Апепа, чтобы связать его. Она безопасна. Это обходной путь.

Он шагнул влево, на плиту без свечения, но с резным изображением сети. Плита приняла его вес. Ничего не произошло. Они, затаив дыхание, последовали за ним по одному, обходя «звезду»-ловушку.

Напряжение росло с каждым шагом. Воздух стал густым, наполненным запахом озона и древнего камня. Звёзды вокруг пылали уже не просто светом, а, казалось, излучали тихий жар. Они были на полпути, и цель — сияющий Сириус — казалась такой близкой. Но прямо перед ним путь преграждала последняя, самая сложная комбинация: семь плит, расположенных по кругу вокруг небольшой центральной платформы. Каждая плита светилась и была помечена символом одной из «неумирающих» звезд — тех, что никогда не заходят за горизонт. Но светились они не постоянно, а по очереди, в быстрой, сложной последовательности: Большая Медведица, Малая Медведица, Дракон, Цефей, Кассиопея, Лебедь, Лира. Загоралась одна — гасла предыдущая.

— Танец небесных стражей, — прошептала Эвелин. — Нужно поймать ритм и пройти по ним в правильном порядке, пока они горят. Если наступить на тёмную или не в той последовательности…

— Всё рухнет, — закончил Рик. — Понятно. Ардет, ты чувствуешь ритм?

Медджай закрыл глаза, прислушиваясь к тому самому далёкому хору сфер. Его пальцы слегка отбивали такт по бедру.

— Он есть. Но он… меняется. Как дыхание. Нужно угадать.

— Давайте по очереди, — предложил Алекс, неожиданно спокойно. — Я легче. Я быстро бегаю. Если что, меня проще будет вытащить.

— Нет уж, — Рик решительно потрепал его по волосам. — Мы прошли столько, чтобы все выбрались живыми. Вместе. Эви, каков порядок в мифах? Какое созвездие главное?

Эвелин сжала виски, лихорадочно вспоминая.

— Полярная звезда… в Малой Медведице. Она — ось мира. Но она не двигается. Вокруг неё вращаются все остальные. Значит… начать нужно с неё. А дальше… по ходу вращения небесной сферы. Большая Медведица указывает на неё… потом Дракон обвивает полюс… потом Цефей, Кассиопея… — Она говорила всё быстрее, следя за вспышками плит. — Да! Порядок — тот, в котором они загораются! Смотрите: Малая Медведица… вот! Теперь Большая… теперь Дракон! Это и есть путь!

— Пошёл! — Ардет не стал ждать. Как только зажглась плита с Малой Медведицей, он шагнул на неё, и, не останавливаясь, как по горящим углям, перепрыгнул на следующую, только-только вспыхнувшую — Большую Медведицу. Рик — следом, почти наступая ему на пятки. Эвелин подтолкнула Алекса вперёд, и мальчик ловко прыгнул, потом Джонатан, сдавленно ругаясь, и наконец — она сама.

Они не шли — они танцевали по вспыхивающим и гаснущим звёздам, подчиняясь древнему, беззвучному ритму вселенной. Казалось, сама Нут, богиня неба, наблюдает за ними, затаив дыхание.

И последний прыжок — с плиты Лебедя на центральную платформу, прямо перед сияющим Сириусом.

Как только Эвелин ступила на неё, весь зал взорвался тихим, ослепительным сиянием. Все звёзды, все созвездия вспыхнули в десять раз ярче, и свет сконцентрировался в поток, устремившийся к плите Сириуса. Та плита мягко опустилась, превратившись в первую ступеньку лестницы, ведущей вверх, в новое, скрытое до сих пор отверстие в стене.

Звёздный хор стих. Осталось лишь благоговейное, торжественное молчание и лёгкое эхо их тяжёлого дыхания.

— Мы… прошли, — выдохнул Джонатан, облокачиваясь на колени. — Дорогой звёзд.

Эвелин подняла голову к потолку, где медленно гасло великолепие. На мгновение ей показалось, что она видит улыбку — громадную, нежную и материнскую, сложенную из тысяч угасающих огней.

— Да, — прошептала она. — Мы прошли. И небо нас благословило.

Лестница манила во тьму следующего испытания. Но сейчас, на мгновение, они стояли в центре вселенной, чувствуя себя не просто искателями сокровищ, а частью чего-то вечного и огромного.

А в чёрной глубине «неправильных» плит тени наблюдателей медленно отступили, растворяясь, будто их никогда и не было.

Лестница из звёздного зала Нут обрывалась внезапно — последняя ступень и очередная дверь вели в новый зал. Воздух здесь был другим: тяжёлым, сухим, обжигающим горло при каждом вдохе. Пахло не древней пылью, как в предыдущих залах, а раскалённым металлом, озоном и чем-то ещё — едким, звериным, словно здесь заперли само дыхание пустыни в самый её жестокий полдень.

Свет кристаллов, которые зажглись при их появлении, был не ровным и успокаивающим, как у Нут, а тревожным, пульсирующим. Казалось, стены дышат этим багровым сиянием. Сами стены были сложены из огромных блоков красного песчаника, словно иссечённого временем и ветрами. Цвет камня колебался от ржавчины до запёкшейся крови, создавая гнетущее ощущение древней вражды и насилия. Но главным в зале был пол.

Огромное пространство (размером с добрую половину футбольного поля) было вымощено мозаикой, изображающей Сета в его боевой ипостаси. Бог хаоса и пустыни был представлен как великан с телом воина и головой фантастического существа — не то шакала, не то таинственного зверя «сет», с длинными прямоугольными ушами и раздвоенным хвостом. В одной руке он сжимал копьё, в другой — скипетр-уас. Глаза его на мозаике, казалось, следили за вошедшими.

По всему периметру зала, вдоль стен, рядами стояли статуи. Их были десятки — отлитые из тёмной бронзы, с неестественно блестящей поверхностью, словом отполированной бесчисленными прикосновениями... или никогда не знавшей пыли. Это были воины-гибриды — творения, которых мог породить только хаос Сета: тела людей, но головы пустынных тварей — соколов с оскаленными клювами, шакалов с горящими глазами, крокодилов, кобр. Каждый застыл в своей уникальной агрессивной позе. Они были вооружены всем арсеналом древнего мира: длинные копья с широкими наконечниками, бронзовые топоры, серповидные хепеши (кривые мечи, способные рубить и колоть одновременно), метательные палицы, луки со вложенными в тетиву стрелами.

На противоположной стороне зала, сквозь багровый полумрак, едва угадывалась массивная бронзовая дверь. Она была лишена украшений, если не считать одного: в самом её центре, на уровне груди, зияло углубление странной формы — не то звезда, не то стилизованная голова того самого зверя Сета.

— Не нравится мне это место, — тихо сказал Джонатан, невольно понижая голос. — Здесь даже тишина... злая.

— Это зал Сета, — отозвалась Эвелин, вглядываясь в мозаику под ногами. Её голос дрожал, но не от страха — от волнения исследователя, столкнувшегося с чем-то запретным. — Бога войны, хаоса, пустыни... убийцы Осириса. Всё, что мы видели до сих пор, было испытанием разума и духа. Это — испытание...

Она не договорила. Рик сделал шаг вперёд, чтобы лучше рассмотреть фигуры воинов.

И мир взорвался.

Шаг О’Коннелла эхом разнёсся под сводами зала. Но вместо того, чтобы затихнуть, звук умножился, усилился, отражаясь от стен и статуй с каким-то металлическим призвуком.

Кристаллы в стенах, до этого горевшие ровно, вспыхнули ярче, заливая зал пульсирующим, кроваво-красным светом. Казалось, сердце самого зала начало биться — глубоко, медленно, угрожающе.

Мозаика под их ногами... «потекла».

Изображение Сета пришло в движение: его фигура словно отделилась от пола, закружилась вихрем красок, перетекая в новые формы — сцены битв, падающие тела, разбитые колесницы. Всё это было иллюзией, магией, запечатлённой в камне тысячелетия назад, но от того не менее жуткой.

А потом появился гул.

Низкий, вибрирующий, он поднимался откуда-то из-под земли, заполняя пространство, проникая в кости, в самую кровь. Гул нарастал, превращаясь в рёв пустынной бури — ветер, способный содрать кожу с живого и превратить камни в пыль.

И в такт этому рёву статуи начали оживать.

Сначала это был едва заметный скрежет — металл скользил по металлу, вековая смазка уступила место воле древних чар. Ближайший воин — с головой сокола и хепешем в руке — дёрнулся, словно от удара током. Его голова медленно повернулась, и пустые глазницы на мгновение вспыхнули багровым светом кристаллов.

Потом зашевелился второй. Третий. Десятки металлических тел выходили из многовекового оцепенения.

— Назад! К лестнице! — заорал Рик, инстинктивно заслоняя собой жену и сына.

Но Ардет не двинулся.

Медджай стоял, широко расставив ноги, и смотрел на приближающуюся армию с выражением, которого никто из них раньше не видел. Это был не страх. Это было узнавание.

— Я помню их, — тихо, почти неслышно за гулом, произнёс он. — Я должен сразиться с ними.

В его глазах плескалась память тысячелетий. Он уже был здесь. Он знал это испытание.

— Ардет, какого чёрта?! — Рик схватил его за плечо, пытаясь оттащить. — Их сотни! Мы не...

— Мы не должны их победить, — оборвал его медджай, и в его голосе зазвучала сталь. — Мы должны пройти. К той двери. И я знаю дорогу.

Первая волна атаки была пробной — словно механизмы проверяли, достойны ли вторгшиеся их внимания. Три воина с копьями двинулись вперёд, их шаги были ещё скрипучими, неестественными, но с каждым движением становились всё плавнее.

Ардет рванулся им навстречу.

То, что произошло дальше, заворожило даже воинов Сета — на долю секунды они замерли, словно обрабатывая увиденное.

Медджай не бил вслепую. Он «танцевал». Его движения были текучими, как вода, и точными, как удар кобры. Первый воин опустил копьё — Ардет ушёл в сторону, пропуская остриё в миллиметре от груди, и ребром ладони ударил по запястью механизма. Скрежет металла — и копьё выпало из разжавшихся пальцев. Второй воин замахнулся топором — Ардет присел, пропуская лезвие над головой, и в прыжке каблуком сапога ударил в центр бронированной груди. Воин пошатнулся, но устоял.

— Смотрите! — крикнул он, не оборачиваясь. — Они атакуют волнами! Трое спереди, двое с флангов! У них есть шаблон!

Эвелин, прижавшаяся к стене вместе с Алексом и Джонатаном, лихорадочно записывала что-то в блокнот, но не слова — она зарисовывала движения, траектории, пытаясь вычислить логику боя.

— Рик! — закричала она. — Прикрой его справа! Там ещё двое заходят!

Рик, не раздумывая, рванул к другу. У него не было оружия, кроме собственных кулаков и многолетнего опыта уличных драк и армейских стычек. Он подхватил с пола оброненное первым воином копьё и, используя его как шест, отбил замах топора, предназначенный Ардету.

— Держись, брат! — выдохнул он.

— Джонатан! — крикнула Эвелин брату. — Нам нужно к двери! Пока они заняты, мы можем попытаться обойти по краю!

— Обойти? — Джонатан с ужасом смотрел на поле боя. — Там их десятки! Они нас разорвут!

— Не разорвут, — вдруг твёрдо сказал Алекс. Мальчик не отрывал взгляда от пола, от мозаики, которая всё ещё пульсировала кровавыми узорами. — Смотрите, папа и Ардет держат центр. Воины стягиваются туда. Края зала пустеют. Если мы пойдём прямо у стены, медленно и тихо...

— Ты хочешь, чтобы мы прокрались мимо армии оживших статуй? — нервно хихикнул Джонатан.

— А у тебя есть план лучше? — огрызнулась Эвелин. Она схватила сына за руку. — Идём. Очень тихо. Очень медленно.

Они двинулись вдоль левой стены, стараясь ступать бесшумно. Каждый шаг отдавался в висках стуком крови. Воины Сета были в нескольких метрах — их механические тела скрежетали, издавали низкие, вибрирующие звуки, но взгляды их были прикованы к центру зала, где Рик и Ардет вели свой отчаянный танец с хаосом.

Ардет тем временем, казалось, читал движения врагов, как ноты. Он перехватил упавший хепеш и теперь сражался с двумя мечниками одновременно.

— Топор! — крикнул О’Коннелл, отбивая очередной удар.

— Вижу! — Ардет крутанулся волчком, уходя от топора и одновременно подсекая ногу нападавшего. Механизм рухнул с лязгом, но тут же начал подниматься.

— Они бессмертны, — выдохнул Рик. — Мы их не остановим!

— Нам и не нужно, — ответил Ардет, отбрасывая ещё одного воина пинком. — Мы держим их, пока остальные не доберутся до двери. Сколько ещё?

Рик бросил взгляд вдоль стены. Эвелин с Алексом и Джонатан были уже на полпути, но двигались медленно — слишком медленно.

— Слишком далеко! Ещё минута! Может, две!

— Тогда дадим им две минуты, — Ардет усмехнулся, и в этой усмешке было что-то от самой пустыни — дикое, бесстрашное, бессмертное.

Вторая волна атаки оказалась мощнее. Теперь воины двигались вместе, как единый организм. Десять фигур окружили двух защитников, сжимая кольцо. Хепеши сверкали в багровом свете, топоры вздымались и опускались в чудовищном ритме.

Ардет получил удар по плечу — бронза пропорола кожу, но не задела кость. Рик отбил копьё, направленное ему в живот, но второе копьё чиркнуло по ребрам, оставляя кровавый след.

— Ардет! Медальон! — вдруг закричала Эвелин от стены. Она уже почти достигла двери и теперь рассматривала углубление в бронзе. — Форма медальона! Ключ! Рик, давай сюда!

О’Коннелл, отбивавшийся от трёх воинов одновременно, краем глаза увидел, как Эвелин отчаянно машет ему рукой. Он сунул руку за пазуху, где на кожаном шнурке висел тот самый медальон, что они нашли в ларце со свитком в самом начале пути — ещё до того, как спустились в подземелье пирамиды. Сколько раз за эти дни он открывал им двери! И всякий раз думал: ну надо же, простая безделушка, а сколько пользы.

— Лови! — заорал он, срывая шнурок с шеи и, не целясь, швырнул медальон в сторону воина пустыни. Медальон сверкнул в багровом свете, описывая дугу над полем боя.

Медджай поймал медальон на бегу, даже не замедляясь. В его сознании на мгновение вспыхнуло странное ощущение — этот предмет казался ему смутно знакомым, словно он уже держал его когда-то, в другой жизни. Но сейчас не было времени вслушиваться в голоса прошлого.

— Прорываемся! — крикнул он Рику. — Прикрой меня на три секунды!

О’Коннелл, забыв о боли, зарычал и бросился в самую гущу, работая копьём как дубиной, расшвыривая механических тварей в стороны. Это была ярость — дикая, иррациональная, но именно она сейчас была нужна. Хаос против хаоса.

Ардет рванул к двери.

Воины заметили его манёвр — трое отделились от основной группы и бросились наперерез. Но Ардет уже не останавливался. Он бежал, перекатывался, уходил от ударов, двигаясь с грацией, недоступной простому человеку. Прошлое воплощение вело его, вкладывая силу в каждое движение.

Последний прыжок — и он у двери. Рядом — Эвелин, Алекс, Джонатан. Рик, истекающий кровью, но всё ещё сражающийся в центре зала, окружённый десятками врагов.

— Рик! — закричала Эвелин.

— Открывай! — донёсся его хриплый голос. — Открывай, чёрт возьми!

Ардет прижал медальон к углублению в бронзовой двери. Металл идеально совпал с формой выемки — как и во всех предыдущих залах.

На мгновение мир замер. Багровый свет кристаллов сменился ослепительно-белым. Гул пустынной бури оборвался, сменившись абсолютной, звенящей тишиной.

Все воины Сета застыли.

Сотни механических тел, замерших в последнем движении — кто с занесённым топором, кто с выставленным копьём, кто в прыжке. И в центре этого металлического леса — Рик, тяжело дышащий, окровавленный, но живой.

Бронзовая дверь беззвучно открылась внутрь, приглашая в темноту следующего зала.

О’Коннелл, превозмогая боль, рванул к ним, лавируя между застывшими статуями. С каждым его шагом тишина становилась всё более хрупкой. Казалось, ещё мгновение — и механизмы вновь оживут.

Он влетел в дверной проём, и Эвелин тут же прижалась к нему, дрожа всем телом.

— Жив... жив...

— Жив, — выдохнул он, целуя её в макушку. — Благодаря этому безумцу, — он кивнул на Ардета.

— Держи. Это твоя ноша. — протягивая медальон обратно Ричарду.

Медджай стоял у входа, глядя на застывшее воинство. В его глазах больше не было воспоминаний — только спокойная усталость воина, выполнившего долг.

— Это был не я, — тихо сказал он. — Это был тот, кем я был. Он знал этот танец. Он заплатил за это знание своей смертью. Я просто... вспомнил.

За их спинами бронзовая дверь с глухим, окончательным звуком закрылась, отсекая зал Сета и его бессмертную армию от живых.

Впереди была тишина. Тишина иного рода — не злая, не агрессивная. Траурная. Торжественная. Тишина ожидания.

— Осирис, — прошептала миссис О’Коннелл, глядя в темноту нового зала. — Теперь мы идём к тебе.

* * *

Бронзовая дверь за спиной закрылась с окончательным, не допускающим возврата звуком. Гул зала Сета, лязг металла и крики остались по ту сторону, словно их никогда и не было.

В новом помещении царила абсолютная тишина. Такой тишины никто из них не слышал никогда в жизни — она не давила на уши, не вызывала головокружения, но проникала в самую душу, заставляя сердце биться медленнее, а дыхание — глубже. Казалось, само время здесь остановилось тысячи лет назад и ждало, когда его потревожат.

Свет был мягким, ровным, золотисто-зеленоватым — он лился откуда-то сверху, хотя потолка не было видно, теряясь в вышине. Воздух пах иначе, чем везде до сих пор: не пылью, не металлом, не древностью. Он пах кипарисом, миррой и влажной землёй после разлива Нила — запахом возрождения, плодородия, самой жизни, побеждающей смерть.

Стены зала были сложены из огромных блоков полированного чёрного камня — не базальта, а какого-то иного минерала, глубокого, как ночное небо, но с золотыми прожилками, мерцающими в мягком свете. На стенах не было росписей в привычном смысле — только вырезанные в камне иероглифы и рельефы, покрытые тончайшим слоем золота. Они изображали сцены из цикла Осириса: вот бог правит Египтом, мудрый и справедливый; вот коварный Сет заманивает его в ловушку; вот тело Осириса плывёт вниз по Нилу в роскошном саркофаге; вот Исида, превратившись в птицу, зачинает Гора над телом мужа; вот сам Осирис, запелёнатый в белые ткани мумии, восседает на троне загробного мира в окружении сорока двух судей.

Но главным в зале была стена напротив входа.

Она занимала всю противоположную сторону помещения — высокая, широкая, сложенная из того же чёрного камня, но без единого иероглифа или рисунка. Только в самом её центре, на уровне глаз, темнело едва заметное углубление вертикальной полосы — словно дверь, но без ручек, без швов, абсолютно монолитная.

А перед этой стеной, на полу, было главное испытание.

На полу, прямо по центру зала, был выложен большой квадрат из каменных плиток — ровно шестнадцать штук, образующих сетку четыре на четыре. Каждая плитка была размером примерно два на два фута, из тёмно-зелёного, почти чёрного камня с золотыми прожилками. На каждой — глубоко вырезанный и позолоченный символ или иероглиф.

Но квадрат был неполным. В правом нижнем углу зияла пустота — одна плитка отсутствовала, оставляя тёмный провал, в котором, если приглядеться, угадывалось углубление, куда можно было сдвинуть соседнюю плитку.

Эвелин, забыв обо всём на свете, опустилась на колени перед квадратом. Её пальцы дрожали — не от страха, а от исследовательского восторга.

— Это... это не просто головоломка, — прошептала она. — Это священный текст. Это Рен — Имя. Имя Осириса, разбитое на составляющие.

— Как "пятнашки"? — уточнил Алекс, подходя ближе. — Мы играли в такие. Нужно передвигать плитки, пока не сложится картинка.

— Не картинка, — поправила Эвелин. — Имя. Полное имя владыки загробного мира. В Древнем Египте верили: если знаешь истинное имя бога или человека — обретаешь власть над ним. Если имя забыто — существо перестаёт существовать. Осирис умер и воскрес, но его имя должно быть сохранено в вечности, иначе...

— Иначе он умрёт окончательно, — закончил Ардет. Он стоял чуть поодаль, прислонившись к стене. Бой в зале Сета истощил его, но глаза смотрели ясно и спокойно. — По легендам на загробном суде сорок два судьи. Сердце умершего кладут на весы. А напротив — перо Маат, богини истины. И Осирис наблюдает. Но чтобы он мог судить, его имя должно быть произнесено правильно. Полностью.

— И мы должны его собрать, — Эвелин обвела рукой квадрат. — Из этих фрагментов.

Они склонились над плитками, изучая каждый символ.

— Здесь не просто буквы, — медленно произнесла египтолог, водя пальцем над первой плиткой, но не касаясь её. — Это эпитеты, священные атрибуты, части мифа. Смотрите.

Она указала на ближайшую плитку в верхнем ряду — на ней был вырезан столб с четырьмя поперечными перекладинами наверху.

— Джед. Столб Осириса. Символ стабильности, прочности, вечности. Говорят, что сам столб был сделан из ствола дерева, которое выросло вокруг саркофага Осириса, скрыв его от Сета.

Рядом — плитка с изображением короны Атеф — высокого белого колпака с двумя страусовыми перьями по бокам.

— Корона Верхнего Египта, которую Осирис носит как владыка загробного мира. Перья символизируют истину и справедливость.

Дальше — анкх, крест с петлёй, ключ жизни.

— Знак вечной жизни. Осирис умер, но воскрес и дарует жизнь всем, кто пройдёт его суд.

— А это что? — мальчик указал на плитку с изображением снопа пшеницы, из которого прорастают зелёные побеги.

— Осирис — бог плодородия, — пояснила Эвелин. — Его тело, погребённое в землю, даёт всходы. Пшеница, прорастающая из мумии, — один из главных его символов. В храмах делали специальные "ложа Осириса" — ящики с землёй и зерном, которые проращивали во время мистерий.

Джонатан, пришедший в себя после страха в зале Сета, тоже заинтересовался.

— А это что за зверь? — он ткнул пальцем в плитку, где был изображён шакал, лежащий на символе "золото".

— Хентиаментиу, — с уважением произнесла Эвелин. — "Первый из западных". Так называли Осириса как владыку мёртвых. Запад — страна заходящего солнца, мир умерших. Шакал — проводник душ. Но здесь шакал именно лежит, охраняя вход в загробный мир, а не охотится. Это важно.

— А это? — Рик, всё ещё держась за пораненный бок, подошёл ближе и указал на плитку с изображением птицы Бенну — серой цапли с двумя перьями на голове.

— Бенну — феникс египтян, — ответила Эви. — Птица, которая возрождается из пепла и огня. Она тесно связана с Осирисом и ежедневным восходом солнца. Символ воскресения.

Она обвела взглядом весь квадрат.

— Здесь шестнадцать символов. Джед, Атеф, Анкх, сноп пшеницы, Хентиаментиу, Бенну, Уас — скипетр власти, глаз Уаджет — исцелённый глаз Гора, систр — священная погремушка Исиды, золотой сокол — сам Гор как мститель за отца, весы — символ суда, перо Маат — истина, воды Нила — источник жизни, ступени — лестница в небо, по которой душа поднимается к звёздам, овал с именем — картуш, в который заключали имя фараона, отождествляемого с Осирисом после смерти, и...

Она замолчала, уставившись на последнюю плитку — ту, что находилась в центре квадрата. На ней был изображён сам Осирис — сидящий на троне, в белых пеленах мумии, с зелёной кожей, с короной Атеф на голове и скипетрами в руках.

— Это... это он сам, — выдохнула Эвелин. — Центр всего. Всё вращается вокруг него. Все эти символы — части его сущности, его силы, его истории. И мы должны собрать их в правильном порядке, чтобы...

— Чтобы он открыл нам путь, — закончил Ардет.

— Но в каком порядке? — Джонатан потёр переносицу. — Это же не алфавит. Как понять, что за чем идёт?

— Иероглифы можно читать слева направо, справа налево, сверху вниз, — задумчиво произнесла Эвелин. — Но здесь речь не о чтении в обычном смысле. Это ритуальная последовательность. Скорее всего, порядок плиток должен отражать путь Осириса: от жизни — через смерть — к воскресению и вечному правлению.

— Как в мистериях, — тихо сказал Ардет. — Я помню... жрецы разыгрывали историю Осириса каждый год перед разливом. Сначала он жив и правит — потом его убивают — потом Исида ищет тело — потом Гор мстит — потом он воскресает и становится владыкой Дуата.

— Да! — Эвелин вскочила, глаза её горели. — Именно! Это не просто имя — это житие. Это судьба. И мы должны восстановить её правильно, как жрецы восстанавливали культ каждый год после засухи. Порядок из хаоса. Маат против Исфет.

Она начала быстро перебирать плитки взглядом, шевеля губами.

— Значит, начало должно быть здесь, в левом верхнем углу. Жизнь и правление. Какие символы это обозначают? Джед — стабильность правления. Уас — скипетр власти. Корона Атеф — символ царственности...

— А убийство? — спросил Алекс. — Как изобразить убийство?

Эвелин нахмурилась, оглядывая плитки. Потом указала на одну из них — ту, где был изображён разбитый сосуд, из которого вытекает вода.

— Возможно, это. Сосуд жизни разбит. Или вот — перевёрнутый анкх. В некоторых текстах так обозначали смерть. Но здесь его нет... Подожди.

Она заметила плитку, которую раньше пропустила — в углу квадрата была плитка с изображением ножа или кинжала, а рядом с ним — сломанный посох.

— Вот оно. Орудие убийства. И сломанная власть.

— А воскресение? — Рик, забыв о боли, тоже увлёкся.

— Бенну, — уверенно сказала Эвелин. — Птица Бенну. И сноп пшеницы, прорастающий из мёртвого тела. И... да, вот этот символ — солнце, восходящее между двух холмов — Ахет. Горизонт. Возрождение.

— И суд? — спросил Джонатан. — Весы? Перо?

— В самом центре, — кивнула Эвелин. — Суд — сердце всего. Именно там решается судьба души. А после суда — вечное правление. Осирис на троне. Это должно быть... в правом нижнем углу? Или в центре нижнего ряда? Как завершение.

Она замолчала, вглядываясь в расположение плиток.

— Но они же все перепутаны. Кто-то специально смешал их, чтобы проверить, помнят ли пришедшие священный порядок.

— Или чтобы не пустить тех, кто не знает, — мрачно добавил Ардет.

— Давайте попробуем, — решительно сказала Эвелин. — Алекс, ты хорошо видишь пространственные соотношения. Помоги мне определить последовательность.

Мальчик кивнул и присел рядом с матерью.

— Значит, так, — начала Эвелин. — Левый верхний угол — начало. Джед и Уас. Стабильность и власть. Их нужно поставить рядом. Потом...

Она задумалась, водя пальцем над пустотой в правом нижнем углу, куда можно было сдвигать плитки.

— Давай попробуем передвинуть эту, — Алекс указал на плитку с изображением снопа пшеницы, которая сейчас находилась в центре. — Если мы освободим место, можно будет начать выстраивать верхний ряд.

Рик и Джонатан, несмотря на усталость и раны, подошли ближе.

— Они тяжёлые? — спросил Ричард.

— Не знаю, — Эвелин осторожно нажала на плитку с Джедом. Та не шелохнулась. Тогда она попробовала сдвинуть её в сторону пустоты — и плитка с тихим, мелодичным звуком скользнула на новое место, оставляя за собой пустоту.

— Работает! — обрадовался Алекс.

— Как в настоящих пятнашках, — усмехнулся Джонатан. — Только каменные и, судя по весу, сотню фунтов каждая.

— Помогайте, — скомандовала Эви. — Рик, Джонатан, вы сильнее. Я буду говорить, куда двигать.

Началась медленная, кропотливая работа. Каждая плитка двигалась с трудом — даже Рику и Ардету приходилось прилагать усилия, чтобы сдвинуть многофунтовый камень. Но механизм, встроенный в пол тысячелетия назад, работал безупречно: плитки скользили по каким-то невидимым направляющим, никогда не застревая, никогда не уходя в сторону.

— Теперь эту... нет, не ту! Сначала нужно освободить место для короны...

— А куда девать птицу Бенну? Она сейчас мешает...

— Оставьте её пока внизу, она потом пригодится в ряду воскресения...

Минуты тянулись. Пот стекал по лицам, мышцы ныли от напряжения, но никто не жаловался. Это было не похоже на битву с воинами Сета — здесь не требовалось молниеносной реакции и ярости. Здесь требовались терпение, точность, знание.

И вдруг, когда очередная плитка встала на место, весь квадрат вспыхнул мягким золотым светом.

— О! — воскликнул Алекс. — Мы сделали правильно?

Но свет погас так же быстро, как зажёгся. Плитки остались на своих местах.

— Нет, — разочарованно сказала Эвелин. — Это была проверка. Мы поставили правильно часть порядка, и механизм подтвердил. Но ошиблись с каким-то символом.

Они отошли назад, рассматривая получившуюся композицию. Эвелин прикусила губу, лихорадочно соображая.

— Верхний ряд вроде правильный: Джед, Уас, Корона Атеф, и... нет, вот здесь ошибка. Четвёртый символ в верхнем ряду — разбитый сосуд. Но разбитый сосуд — это смерть. А смерть не может быть в ряду жизни. Она должна начинать второй ряд.

— То есть мы должны спустить смерть во второй ряд, а на её место в верхнем поставить... что?

Эвелин оглядела оставшиеся плитки.

— Жизнь и правление. Кроме Джеда, Уаса и Атеф, что ещё? Анкх? Но анкх — это вообще вечная жизнь, он скорее в конце. Золотой сокол? Но сокол — это Гор, он появляется после смерти отца. Значит... может, вода Нила? Осирис отождествлялся с разливом, с плодородием. Вода — источник жизни.

— Давай попробуем.

Они снова принялись за работу, передвигая тяжёлые плитки. На этот раз процесс пошёл быстрее — они уже поняли механику, знали, какие символы к какой группе относятся.

— Жизнь и правление — верхний ряд. Смерть — второй ряд. Поиски Исиды — третий ряд. Суд и воскресение — четвёртый. А Осирис на троне — в самом низу, по центру, как итог всего.

Когда последняя плитка встала на место — изображение Осириса на троне оказалось точно по центру нижнего ряда, окружённое символами вечного правления — весь квадрат взорвался светом.

Но на этот раз свет не погас. Он заструился по линиям между плитками, поднимаясь вверх, к стене. Золотое сияние текло, как вода, как сам Нил в час разлива, поднимаясь всё выше и выше, пока не достигло центра стены — той самой вертикальной линии, которая казалась дверью. Стена дрогнула.

Огромные каменные блоки, которые казались монолитными, пришли в движение. С глухим, величественным рокотом они начали раздвигаться в стороны — медленно, торжественно, словно сам Осирис давал разрешение войти.

За открывающимся проёмом открывался новый зал.

Что там было — пока невозможно было разглядеть. Тьма за стеной была густой, но не пугающей. Она ждала. Она обещала.

Эвелин, стоя на коленях перед квадратом, подняла голову. По её щекам текли слёзы — слёзы исследователя, прикоснувшегося к величайшей тайне.

— Мы собрали его имя, — прошептала она. — Мы восстановили порядок. Осирис... он впускает нас.

Рик помог ей подняться. Ардет, опираясь на стену, смотрел на открывшийся проход с выражением глубокого, векового спокойствия. Джонатан, впервые за долгое время, молчал, потрясённый величием момента. Алекс прижался к матери, чувствуя, что происходит нечто очень важное.

— Идём? — тихо спросил он.

— Идём, — ответила Эвелин, вытирая слёзы. — Идём дальше.

Они шагнули в проём, и тьма приняла их.

А за их спинами квадрат Осириса продолжал сиять мягким золотым светом — имя бога, восстановленное в вечности, готовое ждать следующего, кто придёт с чистым сердцем и знанием древних тайн.

После торжественной тишины зала Осириса новое помещение встречает их теплом. Не жарой, а именно уютным, домашним теплом, какого они не чувствовали с самого начала пути. Воздух здесь пахнет не пылью и древностью, а хлебом, молоком, ладаном и цветущим лотосом.

Свет мягкий, золотистый, льющийся отовсюду — от кристаллов в стенах, от самого камня, от потолка, расписанного звёздами и птицами.

Стены покрыты фресками, но не торжественными, как в зале Осириса, а живыми, тёплыми. Вот Исида кормит грудью младенца Гора. Вот она сидит у ткацкого станка. Вот собирает травы в болотах Хеммиса. Вот обнимает своего мужа Осириса после его воскресения. А вот — самая трогательная фреска: Исида, превратившаяся в соколицу, парит над телом мёртвого Осириса, и под её крыльями зарождается новая жизнь.

— Она зачала Гора уже после смерти мужа, — тихо говорит Эвелин. — Представляете? Она знала, что он мёртв, что тело его изувечено, но всё равно любила его. И своей любовью, своей магией вернула ему жизнь — пусть не в этом мире, но в загробном. И подарила ему сына.

— Сильная женщина, — с уважением говорит Рик.

В центре зала — не алтарь, не статуя, а небольшой бассейн из белого мрамора в форме восьмиконечной звезды. Вода в нём кристально чистая, но дна не видно — уходит в бесконечную глубину. Над бассейном, на тонких золотых цепочках, подвешены семь небольших зеркал — полированных металлических дисков, каждый размером с ладонь. Они висят на разной высоте, слегка покачиваясь от неощутимого движения воздуха.

А вокруг бассейна, на полу, выложены семь каменных плит с вырезанными на них символами: коршун, скорпион, крокодил, змея, сокол, кошка, ихневмон (египетский мангуст).

— Семь животных, — замечает Джонатан. — И семь зеркал. И бассейн. Опять семь? Мы что, в нумерологию попали?

— У Исиды было много воплощений, — задумчиво отвечает Эвелин, разглядывая плиты. — Коршун — её символ как матери, скорпионы защищали её в болотах, крокодил... не помню, чтобы Исида была связана с крокодилом. Змея — магия, сокол — Гор, кошка — Бастет, но Исиду редко изображали кошкой. Ихневмон — вообще странно, это животное связано с Ра, с солнечным культом...

— Может, это не её воплощения, — предполагает Алекс. — Может, это то, что она победила? Или защитила от них Гора?

— Умница, — Эвелин треплет сына по голове. — В мифах Исида с ребёнком скрывалась в болотах, и её охраняли семь скорпионов. А враги пытались убить Гора в образе разных животных — змей, крокодилов...

— И она их всех победила своей магией, — кивает О’Коннелл. — То есть эти семь животных — семь испытаний, через которые прошла Исида, защищая сына.

— А зеркала? — Ардет подходит ближе к бассейну, вглядываясь в отражения. Семь дисков висят над водой, и в каждом — своё отражение зала, своё искажение реальности.

Эвелин поднимает глаза к потолку. Там, среди росписей со звёздами, золотыми иероглифами выведен текст:

«Семь врагов подстерегали дитя моё в ночи.

Семь раз я смотрела в глаза смерти.

Семь раз я побеждала не силой, но сердцем.

Взгляни в глаза каждому и увидь —

кто из них был побеждён любовью,

кто — хитростью,

кто — жертвой,

а кто — магией.

Истинный путь откроется тому,

кто поймёт моё сердце».

— "Взгляни в глаза каждому", — повторяет Эвелин. — Но здесь нет животных, только их символы на полу. И зеркала над водой. Может...

Она подходит к первой плите — с изображением коршуна. Осторожно наступает на неё.

Плита мягко опускается на несколько сантиметров. Одно из зеркал над бассейном — самое высокое — перестаёт покачиваться и замирает, направляя отражённый свет точно на воду. В воде появляется образ: коршун, парящий над болотами, а под ним — женщина с младенцем на руках, прячущаяся в тростниках.

— Это Исида, — шепчет Алекс. — Она с Гором. Коршун... это она сама?

— В некоторых мифах Исида превращалась в коршуна, — кивает Эвелин. — Но здесь сказано "враги". Значит, коршун — не она. Коршун — тот, кто охотится на её ребёнка.

Картина в воде меняется: коршун пикирует на гнездо с птенцом, но женщина закрывает его своим телом, и коршун улетает ни с чем.

— Любовь, — тихо говорит Эвелин. — Она защитила сына любовью. Любовью, готовой на жертву.

Она сходит с плиты. Та возвращается в исходное положение. Зеркало снова начинает покачиваться.

— Нам нужно встать на каждую плиту по очереди, — догадывается Ричард. — И понять, чем именно Исида победила каждого врага.

— Но как мы узнаем? — Джонатан в недоумении. — Мы же не видели этих мифов!

— Увидим в воде, — уверенно говорит Алекс. — Каждое зеркало показывает свою историю. Надо просто смотреть и понимать.

Они начинают по очереди вставать на плиты, и над водой разворачиваются семь древних драм.

1. Коршун

Вода показывает коршуна, кружащего над гнездом. Исида прижимает к себе младенца Гора, закрывая его своим телом. Коршун пытается клюнуть её, но она не отступает. Хищник улетает, не в силах преодолеть эту живую стену материнства.

— Любовь, — записывает Эвелин в блокнот. — Коршун побеждён любовью.

2. Скорпион

Семеро скорпионов, данных Исиде для охраны, жалят женщину, которая отказала богине в приюте. Сын этой женщины умирает от яда. Исида, хоть и обижена, жалеет мать и призывает магию — произносит заклинание над ребёнком, и тот оживает.

— Магия, — говорит Эвелин. — Но не во вред, а во благо. Скорпион — это она сама? Нет, скорпионы — её защитники, а враг здесь — жестокость мира. Она победила её милосердием и магией.

3. Крокодил

В водах Нила крокодил подплывает к лодке, где Исида плывёт с младенцем. Она не убегает, не сражается — она заговаривает зверя, и крокодил замирает, превращаясь в камень. Потом, сжалившись, возвращает ему жизнь, но тот уплывает прочь, больше не пытаясь напасть.

— Хитрость, — решает Эвелин. — Она не убила, а обезвредила. Хитрость, а не сила.

4. Змея

Змея подползает к спящему младенцу. Исида не видит её — она собирает травы неподалёку. Но вдруг змея замирает, а потом разворачивается и уползает. В воде появляется образ той самой змеи, которую Исида слепила из праха и слюны Ра — той, что укусила верховного бога. Змея узнаёт в Исиде ту, кто сильнее, кто создала первую змею, и отступает.

— Магия, — говорит Эвелин. — Но другого рода. Не заклинание, а сама сущность. Исида — повелительница змей. Они чувствуют в ней хозяйку.

5. Сокол

Сокол пикирует на Гора, но вдруг замирает в воздухе, а потом садится на руку Исиды и позволяет себя погладить. Вода показывает: этот сокол — не простой, это посланец самого Ра, проверяющий, достойна ли Исида защищать сына. И она проходит проверку своей верностью и чистотой.

— Это не враг, — понимает Эвелин. — Это испытание. И она прошла его... чем? Терпением? Доверием?

— Любовью, — тихо говорит Ардет. — Сокол видел её любовь к сыну и признал её правоту.

6. Кошка

Кошка охотится на птиц в болотах, где прячется Исида. Но вместо того, чтобы спугнуть её, Исида делится с кошкой едой. Кошка уходит, но возвращается ночью — охранять сон младенца.

— Доброта, — улыбается Алекс. — Она поделилась, и кошка стала другом.

— Значит, доброта или дружба, — записывает Эвелин.

7. Ихневмон

Мангуст — зверёк, который охотится на змей и птиц. В мифологии он связан с солнечным культом, с Ра, с победой света над тьмой. Вода показывает: ихневмон подбирается к младенцу, но вдруг замирает, глядя в глаза Исиды. А в её глазах — не страх, не гнев, а мудрость. Мудрость матери, знающей, что мир полон опасностей, но верящей в защиту богов. Ихневмон кланяется и уходит.

— Мудрость, — шепчет Эвелин. — Последний враг побеждён мудростью.

Семь способов победы

Они отходят от бассейна и смотрят на свои записи:

Животное Способ победы

Коршун Любовь

Скорпион Милосердие и магия

Крокодил Хитрость

Змея Власть (сущность)

Сокол Верность

Кошка Доброта

Ихневмон Мудрость

— Семь качеств, — говорит Эвелин. — Семь сторон души Исиды. Но что дальше? Текст говорит: "Истинный путь откроется тому, кто поймёт моё сердце". Её сердце — это что? Какое из этих качеств главное?

— Все, — вдруг говорит Алекс. — Сердце Исиды — это не одно качество. Это всё вместе. Она любила, она была мудрой, она хитрила, она творила магию, она была доброй, она хранила верность, она имела власть. Всё это — она.

— Но как нам это показать? — Рик оглядывается. — Двери здесь нет. Только бассейн и зеркала.

Ардет, молчавший всё это время, подходит к бассейну и смотрит в воду.

— Вода — это Исида, — тихо говорит он. — Вода Нила, вода жизни, вода, которая поднимается и даёт плодородие. Зеркала — это её глаза. Семь глаз, семь способов видеть мир. Мы должны заглянуть в них все одновременно.

— Как? — не понимает Джонатан. — Мы не можем встать на все плиты разом!

— Можем, — Эвелин вдруг понимает. — Если мы встанем каждый на свою плиту. Нас пятеро, а плит семь. Две останутся пустыми. Но если мы выберем правильные...

— Какие правильные? — спрашивает Ричард.

— Те, которые отражают нас, — отвечает Эвелин. — Исида просит понять её сердце. Но чтобы понять её сердце, нужно понять своё. Каждый из нас должен встать на ту плиту, чей способ победы ближе ему самому.

— Я — воин, — сразу говорит Рик. — Я побеждаю силой, но иногда и хитростью. Крокодил — хитрость.

— Ты уверен? — сомневается Эвелин.

— Нет. Но попробовать надо.

— Я — писец, — тихо говорит Ардет. — В прошлой жизни и в этой. Моё оружие — знание. Мудрость. Я встану на ихневмона.

— Я... — Джонатан задумывается. — Я, наверное, доброта. Или милосердие. Я же всегда забочусь о семье, даже когда ворчу. Скорпион — милосердие и магия? Но магии во мне нет. Кошка — доброта. Я на кошку.

— Мама — любовь, — уверенно говорит Алекс. — Ты нас так любишь, что всегда защитишь, как Исида Гора. Коршун.

— А ты, сынок? — спрашивает Эвелин.

Алекс долго молчит. Потом подходит к плите со змеёй.

— Я не знаю, есть ли у меня власть. Но я чувствую... что могу понимать то, чего не понимают другие. Видеть то, чего не видят. Может, это и есть моя змея?

Они расходятся по плитам. Рик — на крокодила, Ардет — на ихневмона, Джонатан — на кошку, Эвелин — на коршуна, Алекс — на змею.

Плиты медленно опускаются.

Семь зеркал над бассейном перестают покачиваться. Семь лучей света — от каждого зеркала — сходятся в одной точке над водой. И в этой точке, в воздухе, начинает формироваться образ.

Сначала расплывчатый, потом всё чётче — женщина с младенцем на руках. Исида. Она смотрит на них с любовью и грустью. Губы её шевелятся, и в сознании каждого звучит голос — разный, но одинаково нежный:

— Вы поняли. Не умом — сердцем. Семью путями шла я, семью путями идёт каждая мать, каждый любящий. Вы достойны.

Образ тает. Вода в бассейне начинает светиться изнутри, и из глубины поднимается прозрачная лестница — ступенька за ступенькой, ведущая... в никуда. Но когда первая ступень достигает поверхности, на противоположной стене зала бесшумно открывается проход — тот, которого они не замечали раньше.

— Мы прошли, — выдыхает Эвелин. — Мы прошли испытание Исиды.

— Не сражаясь, — удивлённо говорит Рик. — Не решая головоломок. Просто... поняв.

— Просто став собой, — улыбается Алекс.

Они сходят с плит и направляются к открывшемуся проходу. А за спиной у них зеркала снова начинают тихо покачиваться, готовые встретить следующего искателя, который придёт сюда с открытым сердцем.

* * *

После тёплого, почти домашнего зала Исиды новое помещение встречает их абсолютной пустотой. Здесь нет ни фресок, ни статуй, ни алтарей, ни бассейнов. Только гладкий каменный пол из чёрного базальта, отполированный до зеркального блеска, и стены из такого же материала, отражающие свет единственного источника — огромного золотого диска, висящего под потолком и излучающего ровное, холодное сияние, похожее на лунный свет.

Воздух здесь чист и неподвижен. Тишина такая плотная, что кажется осязаемой. Каждый шаг отдаётся лёгким эхом, которое долго не затихает, словно сам зал не хочет отпускать звук.

— Жутковато, — тихо говорит Джонатан, и его шёпот звучит как крик в этой абсолютной тишине. — Как в библиотеке, где нельзя шуметь.

— Это зал Тота, — так же тихо отвечает Эвелин. — Бога мудрости, письма, счёта, времени. Хранителя всех знаний. Если Исида — сердце, то Тот — разум. Здесь не будет эмоций. Только холодный расчёт.

— И где же испытание? — Рик оглядывается по сторонам. — Головоломки? Ловушки? Ещё одна армия оживших статуй?

— Вряд ли, — качает головой Ардет. — Тот не воин. Его оружие — слово, число, знак. Испытание будет... умственным.

Они проходят в центр зала. И только тут замечают: в дальней стене, напротив входа, расположены три двери.

Они одинакового размера, из одного материала — тёмного дерева, инкрустированного золотом и слоновой костью. Никаких ручек, никаких замочных скважин. Только над каждой — три символа, выложенных золотом и светящихся мягким светом в полумраке.

Над левой дверью: ибис, палетка писца (дощечка с углублениями для красок и тростниковая палочка), лунный диск.

Над центральной: ибис, павиан, лунный диск.

Над правой: ибис, палетка писца, павиан.

— Три двери, — констатирует Ричард. — И на каждой — по три символа. Два повторяются на всех, один отличается.

— Ибис — везде, — считает Алекс.

— Значит, ибис — это точно Тот, — размышляет Эвелин. — Его священная птица. Тота всегда изображали с головой ибиса или в облике этой птицы.

— А павиан? — спрашивает Джонатан. — Тот же ещё и павиан?

— Да, — кивает Эвелин. — В некоторых текстах Тот предстаёт в образе павиана. Считалось, что павианы своими криками приветствуют восход солнца — так же, как писцы начинают день с молитвы и записи. Павиан — символ рассвета, начала, пробуждения.

— А палетка писца — это его главный атрибут, — добавляет Ардет. — Тот — изобретатель письменности, писец богов. Он записывает всё, что происходит в мире, и докладывает Ра.

— А лунный диск? — Алекс смотрит на левую и центральную двери, где есть этот символ. — Тот же ещё и бог луны?

— Одно из его главных воплощений, — подтверждает Эвелин. — Тот связан с луной, с измерением времени, с календарём. Луна умирает и возрождается каждую ночь — как знание, которое нужно постоянно обновлять. Лунный свет — это свет в темноте, свет знания во тьме невежества.

— То есть на каждой двери — три символа Тота, — подводит итог Рик. — Но один из символов на каждой двери — другой. И нам нужно выбрать правильную комбинацию.

— Именно, — кивает Эвелин. — Три двери. Три пути. Только один ведёт дальше. Остальные два...

Она не заканчивает фразу, но все понимают: в подземелье, где каждая ошибка могла стоить жизни, вряд ли ошибочные двери ведут в безопасные места.

Эвелин подходит ближе к дверям, вглядываясь в золотые знаки. Они не просто вырезаны — они светятся изнутри, пульсируя в такт с её дыханием, словно сам зал реагирует на присутствие живых.

— Тот — бог мудрости, — медленно говорит она. — Но мудрость бывает разной. Есть знание, записанное в книгах — это палетка писца. Есть знание, передаваемое устно, через ритуалы и традиции, через живое слово — это павиан, кричащий на заре. И есть знание, связанное со временем, с циклами, с тайнами неба и судьбы — это луна.

— И все они — части Тота, — замечает Ардет. — Но какая из комбинаций правильная?

— Может, нужно понять, что Тот считал главным? — предполагает мистер Карнахан. — Что для него важнее: запись, слово или время?

— Тот — бог равновесия, — задумчиво говорит Эвелин. — Он всегда рядом с Ра, он поддерживает Маат — мировой порядок. Для него всё важно. Но в разных ситуациях — разное.

Она трёт виски, пытаясь вспомнить всё, что знает о Тоте.

— В «Книге мёртвых» Тот записывает приговор на суде Осириса. Там важна палетка — запись. В мифе о споре Гора и Сета Тот выступает как советник, как голос разума — там важен павиан, живое слово. А в мифах о сотворении мира Тот связан с луной, с измерением времени, с разделением дня и ночи — там важна луна.

— То есть все три одинаково важны, — разочарованно говорит Джонатан. — Это нам не помогает.

— Подожди, — останавливает его Рик. — А может, дело не в том, что важнее, а в том, что есть что? Смотрите: на левой двери — ибис, палетка, луна. Письменное знание + небесное знание. На средней — ибис, павиан, луна. Устное знание + небесное знание. На правой — ибис, палетка, павиан. Письменное + устное. Без луны.

— И что?

— А то, что луна — это знание, которое приходит свыше, от богов. Откровение, тайна, судьба. А палетка и павиан — это знание земное: записанное людьми и переданное людьми. Может, правильная дверь — та, где есть и земное, и небесное?

— На двух дверях есть луна, — возражает Эвелин. — На левой и средней. Какая из них?

— А может, наоборот, — тихо говорит Ардет. — Может, Тот хочет, чтобы мы выбрали чисто человеческое знание? Без вмешательства богов. Чтобы доказать, что мы доверяем своему разуму, а не ждём откровений свыше.

— Тогда правая дверь, — быстро считает Алекс. — Ибис, палетка, павиан. Только земные символы.

Они стоят перед тремя дверями, и каждый чувствует тяжесть выбора. Тишина давит, холодный свет золотого диска под потолком кажется осуждающим.

— Мы можем рассуждать до бесконечности, — говорит Рик. — Но рано или поздно придётся выбрать.

— А если мы ошибёмся? — нервно спрашивает Джонатан. — Что тогда?

— Тогда узнаем, — философски пожимает плечами Ардет. — Тот не Сет. Он не убивает сразу. Он... разочаровывается. И оставляет в неведении навечно. Это страшнее смерти.

— Красиво сказал, утешил, — бурчит Джонатан, но отходит от центральной двери подальше.

Эвелин закрывает глаза, пытаясь собраться с мыслями. В её голове проносятся десятки прочитанных текстов, сотни иероглифов, тысячи страниц исследований. Где-то там, в этом море знаний, должен быть ответ.

— В Гермополе, — вдруг говорит она, открывая глаза. — В главном храме Тота была статуя бога в образе павиана. А перед статуей — каменная палетка с вырезанными на ней лунными фазами. Там были все три символа вместе.

— И что это значит? — не понимает Алекс.

— Это значит, что для Тота нет разделения, — объясняет Эвелин. — Письмо, устное слово, небесное знание — всё едино. Это три грани одного целого. Три ипостаси одной мудрости.

— Тогда почему дверей три? — спрашивает Рик. — Если всё едино, должна быть одна дверь со всеми тремя символами.

— Но такой двери нет, — разводит руками Джонатан. — Есть три, и на каждой чего-то не хватает.

— Чего-то не хватает, — задумчиво повторяет Алекс. Он смотрит на двери, потом на свои руки, потом снова на двери. — Мам, а что, если нам нужно не выбрать, а дополнить?

— Дополнить? Чем?

— Собой, — тихо говорит Ардет, и в его глазах вспыхивает понимание. — Мальчик прав. Тот дал нам три двери, на каждой — два из трёх его даров. Третий дар — в нас. В том, как мы смотрим, как думаем, как выбираем.

— Мы должны выбрать дверь, где недостаёт того дара, который есть у нас? — уточняет Рик.

— Или который нам нужнее всего, — кивает Ардет. — Тот испытывает не знание, а мудрость. Умение видеть целое там, где есть только часть.

Они снова смотрят на двери, но теперь по-другому. Каждый ищет не правильный ответ, а свой ответ.

— Мне нужна палетка, — вдруг говорит Эвелин. — Запись. Я учёный, я всю жизнь учусь по книгам, по надписям, по папирусам. Письменное знание — моя стихия. Но в последнее время я поняла, что без живого слова, без разговора, без обмена — знание мёртво. Мне нужен павиан.

Она смотрит на правую дверь — ту, где есть палетка и павиан, но нет луны.

— Луна — это тайна, — продолжает она. — То, что нельзя записать и нельзя сказать. То, что можно только почувствовать. Я всегда боялась этого — неясного, мистического, недоказуемого. Но здесь, в этом подземелье, я поняла: без тайны знание неполно. Может, именно луны мне и не хватает.

Она поворачивается к левой двери — ибис, палетка, луна.

— Здесь есть запись и тайна. Нет живого слова. Может, это мой путь? Признать, что я не всё могу объяснить, но продолжать записывать?

Рик подходит к ней и кладёт руку на плечо.

— Эви, ты не одна решаешь. Мы все вместе. Что бы ты ни выбрала, мы с тобой.

— Но выбрать должна я, — твёрдо говорит Эвелин. — Тот обращается к каждому лично. Я чувствую это.

Она долго стоит перед тремя дверями. Потом медленно идёт к центральной — той, где ибис, павиан и луна. Здесь есть живое слово и тайна, но нет записи.

— Письменное знание остаётся в книгах, — тихо говорит она. — Но мудрость — в живых. В том, что мы говорим друг другу, в том, что чувствуем, в том, что передаём детям. И в том, чего не можем объяснить — в тайне, в чуде, в вере. Я выбираю это.

Она кладёт руку на центральную дверь.

Дверь не открывается.

Но над ней, прямо в воздухе, начинают загораться золотые буквы — иероглифы, складывающиеся в слова:

«Мудрость не в выборе правильного пути, а в понимании, почему ты его выбрал. Ты выбрала сердцем, учёный. Этого довольно».

Буквы гаснут. И все три двери одновременно начинают открываться.

— Что за... — Джонатан отступает на шаг. — Они все открываются?

— Потому что правильной двери нет, — тихо говорит Ардет. — Есть только правильное намерение. Тот не требует угадать — он требует понять.

Три двери распахнуты настежь. За каждой — тьма, но тьма разная. За левой — чернильно-чёрная, густая, непроницаемая. За центральной — серая, туманная, колеблющаяся. За правой — тёмно-синяя, с редкими искрами, похожими на далёкие звёзды.

— И теперь куда? — спрашивает Рик.

— Туда, — уверенно говорит Эвелин, указывая на центральную дверь. — Ту, что я выбрала. Даже если все открыты, наш путь — тот, который мы выбрали.

Она первой шагает в серый туман. За ней — Алекс, Рик, Ардет. Джонатан на мгновение задерживается, оглядываясь на две другие двери, но потом пожимает плечами и идёт за семьёй.

Как только последний из них переступает порог, двери за спиной бесшумно закрываются. Туман рассеивается, и они видят перед собой...