Анна-детективъ (джен)

Эта история случилась так давно, что мир, кажется, безнадёжно убежал вперёд. Женщины в штанах и на велосипеде давно не вызывают массы ироничных вопросов горожан (дама на колёсиках?! Вы серьёзно?!), а то и гневной отповеди маман. Да и маман никто уже не назовёт на французский манер без всякой на то шутки. И тем не менее, нравы и люди определённо те же.

Только кроме борьбы с маньяками и убивцами реальными, Анне из провинциального городка Затонска в 1888 г. приходится бороться ещё и со стереотипами. О женщине и её месте. А с этим даже призраки во снах и наяву не подсобят... Ой, точно, призраки! Во многом и о них наша история... Точнее, о том, как их видение может осложнить жизнь юной барышне. Ну или сделать ту куда как интереснее и щекотливее. Ну-с, начнём.

* * *

Зыбкий, туманящийся воздух… Из которого внезапно выплывает... Это! Анна невольно задерживает дыхание, потому что в следующее мгновение её захватывает скорость. Какой русский не любит быстрой езды, да?! Чтоб голову кружило, а сердце пьянило... Вот и нашей героине оказалась не чужда.

Только вот вместо бодрой тройки вдаль её тянули... Верно! Хоть видение и расплывалось, но так оно и есть — её ноги. Они работали. Усиленно... Крутили педали! А перед самыми глазами, вместо поводьев кучера — смешной изогнутый железный руль... Это, воспоминает Миронова рисунок в газете, руль велосипеда — новомодная забава, покорившая Петербург... И не только. Дядюшка обещался не просто спустя 5 лет к ним с визитом пожаловать, но и привезти гостинец. Кажется, если Анна верно расшифровала намёки (справить брючный костюм!), то механизм, подобный этому, тот и привезёт.

Должно быть, уже завтра-послезавтра... Последняя весточка доходила о дне пути, но, зная дядюшку, мог и подзадержаться, познакомившись с какими-нибудь попутчиками любопытными. Анна его очень ждала! И, сказать по правде, была бы очень рада обнаружить, что обещанный презент — это именно велосипед! Но, право слово, откуда тот взялся в её сне, да ещё и на такой умопомрачительной скорости?!

Миронова ничегошеньки не понимала... Вот чересчур реалистичные сны — это да, это знакомо. Увы, до боли. Но на этот раз всё по-другому... Она же не будущее видит? Ну, этот велосипед, а? Ещё и с чудесным звоночком... Куда и зачем несётся, что ветер выбивает тонкие пряди из причёски?!

А вокруг... Остановись, мгновение, ты прекрасно... Вокруг с невероятной быстротой (как резвый галоп у лошадей) сменяется знакомый лесок и поле, на котором яркие цветы сияют, точно подмигивают... Заставляют обратить на себя внимание. Это вам не ромашка и жарок луговой — это нереалистические какие-то, словно из другого мира занесённые, розовато-фиолетовые. Чудные... Какой же селекционер такие вывел? Может, занялся разведением кто?! Но кому пришло бы в голову... У них тихая-мирная провинция — люди живут размеренно, стараясь особо не выделяться...

Туман снова наплывает, чувство свободы, окрылявшее её за рулём, постепенно уходит. Жаль... Анне очень жаль с ним расставаться. У неё замечательные родные, но порой их забота душит... А так приятно привольно нестись по неровной (вся в выбоинах от копыт и вымоин дождевых) дороге по знакомым просторам куда-то вдаль...

Теперь картины смешиваются, вращаются, словно волчок детский — только Миронова внутри этого волчка (в городах побольше есть и такое развлечение... Карусель называется — вот бы и Анне побывать однажды, а то сидит тут... Книжки читает да сны смотрит вот такие, яркие!), мешая осознавать происходящее: совершенно невозможно остановиться, подумать… В этом водовороте даже забывает, что это всё сон.

Что это всё нереальность, ведь видение захватывает её настолько, что Анна пугается, когда внезапно видит, как... Манекен, да, с глухим всплеском, поднимая тонну брызг, немыслимую для своей кукольной сути, падает с крутого обрыва в реку. Тут Миронову накрывает уже новым осознанием. В мозгу бьётся лишь одна мысль: «Это не кукла! Человек». Живой... Уже нет...

Более того, это девушка — платье соответствующее, положенное приличной барышне... Мёртвой барышне. Утопленница. Иначе бы плыла, боролась, а так — шляпа упала в сторону, кружась среди кувшинок, медленно начиная промокать... И тащит незнакомку равнодушно течением мрачно-серая река, унося все концы этого, Анна не сомневается, преступления в воду...

Тут она поднимает взгляд: туман снова стелется, но Миронова успевает заметить, как от обрыва удаляется человек — ничего конкретного, силуэт, не выделяющийся среди других благородных мужчин, а лица не разглядеть, словно скрыто, лишь аляповато, яркими пятнами выделяются массивная трость с круглым набалдашником да небольшой саквояж.

Картинка в калейдоскопе снова меняется, нить истории обрывается, оставляя в недоумении и страхе. Кто же эта несчастная, сама ли она, своей ли волей, подписала себе столь жёсткий приговор, или был злодей, судьёй и палачом себя возомнивший, задумавший и свершивший сие чудовищное преступление? А после удалившийся, довольный собой.

Вспышка, треск, как от пламени в очаге, когда полено нагревается и с треском лопается... И вот уже перед глазами совсем уж знакомые сызмальства стены, половицы стали ближе, Анна уже не наблюдательница... Она в прошлом, и хорошо помнит тот час, когда вместе со своей любимицей, куклой Соней, забавлялась, играя на старом пианино в гостиной, когда вдруг увидела, как в комнату входит… Нет-нет!

Её опять подбрасывает, точно мячик, и закидывает в следующую картину — снова тот, наблюдавший за гибелью барышни человек, и он входит… неужели в их дом?! Анна чуть не вскрикнула: как это может быть правдой... Она... Она его знает? Убийца вхож к ним? Убийца ли?! Что там случилось?!

И снова мир искажается, кружится... кружится, точно пурга лютой зимой, картинки мелькают всё быстрее и быстрее, куда там... Даже на велосипеде не угонишься. Пока всё не останавливается на воде... Вокруг тишина... мёртвая. И вот — идут пузыри и из мутной воды всплывает тело утопленницы... Миронова едва не кричит от вящего ужаса, глядя на её лицо... Ещё не распухшее и не утратившее красоты.

Это девушка юная, причём настолько на неё похожая, что кажется даже — глядит в отражение собственное, покачивающееся на водной глади... А потом наваждение спадает, и мёртвая женщина внезапно распахивает очи свои, небесно-голубые, неестественные и страшные.

Теперь Аня не может и кричать, даже если бы и захотела... Страх сковал всё тело, трудно даже дышать, будто в лёгких застряла вода... Сейчас забулькает. А та вперилась, сверлит взглядом своим немигающим, ярким, да и произносит затем шёпотом свистящим:

— Смерть неизбежна!

* * *

Вскрикнув (по счастью, коротко — только родных не хватало напугать), Аня открывает глаза (тоже голубые, но не столь яркие, как у мёртвой женщины) и лихорадочно осматривается — никаких рек, полей и лесов, она дома, в своей постели. Значит, это был дурной сон, всего лишь странный и страшный сон. Кошмар в лице её.

Давно такие не снились… Странные — да, страшные — нет. Редко, крайне. Да и раньше не доводилось саму себя видеть в столь пугающем образе. Потому как теперь отчего-то прошибает запоздалым признанием: утопленница была не просто похожа — она и была ею. От таких откровений начинает тошнить... Кажется даже, что ощущает привкус гиблого болота, хотя та речушка не была им, а сама Миронова не утонула... Невозможно утонуть в собственной спальне!

Однако грудь по-прежнему сжимает тяжестью какой-то, липкий пот струится по шее, ночная рубашка неприятно прилипает к телу, будто она и в самом деле купалась в ночи... Нет, это невозможно — проводит ладонью по волосам — сухие... Чуть заметно выдыхает.

А потом заполошно вскакивает, почти бежит к зеркалу: скорее, скорее — нужно убедиться, что это действительно просто ночной кошмар, что её глаза — это по-прежнему её глаза, а не эти, остановившиеся васильково-яркие... Смотрит на себя, но не видит, всё перекрывает впечатавшееся, точно на сами веки, оттиском типографским мертвенно-бледное лицо и... Да, слышится голос, в ушах застрявший. Страшный. Очень страшный шёпот. Лучше бы кричала, чем так выговаривала...

Трясёт едва заметно головой, отчего длинные непокорные кудри (совершенно естественные) качаются, точно живые... Нет уж, хватит, пора вставать и заниматься делом (может, помочь маменьке распорядиться, там же дядя Петя должен приехать!), может, хоть так удастся выбросить из головы пугающий образ. Медленно-медленно распахивает снова глаза — теперь в зеркале только Анна. И всё же не отличающееся лицемерностью отражение выказывает бледность, немногим уступающую утопленнице.

Но на этом сходство и оканчивалось: волосы растрёпаны со сна, а не струятся тяжёлым мокрым водопадом, глаза хоть и напуганные (зрачок сузился до точки), но явно живые, а не сверкающие мёртвой синевой. Немного подумав, прежде чем начать собираться навстречу делам (и дяде — хотелось бы верить — единственному человеку, кто способен её понять!), порывисто оглаживает нежное личико, стремясь почувствовать, убедиться окончательно, что живая, тёплая. Вода холодная... И мертвецы такие же. Барышня Миронова же, может, чуть и продрогла, вспотев, но это не могильный холод.

Потому и трёт, постепенно убеждаясь. Вот уже и мысли дельные пошли... Что надо бы немного бледность сбить, чтоб щёки зарумянились (можно и к румянам прибегнуть, но тогда точно заметят и заподозрят!) и маменька с папенькой ничего не заподозрили. Особенно — мама.

Папа, хоть и адвокат — а профессия эта требует въедливости, да иногда, весь в дела и заботы погруженный, не ведает даже, что изволит кушать. Может на середине трапезы зависнуть, на прибор, ко рту поднесённый, посмотреть удивлённо... Да, таков её папа.

А вот матушка — другое дело, настоящая хозяйка усадьбы. От её зоркого взгляда не ускользает ни злосчастная пылинка-соринка, пропущенная нерадивой горничной, ни микроскопическая зацепочка на платье, ни тем более болезненный вид единственной дочери.

Так что нельзя давать ни единого повода для беспокойства. Потом хлопот не оберёшься объяснять... Ещё и к кругу её чтения пристанут... А то бывали вопросы. Увы и ах. Нет, понапрасну лезть на рожон Миронова не желала. Да и, к тому же, что сон-то? Пустяк... Нет нужды беспокоиться. Это же всё глупости — так родители её, сколько себя помнит, убеждают, верно?!

Окончательно успокоившись, она немного пощипала себя за щёчки. Неприятно, но зато добилась того, что кожа оттенком стала как у пышущего здоровьем и прекрасным настроением человека... Ну почти. По крайней мере, на утопленницу уже точно не походила.

Наскоро причесавшись, приодевшись, Анна совсем развеяла этот морок и потому решила, что готова спуститься. Завтракая и невпопад кивая на вопросы матушки, она едва ли понимала, что и сама почти не осознаёт, что медленно пережёвывает... Сейчас всё её мысли вращались около туманящего разум сна, что лишь хлопьями какими-то, крупинками, сохранился в памяти. Может, это и к счастью: неожиданно раздавшийся из сеней знакомый голос заставил Миронову встряхнуться, чудом не пролив содержимое чашки на платье. Дядя Петя приехал.

Мама могла сколь угодно поджимать губы, а папа раздосадованно смотреть, но она-то была дико рада его приезду... Выбежала встречать, и тут её взгляд запнулся о то, что снова выбило воздух из груди, а запах болот стал сильнее... Велосипед. Он в самом деле привёз ей в подарок велосипед. Тот самый!

* * *

Примечательно, что и в городке уездном, Затонске, где и проживала наша героиня Аннушка, в то утро так же, как и во сне её, чудном, властвовал туман. И хотелось бы сказать, что явление это было редкое и взбудоражило весь небольшой провинциальный городок, но… Увы, жизнь текла обыденно и скучно. Никого капризами погоды не удивишь, а вот барышней на колёсиках — вполне, но это мы забегаем несколько вперёд.

Пока же горожане просыпались, завтракали (кто-то брал обещание с дяди немедля научить кататься, старательно прогоняя лезущие в голову мысли о дурном сне и его претворении в жизнь... Напротив, с большим рвением уламывая Петра Миронова), купцы открывали лавки, мальчишки-газетчики уже вовсю разбегались в разные стороны со свежим выпуском местной газеты, спеша побыстрее доставить получателям самые горячие новости.

Впрочем, в основном те были из разряда — у купца N. прошлой ночью разбили окно в витрине — одним словом, сплетни и перешёптывания местных кумушек. Отдельной строкой были выделены сообщения о рождении, бракосочетании, юбилеях... Но особенно привлекали внимания заключённые в чёрную рамку некрологи — этот номер не обошёлся без оных и без всяких утопленниц.

Так что зачинающееся утро с туманом или без, но обладало именно тем флёром обыденной действительности, какая и требовалась для города в глухой провинции, далёкого от шума и лоска никогда не спящей столицы. Что первой, что второй — вообще вопросы вызывало и само название городка.

Затонск... Не Задонск, то есть за рекой Дон, хотя тут имелась и своя, довольно полноводная речка... А именно Затонск. Наверное, отцы-основатели (Анна бы возмутилась, отчего не матери, но Мироновой тут нет) предвидели таким образом и сырость, и опасность наводнений, когда по весне паводком размывало не только посевы, но и близлежащие к речной долине дома... Такой вот он, Затонск. Тут и не только у впечатлительных барышень видения утопления появиться могут!

А пока же даже наличие тем знаменательным для героев утром (те пока о том и не догадывались, как это часто водится) плотного тумана не поменяло ровным счётом ничего в размеренной жизни Затонска. А вот въехавший и остановившийся напротив полицейского управления добротный, обитый тяжёлой зелёной тканью экипаж — вот это да, вызвало любопытствующие взгляды. Гости здесь останавливались не так часто... Да и, положа руку на сердце, не к городовым же за развлечениями ехать! Так что — прочухали мигом зеваки — грядут перемены... Может, сам Ревизор решил заехать.

«Давно пора» и «Сидели б в своём Петербурге» — читалось на по-разному вытянувшихся лицах. Впрочем, о столичности гостя они рассудили верно.

Потому как и одет был господин, выбравшийся из дилижанса, по последней, ещё не дошедшей до Затонска моде. Это был серьёзный человек в однозначно дорогом костюме. Не то чтобы молодой — скорее, ещё не старый, но уже получивший печать годов на чело в виде пары морщин, резко очертивших волевое лицо и посеребрённых висков, что лишь одни были заметны из-под утончённой шляпы.

Строгие черты лица (острые глаза внимательно прорезали окутавший мостовую туман), выдержанность одежды и внешности… Весь его облик говорил о благородном происхождении и солидном прошлом... В Затонск прибыл не столичный денди, а человек с военной выправкой. Несколько портили впечатление измождённый облик и печаль в серых глазах.

— Багаж доставьте в полицейское управление, пожалуйста, — уверенно произнёс незнакомец, обращаясь к кучеру, впрочем, достаточно вежливо, в очередной раз являя не только происхождение, но и манеры.

Свидетелей тому замечанию было немного... Всё-таки туман, господа и дамы, а ещё желающих праздно шататься около обители порядка было не так много. Но те, что были, хмыкнули. Умение не кичиться своим превосходством над теми, кто явно тебя ниже по социальной лестнице — это в определённых кругах дорогого стоит. Так, таинственный господин сразу произвёл впечатление, из которого начала складываться его репутация... Это в крупных городах он мог остаться незамеченным и затеряться в толпе подобных себе джентльменов, но в Затонске... Это будет тема дня, если не месяца.

Однако самого вновь прибывшего, вероятно, это волнует мало — проводив коротким взглядом отъезжающий экипаж (вход в жилое крыло был с обратной стороны здания, гостя же высадили у парадного... Впрочем, раз гость изволил разложиться в сём месте, вряд ли цель его визита праздное любопытство и сам он действительно гость, а не служащий), решительно входит в предусмотрительно распахнутую швейцаром дверь, оставляя за собой шепотки и пересуды. Главной темой которых было гадание о том, что же такое серьёзное привело этого волевого господина в столь ранний час в полицейское управление их маленького городка. И не значит ли, что в Затонске скоро будет новый полицмейстер?! Слухи, подобно волне грязной жижи, умели разбухать до безобразия и просачиваться во все щели... Даже если не имели ничего общего с действительностью. Как говаривали третьи... Ведь полицмейстер их ни в чём дурном замечен не был, чтоб отставлять его и менять аж на столичного вояку. Или нет? Город просыпался с куда большим воодушевлением... Тема для пересудов — это так волнительно!

* * *

Пока возмутитель спокойствия Затонска лишал этой самой категории управление, то уже привычная возмутительница местного спокойствия барышня Миронова ощущала себя вполне счастливой в родных пенатах... И променада по мостовой пока не обещалось! Так, утро Анны, начавшееся столь волнующе и смутно, с приездом дядюшки Петра определённо начало выправляться.

Как оказалось, тот не просто из столицы вернулся... Точнее, из столицы, но не их Империи. Пётр Миронов покорял Париж, но что-то пошло не так. То ли окончились средства, то ли дядюшка влип в какой-то скандал, но лица у адвокатской четы Мироновых кислые, будто кто-то налил им крестьянских щей вместо фуа-гра.

И лишь одна Анна счастлива видеть их блудного родственника, под мудрым руководством которого она поразительно легко осваивает велосипед... Ну, конечно, она ведь помнила, как это... Во сне Аня уже делала это. И нет, ей не страшно. Она помнит то летящее чувство и стремится повторить его... Ощутить ветер и свободу... И да — Миронова считает, что это лучший способ борьбы со страхами: посмеяться тем в лицо.

Оттого, смеясь и взвизгивая (от удовольствия и переполняющих чувств, а вовсе не от страха), упрямо, едва придерживаемая лишь бегущим следом дядей, колесит по газонам сада. Траве определённо несдобровать, вот уже и сейчас приминается, маман держится из последних сил, но молчит...

Потому что видит, насколько её дочь счастлива... У барыни Мироновой не поднимается язык разрушить это зыбкое счастье. Анна уже созрела, к ней уже сватаются... Очень скоро их прелестная птица упорхнёт из родного гнёздышка, и Мария Тимофеевна не может не думать об этом. Пусть будет счастлива и беззаботна, пока может... Если это не нарушит приличий! Поэтому газон — это невеликая жертва... Главное, чтоб Анне не вздумалось покинуть поместье... Но ведь, несмотря на свой довольно вздорный нрав, дочь только получила эту игрушку... Да и ротозей-искуситель новомодными механизмами Пётр только приехал... Она же захочет побыть с ним... Пообщаться? А потом можно что-то сделать с велосипедом... Уберечь репутацию... Когда та наиграется.

Барыня Миронова вздохнула, пряча это в маленькую фарфоровую чашечку. Анна — её единственная дочь... И ребёнок вообще. Она сделает всё, чтоб уберечь её. Ну а пока... Она будет неспешно чаёвничать со своей соседкой на террасе, возле которой нарезает круги в мужском брючном костюме Анна, и делать вид, что всё под контролем... Что столько юной и буйной энергии её лишь умиляет.

— Как же она выросла, похорошела! — улыбаясь светской отточенной улыбкой (это тоже оружие, одно из немногих, которым владеет благородная дама), проговорила Ульяна Громова. Это была статная женщина, наблюдавшая вместе с Марией Тимофеевной за всей этой немыслимой вознёй на лужайке, устроенной вызывавшим вопросы в приличном обществе дядей с племянницей, что пока была ещё очень юна и глупа, по мнению окружающих. В том числе и по мнению хозяйки соседнего с семейством Мироновых поместья.

Вообще-то, весь облик барыни Ульяны Тихоновны не вязался с подобными ободряющими словами (а вот улыбка вполне — колюще-режущая своей вежливостью и благозвучием!)... Она предстала стороннему наблюдателю прямо на террасе в чёрном вдовьем наряде, из которого выбивалось лишь одно яркое пятно: тёмно-бордовое перо, украшающее шляпку. Громова оказалась обладательницей вытянутого лица, что стало таковым не то по природе, не то из-за обрушившегося на неё горя.

Ульяна Тихоновна носила маски, как и любая благородная дама, что дожила до средних лет. Однако и сквозь тщательно припудренную маску светского радушия и благополучия проступал некий, заметный не только искушённым наблюдателям, но и многим другим надлом раненой души.

Вот и эта улыбка — часть маски и предписанной роли добрососедства, пусть и делает несколько мягче слегка ожесточённое лицо, но не красит, не греет. Как нельзя оживить камень, так и тут — губы могут изгибаться, но глазам не обмануть. А они погасли, как давно прогоревшая лучина.

Впрочем, Мария Тимофеевна давно играет по правилам этой игры, оттого благосклонно принимает это восклицание. Правдивое, несомненно, но с тайно заточенным смыслом «пора замуж, а не играть в бирюльки на колёсиках с чудаком дядей».

Они знакомы много лет, хорошо знают друг друга, и ни манеры, ни тон, ни какие-то скрытые смыслы не вызывают отторжения — просто потому, что это в их среде приемлемо. Не грубо сказано в лицо, а так, завинчено... И похвала, и предостережение. Впрочем, всё это барыня Миронова и так прекрасно знает.

Потому, вежливо улыбаясь гостье в ответ, не забывает и следить за всем, что происходит на полянке, чутко прислушиваясь и поглядывая таким образом, чтоб не переходить рамок приличия. Потому как откровенно сверлить взглядом — это моветон. Даже в её случае. Как бы ни была Марии Тимофеевне негожа компания единственной дочери на сегодня (а может, и на более длительный срок, ведь остановился-то Пётр у них, и когда покинет — не потрудился сообщить!), но это брат её мужа... Представитель благородного семейства, да. Имеющий некоторую... репутацию, да. Отличную от закреплённой адвокатской карьеры Виктора. Вот уж и правда, оба отпрыски одной семьи, а такие разные... И ведь передалась же некая бесноватинка, угораздило её Аннушку тоже...

Да, как же проще было переносить взбалмошность и некоторую скандальность деверя, пока тот ошивался в Париже и Петербурге... И как нелегко теперь скрывать тайные, впрочем, весьма неумело скрываемые опасения (слишком уж сильны были!), что Пётр окончательно испортит репутацию её дочери. Сейчас сватаются, правда, не те, что хотелось бы... И не те, на кого хоть каплю внимания обращала сама Анна. А они с мужем всё же хотели счастья для единственного отпрыска и наследницы. И вот явился этот франт и всё только осложняет! Эдак к ним и учитель земский посвататься не захочет... Неслыханное дело!

И так в городке всё барышню Миронову странной считают: вечно в книжках да своих заботах (в облаках! В облаках витает, щёлкая клювом — ноет материнское сердце, а счастье, как и красота, быстротечнее горной реки), с кавалерами не прогуливается…

Теперь же и вовсе, ну вы посмотрите только! Ради этой забавы опасной (а если свалится, а? Там довольно высоко — почти как на лошади, только седло далёкое от дамского — это так неприлично, ноги в разные стороны, фи!) и вовсе в брюки вырядилась. Причём сшили сей мужской костюм да по девичьим меркам загодя... Это она опосля узнала, как деверь осведомился, готов ли тот. Этот нахал её предупредил! Более того — какая-то портниха осмелилась заказ отшить...

Конечно, Мария Тимофеевна знает, что сейчас некоторые женщины (падшие и суфражистки — вопило её сознание, объединяя эти понятия в одно!) стали надевать и сей спорный предмет гардероба, но увольте, не в их же городке!

Здесь за веяниями прогресса (не всегда допустимые. Мода скоротечна, а устои долговечны. И честь девушке только раз даётся!) особо не гонятся, тихо и мирно живут… Без всяких лесипедов и отсутствия юбок!

И вот те, пожалуйста, брюки на её дочурке, что на выданье девица! Как у мальчишки какого… Отчего-то барыня Миронова даже и не удивлена, что первой это подхватила в Затонске именно она... В общем, не такая, как все, её Аннушка. А в их провинции это, увы, очень заметно и показательно. Нет, она, конечно, рада её счастью незамутнённому... Здесь и сейчас, но как бы не пришлось, потом жалеть горько! Нет, предрекать беду Миронова не спешила, просто, как могла, маскировала недовольство за чашкой остывшего напрочь чая.

Да, мечтала Мария Тимофеевна, чтобы доча избавилась поскорее от своих странностей, заневестилась бы, наконец, замуж давно пора бы… Но куда там, а? Только скандал в семействе получишь... И ведь не скроешь — слуги шепнут другим слугам, вот и вся округа знает... Нет, хорошо б сама Аннушка прозрела, умная же, не зря книги читает... Хотя кое-кто тоже читал много, а теперь на харчи и милость брата заявился... Рука против воли комкает под столиком платок. Нет, надо попробовать прощупать почву в разговоре с мужем... Выгонять родственника неприлично, но его дурное влияние ещё более страшно! А то вон как с Петром горемычным спелись:

— Дядюшка, ну как же здорово! — в голосе у Анны сплошной восторг. Детский такой, а ведь уже в пору своих деток воспитывать... Без намёка на какую-нибудь серьёзность, как заметила Мария Тимофеевна в очередном приступе раздражительности, — ты всегда что-нибудь придумываешь этакое!

И слепому понятно, почему так привязана к нему дочь — брат её мужа тоже со странностями. Может, и почище Аннушкиных. Это слышали все, кто в состоянии слышать... Ах и чего вернулся... Может, удастся уговорить Виктора дать тому денег — пусть едет обратно в Париж... Или, если он там персона нон-грата, то в Лондон! Будоражит местное чопорное общество, может, удастся сыскать роль проворного и чудного шута при чьём-нибудь влиятельном дворе. Мария невольно морщится, представляя, что будут говорить о Мироновых в таком случае, однако следующие слова Петра несколько гасят её раздражение... Может, тот не совсем пропащий и бесстыжий бездельник, а? И счастье племянницы для него не пустой звук, как и выгодная партия... Тогда, статься, удастся договориться и с ним лично. Её личных средств, пожалуй, хватит... Но это потом. Сейчас их точно друг от друга не оторвать. Пять лет не виделись.

— Совсем взрослая, — лукаво улыбаясь, обращается дядя к племяннице, не прекращая своего занятия по удержанию нервов барыни Мироновой и сидения велосипеда от падения. — Ну-ка, признайся, сколько сердец разбила?

— Веришь ли, — смеясь, отвечает дочь (всё ей хиханьки да хаханьки!), — ни одного!

Несмотря на этот ответ (честный, к сожалению!) Мария Тимофеевна чуточку успокаивается — быть может, и от Петра будет толк... И с уговорами дать денег и уехать можно повременить. Раз Анна ему доверяет, а тот хорошо к ней относится, надо убедить деверя, что девушке нужно обретать женское счастье! Глядишь, такими разговорами и совместными усилиями и удастся им заронить в эту чудесную кудрявую головку мысли о чём-то кроме книг и прогулок. Можно, конечно, и о прогулках, но с юношами из подходящих по статусу и положению семей! Вот так и металась сегодня барыня Миронова, давая шанс и такому остолопу, как Пётр... Ну а что? Её дочь особо не слушает, а это расположение нужно использовать... Тут все средства хороши. Пусть забавляются, если это будет сопровождаться такими разговорами — это будет меньшее зло.

— И Пётр Иванович изменился, — произносит меж тем Ульяна, возвращаясь к столу и отвлекая на себя внимание. Соседка подходила к краю перил, чтоб лучше разглядеть парочку. И очень зря, что ей это удаётся — так бы Мария Тимофеевна вовремя успела бы понять, что затевается очередная шалость. Не факт бы, что сумела остановить, но это не застало б её врасплох. Уж больно хитро перешёптываются дядя с племянницей, поглядывая на чаёвничающих дам.

— Да, соскучилась она по нему, — отвечает немного не в тему Мария, пытаясь уложить в голове вспыхнувшее было волнение. Она пока не понимает отчего, хотя её глаза заметили, но разум ещё не связал всё воедино.

— Давненько он у вас не был, — как бы между делом замечает собеседница, та ещё змея, как и многие в высшем обществе, — лет пять?

— Кажется, — Миронова окидывает внимательным взглядом подругу-соседку, кажется, её чувства к Петру не прошли… Странная штука — жизнь! Эти двое совсем не пара — различные настолько, что и представить сложно. Ульяна Тихоновна — чопорная дама, но за этой маской скрыты бесенята... Интересно... Интересный скандал может выйти, если та решит действовать! — Даже и не упомню, столько времени прошло… — ложь, которой Мария Тимофеевна придаёт незначительности фигуре деверя... И тому, что она пристально следит за его влиянием на дочь, отмеряя письма и визиты.

— И что же, не нашёл себе спутницу в Париже? — подтверждает её догадки соседка. Что ж, учитывая, что Пётр к ним, кажется, надолго пожаловал... Вряд ли та сможет сдержаться. Наблюдать за этим будет любопытно. Может, Затонск хоть так на время позабудет о её дочери, с другой стороны, это всё равно бросит тень на семью. Сложно... Очень сложно!

Спрашивает Ульяна Тихоновна с равнодушным, даже немного скучающим видом, но Мария ясно понимает, что всё это не более, чем притворство. Не особо искусное, надо признать.

— Ну, думаю, в спутницах у него недостатков не было, — барыне Мироновой немного жаль Громову, но лучше уж прояснить моменты, всё-таки деверь — это часть семьи. И скандалы с соседями им не нужны, — но жены не нашлось.

Может быть, это послужит хорошим предостережением — связываться с Петром себе дороже. Женитьба в его планы вряд ли входила... Хотя, возможно, если бы чаяния Громовой сбылись, у самой Марии сейчас было бы на одну головную боль меньше. У той есть средства, и она, хоть и вдова, достойного положения. Только вот захочет ли этот упрямец остепениться? Она сомневалась... А раз так — это скандал, который им всем ни к чему.

— И, между нами говоря, — добавляет всё же, стараясь закрепить эффект: пусть знает, на кого глаз положила, — он приехал сюда совершенно без средств. Так что теперь моему Витеньке придётся и брата содержать.

И Миронова совершенно искренне негодующе качает головой: опять лишние расходы, лишние хлопоты. С Петром всегда так — всех перебаламутит, брат потом за него отдувается. Хорошо, что адвокат, уважаемый человек... Но тень нехорошая получается, к сожалению.

К сожалению, предостережение отскочило от ушей Ульяны Тихоновны, как лекция о поиске выгодного жениха у Анны... Потому что та выдаёт каким-то совершенно мечтательным, мурлыкающим тоном:

— А возраст, признаться, его только красит.

— Баламут! — не могла уже сдерживать негодования Мария Тимофеевна, ну почему все так очарованы этим несносным типом, а, скажите на милость?! Неужели, в самом деле, колдун он, как говаривали... А кстати, это идея, да! Ульяна ведь ходит в церковь... В душе вновь волной поднимается некое подобие злости, но она торжествующее объявляет, не заботясь, что пускает, возможно, новую волну слухов... Шило, как и Петра, долго не утаишь, лучше самим выразить пренебрежение. — Представляешь, объявил себя каким-то спиритом!

— Это который с духами разговаривает? — в голосе Громовой прозвучало искреннее удивление и непонятное для Мироновой волнение. Неужели этим она только подстегнула интерес?!

Марии Тимофеевне оставалось лишь кивнуть, приличия требовали ответа — а что тут ещё скажешь-то? И потянулась за пирожным. Фигуре повредит, но она лопнет, если сейчас же не заест это недовольство...

О, если бы она только знала, какой разговор ведут сейчас её дочь с вышеупомянутым Петром Ивановичем… Возможно, она бы сочла необходимым вмешаться и пресечь на корню любые выходки такого рода… Совершенно не факт, что у неё б это вышло, но Миронова хотя бы себя так не терзала.

* * *

— Дядя, вот ты завтра идёшь к Кулешовым на спиритический сеанс, — Анна аж раскраснелась вся, то ли от долгого упражнения на велосипеде (а ноги-то устают! Дамы её возраста и положения лишены физической работы и иных нагрузок, кроме неспешных прогулок), то ли от волнения, охватившего всю душу. Ведь это же может быть ответом на все её вопросы. Спиритизм! Только он и способен объяснить её странные сны, и да, полно врать себе, не только сны...

В самом деле, все мысли и чувства её занимало лишь одно сейчас, и, едва дождавшись утвердительного кивка дядюшки, барышня продолжила, торопливо выпалив просьбу, подкреплённую умоляющим взором горящих глаз (и нет — это не низко... Хоть Анна и знала, что дядя Петя никогда не умел отказывать ей... Не с таким выражением!):

— А можно мне с тобой?

К счастью, Пётр Иванович был весьма расположен (или очарован этими прекрасными голубыми очами юной, жадно внимающей его рассказами и занятиями девой... В отличие от иных родичей!) и как никто иной понимал свою племянницу, потому, ничуть не колеблясь, утвердительно и энергично закивал головой:

— Конечно, конечно… Но как на это отреагирует твоя маман?

Естественно, он не мог не знать об отношении к нему Марии Тимофеевны. Даже не догадываться, а точно осознавать. И к нему, и к его новому увлечению (привезённому из самого Парижа, да!) — сам Миронов называл это новым признанием себя, но где-то в глубине души понимал, что это всего лишь новомодная приблуда, имеющая успех у впечатлительных дам. К ним, к сожалению, его невестка не относилась.

— Ой, — легко отмахнулась Аннушка, однако Пётр отчего-то и не думал сомневаться в способностях племянницы... Та бойкая и упрямая, а эти сочетания сносили любую преграду, даже такую, как Мария. — Уж с ней я разберусь!

Так и было решено, и, к счастью, матушка Анны не слышала сего чудесного диалога, а значит, не могла подготовить веские доводы, дабы отговорить своенравную дочь ввязываться в сомнительные мероприятия. А значит, предвкушающе чесались у Ани пятки, вечером ей, возможно, приоткроется дверца в новый чудный мир... Или отпадёт одна из граней старого. Ну не прекрасно ли, а? Может, и со снами всё прояснится... Должно же быть какое-то трактование у всего этого.

* * *

В данный же момент дражайшую маман Анны занимало совсем другое — та не смогла не заострить внимание на сказанное Ульяной Тихоновной с некоей долей ревности: «Похоже, они нашли друг друга». Бедняжка Громова, кажется, сама не своя от всколыхнувшихся старых чувств... Мария Тимофеевна же, прикинув, чем всё это обернётся для их семьи (а вдруг соседка будет оговаривать Анну, чтоб уязвить... Она ведь — да-да — ревнует... А нет ничего страшнее, чем ревнивая женщина!), пришла в полнейшее уже смятение чувств, воскликнув:

— Да уж! Ещё и механизм этот! Нет, ну сколько можно!

Красивое лицо её закрыла тень волнения, лишь усилившаяся, когда Анна, проехав мимо террасы с приветственным возгласом, устремилась... Да-да, глаза не подводили барыню — к выезду из усадьбы.

— Аня, нет! — госпожа Миронова даже вскочила, стремясь удержать дочь (а что она может — обогнать железного коня и встать наперерез?!), легко разгадав её намерения. — Не в город! — только и могла, что кричать... Догонять, если даже отбросить в сторону приличия и наличие рядом удивлённо охнувшей Громовой, она б не сумела.

Но поздно — дочь уже лихо выкатила за ворота и практически сразу же скрылась из вида. И не скажешь, что проклятый только её этому научил... Будто родилась в седле... Фу, какие пошлости!

— Нет, ну это немыслимо, — всплеснула руками Миронова, пытаясь возобновить самообладание.

— Всё, землетрясение в Затонске, — с небольшой усмешкой произнесла Ульяна Тихоновна... Эта лисица и не пыталась скрыть торжества! — Теперь разговоров на неделю! — впрочем, Громова не знала, что сплетникам будет чем занять себя, окромя барышни на колёсиках.

— Это невозможный ребёнок! — в сердцах отреагировала мать, забывая, в общем-то, все свои былые мысли, о том, что пора бы уже и своих детей иметь и вообще... Доведёт она её. Ох, доведёт. Что ж, если Мироновой-старшей надлежит в скором времени стать призраком, то она сделает всё, чтоб измучить этого спирита Петра... Назвался коль так, то полезай в кузов... Впрочем, это было продиктовано злостью. Мария Тимофеевна намеревалась жить долго и увидеть внуков, которых у этой завистливой и несчастной барыни Громовой точно не предвидится... Это её несколько успокоило, и Миронова с вежливой улыбкой распорядилась принести ещё чаю.

* * *

Аннушка (или одновременно отрада и горюшко мамино) меж тем бойко, хоть и несколько неуверенно — велосипед временами вилял то вправо, то влево, но она приноровилась, и правда, практика во сне помогла... В общем, выехала из задворок поместья да на самые центральные улицы свернула, чувствуя себя свободной птицей, впервые взлетевшей. Потому что — да — это был фурор, как выразился б дядюшка.

Она была вовсе не глупа и прекрасно понимала, что «механизмой» и мальчуковым нарядом шокирует здешних, точно мух в желе застывших обитателей, но желание взять от жизни все доступные радости (тем более этим самым она манифестировала, что не такая, как все, попробуйте, подойдите, господа сватальщики, коль не боитесь! Ведь замуж Анне не хотелось вот ни капельки! По крайней мере, не в обозримом будущем, понимаете ли!) пересиливало внутреннее смущение.

Поездка захватила её — ещё лучше, чем во сне. А взгляды и шепотки только подзуживали любопытство... До такой степени увлеклась, что чуть было не наехала на высокого, стройного человека строгой наружности в строгом же чёрном костюме. Сдавленно извинившись, чуть не упав, барышня Миронова вместо того, чтоб улететь подальше от конфуза, во все глаза уставилась на незнакомца. И ахнула... Ей показалось, что именно этого мужчину она видела в нынешнем сне — тот человек в чёрном, с тростью и саквояжем! Кто же он такой? И точно ли тот самый? Неужели убивец? И что он будет делать в их доме? Неужто придёт убить её? Или Анна зря наговаривает... Нет, но это точно... Невозможное возможно. Она предвидела! И велосипед, и господина с тростью... Может, хоть духи смогут это объяснить?!

Незнакомец, впрочем, не спешил с ней знакомиться или требовать более детальных извинений (хорошо — не расправы, давешний сон на миг обрушился удавкой), да и вообще — хоть как-то представляться. Лишь головой покачал укоризненно, да и скрылся в толпе, неловко потирая левое плечо. Не самый плохой вариант, но Миронову не удовлетворил... Она не боялась (ну, самую малость), её, наоборот, чрезвычайно влёк этот образ.

Но Анне ничего не оставалось делать, кроме как подобрать свой велосипед и продолжить путь — променад по всем крупным улицам, да. Так велосипед у неё точно не изымут, потому как это будет лишено смысла — все и без того в курсе... Неожиданно для себя, она улыбнулась… В памяти легко воскресло лицо господина с тростью. Нет, не бывает же таких волевых привлекательных лиц у безжалостных дамских убийц?! Или как раз такие и бывают... Втираются доверчивым дурёхам в доверие, а затем на нежной шее пара сильных рук и... Нет, она не стала домысливать. Не хочет думать плохо про, да, Аня не будет врать, понравившегося ей господина.

Ведь при этом столкновении снова… На неё нахлынуло странное чувство. Потому что ей казалось, будто только что произошло что-то такое… Судьбоносное. Только на сей раз подтекст не понравился Мироновой, она едва удержалась, чтоб не фыркнуть самым непристойным образом, подставив тем самым стоявшую невдалеке лошадь... Но ведь повод серьёзный!

Помнится, так во французских романах, которые ей случалось почитывать от скуки, пока не завезли чтиво полезней, описывалась встреча с тем самым. Фи, даже формулировка — ужас ужасный... Однако Аннушка была твёрдо уверена, что это не её случай — она же не влюбилась с первого взгляда в этого, видимо, приезжего — раньше здесь не видела, а ведь была внимательна, вопреки замечаниям маман... Не всегда витала в облаках же!

Поэтому, да, знала и Затонск, и его обитателей весьма и весьма хорошо. Да и вообще, не хочет она найти того самого. Пусть этим другие барышни тешатся. У неё и поважнее дела есть, выяснить, например, чего от неё надо призракам... Можно ли тем помочь — и что вообще там... Здесь не до любви и прочих земных глупостей. Там-то вечность, она всяк важнее, да?!

Впрочем, чувство, что не в последний раз видит загадочного незнакомца, не покинуло её до конца велопрогулки.

* * *

В полицейской управе Затонска было всё как обычно: сновали по делам городовые и дознаватели, немногочисленные посетители, коих нелёгкая привела в это учреждение (добровольно в сие местечко дураков не было захаживать), тосковали, ожидая вызова на лавочке... Где-то в тёмном уголочке (прям в парадной, да) молодой дознаватель (усы и бороду едва-едва смог отпустить для солидности, но моложавые бесенята выдавали его с потрохами!) вёл чуть ли не первый свой допрос (который, учитывая специфику города, мог стать и последним — преступления тут свершались не то чтобы часто, а большого количества работничков Фемиды не требовалось... И ежели оплошает, то, значит, место с радостью займёт другой молодой и дерзкий), а дежурный скучающе моргал, пытаясь не задремать на посту.

И каждый день — одна и та же канитель... Понаприходят — молодые и с горящими очами, но погодите, дайте им пару месяцев — пообвыкнут... Очи погаснут, энтузиазм схлынет, тогда-то и добро пожаловать, м-да, на службу. Та нелегка и трудна, подчас так скучна, что хочется соорудить виселицу для пробегающего мимо таракана... Но лучше добрая скука, чем дурная заваруха с мертвяками. Или хуже того — с бунтом каким у крестьян... У них тут таких дел отродясь не бывало, но соседи порой пугали байками... Или не байками. Дежурный лениво прищурился...

Впрочем, он вынужденно оживился, когда в двери вошёл (по своей воле, да! Может, ограбили? Только приехал и сразу такое! М-да...) статный господин в отличном костюме. Сразу видно — важный человек, ещё и начальство какое, возможно… Хм, не расстроен. Значит, местное жульё не рискнуло поживиться. Тогда с чем пожаловал... Не ревизор ли?! Что-то в груди ёкнуло и заставило его вытянуться, невольно оправляя вмятинку на белом мундире.

— Чем могу служить? — угодливо протянул дежурный, сбиваясь в своих догадках.

— Доложите полицмейстеру, что прибыл Штольман, — властно велел пришедший осматриваясь. Что ж, это самое «Штольман» ни о чём не говорило служивому... Только подтверждало, что нездешних краёв птица да дополняло, что из обрусевших немцев. И, немедля, он направился к начальству... В приёмной всё равно оставался Коробейников, да и кто рискнёт чинить безобразие в управлении. А он, стало быть, сейчас узнает по глазам полицмейстера — ждал тот этого господина или же нет. Всё какое-никакое, а развлечение.

* * *

Штольман, а именно так звали прибывшего сегодня утром в Затонск господина (имевшего неосторожность едва не попасть под колёса Анны), принялся изучать обстановку без всякого стеснения. Цепкий взгляд его моментально привлёк тот самый молоденький кудрявенький дознаватель, явно отрастивший усы для солидности. Кругловатое лицо его было полно внимания и предельной заинтересованности к предмету разговора с, очевидно, свидетелем какого-то преступления, простоватым на вид парнем, лет двадцати. Однако опытный взгляд тут же перевёл под знак вопроса статус допрашиваемого...

— Не понимаю, — горячился тем временем юнец-дознаватель, вызывая скрытую улыбку у вновь прибывшего, — откуда в людях эта жажда взять то, что им не принадлежит… — Действительно, откуда, да? Ох и юнец... А как же зависть, жажда обладать тем, чего по статусу не положено, а честным путём добыть слишком трудно? Скоро ты нюхнёшь пороху — усы дыбом встанут. — Ладно, значит... Он выбежал из дверей, и наутёк?

Штольман, аккуратно пристроив саквояж (с собой он взял только самые ценные вещи, остальной багаж без раздумий доверил кучеру) на подоконник, с ещё большим интересом взглянул на раздухарившегося дознавателя. Когда так горят делом — это похвально. Опыта, видать, совсем нет. Но стремление и желание видны и очевидны. Пожалуй, из вот этого кадра может и получиться что-то. Если он сам за него возьмётся, разумеется. Это заставило гостя задуматься.

— Да, побежал, — бормотал опрашиваемый, отчаянно ёрзая на стуле — значит, совесть нечиста. Интересно, как скоро это поймёт юнец?! — А я смотрю, дверь-то взломана. А тут люди бегут, городовой…

— Ага… Особые приметы никакие не запомнили? — ну, малой будто бы прям по книжке шпарит. Старательный — подготовку какую-никакую явно не проспал, как многие его одногодки. Ну или книжки некоторые читал, да, если с подготовкой в этой провинции беда. Ответов вот не ждёт, правда, что не есть хорошо — в их деле очень важно уметь слушать и слышать, даже если человек несёт откровенную брехню, логически сопоставляя данные… Эта брехня часто к истине и приводит, если постараться и грамотно нажать. Теряется несколько кудрявый, не понимает, как вопросом правду, нужную ему, так вывернуть…

— А ты, стало быть, мимо шёл? — вероятно, опрос шёл уже по какому-то неизвестному недавно подключившемуся случайному наблюдателю по счёту кругу, раз и дознаватель, и, ладно, пусть будет — свидетель вымотались, а продвинуться не продвинулись.

Допрашиваемому, видать, особо надоело вот это кружение по кругу, пятки, нервно подрагивающие, ярко желали смыться... Не дожидаясь вопросов даже, сбивчиво рассказывал и рассказывал свою правду. Или версию произошедшего. Нервничает — конечно, можно списать на саму обстановку, но…

Штольман всё-таки не выдержал, весьма невежливо вклинившись в процесс допроса, хоть и был тут пока лицом без статуса, всё же вкрадчиво, без всяких экивоков, поинтересовался:

— А что же это подозреваемый через дверь на улицу-то выбежал? Разве не мог он в окно выскочить да огородами уйти? — самое очевидное ведь спросил... Учись слушать, кудрявый ты малец! Зачем скрываться через парадный вход, если уйти задами безопаснее для жулья?

На него с испугом — у допрашиваемого (попался!), и с возмущением — от дознавателя (да-да, задел гордость профессиональную... А ведь надо учиться лучше, а то пока, считай, и не отросла), уставились две пары глаз.

— Какие ж там огороды… — неуверенно пробормотал парень, а затем выдал и вовсе фееричное, что уже и заставило, наконец, молодого человека прокрутить мозги в нужную сторону, а не только кудри, разошедшиеся от гнева. — Окна в стену выходят… Тупик…

— Тупик? — пробормотал парнишка-дознаватель. — Ты же только что говорил, что в дом не заходил. Откуда же знаешь про тупик? — с удвоенной энергией насел на совсем уж перепугавшегося молодца. Как зверьё чует кровь, так и он сейчас почувствовал, что с этой, пусть и смутившей его своей бестактностью помощью, но прижал-таки... Не свидетеля, а самого что ни на есть подозреваемого!

— Так известно, тупик там, — старательно отводя глаза, заоправдывался доходяга, впрочем, он уже посыпался... Осталось немного... Но сможет ли юнец это провернуть?

— Я бы советовал вам, — Штольман привык доводить всё до конца, а лжесвидетеля надобно уж дожимать было, пока растерян и не выстроил новую линию поведения. Хотя… По растерянному лицу похоже, что до такого не докумекает. Но рисковать не стоит — дознаватель-то тоже юн и неопытен. Надо помочь... коллеге научиться, — осмотреть ближайшие кусты, где сей господин наверняка и сбросил украденное.

— А ты там был, господин хороший? — опомнился наконец подозреваемый, нагло впиваясь нехорошим взглядом в Штольмана, а затем, обращаясь уже к дознавателю, резко и самоуверенно спросил:

— Это кто? Чё это он? — всё же жулик не так плох... Раскусил раздражение, которое вызывал тот, и воспользовался этим. Но было поздно — кудрявый и сам всё понял.

— Сударь, я вас попрошу не вмешиваться, — вежливо, но всё равно повышенным тоном отозвался дознаватель. Его разъярило, что, вообще-то, именно он здесь должен быть главным действующим лицом, а ещё раздосадовало, что сам он до такого не додумался...

— Вы продолжайте, продолжайте, — Штольман поспешил успокоить парня: так, мол, и так, никто ваше дело из-под носа не уводит, просто помощь молодому коллеге.

Именно это указание, однако, и разъярило окончательно молодого человека, аж усы затрепетали, право дело — и Штольман его понимал: первое дело, уверенности и так ноль целых, так тут ещё и какие-то непонятные господа встревают. Вон он, красавец, аж вскочил, бедолага, лицом запылав:

— Я разберусь без ваших указаний, — вскричал, а ведь в этом что-то было... Малец либо не разбирается в чинах, одежде и выдержке — и тогда он будущий плохой следователь, или же не чинит разбора меж господами, и ко всем относится одинаково, дерзок и... Да, пожалуй, дерзок он в любом случае, и это Штольману нравилось. Надоели, знаете ли, подобострастные лизоблюды... В глаза одно, за спиной — иное... Лучше уж такое, неприкрытое и кудрявое возмущение. — Не нарушайте порядок! — Ну надо же!

Он как раз раздумывал, что б ответить, когда в этот момент очень вовремя вернулся дежурный, сообщив:

— Господин полицмейстер просят вас!

Штольман, которому, в общем-то, здесь делать было больше нечего — темпераментный дознаватель, если не дурак — а такое впечатление он вовсе не производил, намотает на ус его подсказки и вывернет в правильное русло, уверенно прошествовал в указанном направлении. И ведь верно рассчитал, потому как расслышал, уже входя в кабинет:

— С тобой, голубчик, разговор теперь будет особый.

И если правильно понял характер молоденького сотрудника, то тот после его ухода к начальнику что-то да попытается разузнать о невольном помощнике. Благо, что дежурный, судя по масленому лицу, расплывшемуся при виде Штольмана, любопытство своё отчасти удовлетворил.

* * *

И точно — не успел Коробейников отправить своего подозреваемого в каталажку (и отправить городового проверять кусты — очевидно же, ну!), как тут же эта кипучая деятельная натура понеслась к вновь считавшему мух на потолке дежурному:

— Это что за птица? — нетерпеливо стал выспрашивать.

— Какой-то чин из Петербурга, — важно поделился знаниями коллега, довольным тем, что ему известно то, что другим пока нет. — Недавно прибыл.

— Инспектор? — дознаватель походил немного по комнате, остановившись у ограждения, нетерпеливо забарабанил по нему пальцами. Возможные проблемы от собственной порывистости начали немного пугать Коробейникова... Он слишком долго к этому шёл, чтобы сейчас вылететь из-за этой несдержанности. Ну не дурак ли, а?!

— Похоже на то, — кивнул согласно дежурный, которому не удалось разузнать слишком много. Кроме того, что начальство в курсе и попросило скорее пригласить его столичного гостя. Но вывод напрашивался...

* * *

Тем временем сыгравший роль злого рока и обличающей руки правосудия в судьбе Затонского ворюги Штольман неспешно, постукивая по перилам палочкой, добрался до обозначенного кабинета...

— Штольман Яков Платонович, надворный советник, — представился, обращаясь к стоявшему к нему спиной у окна, заложившего руки за спину, полицмейстера. Формировать личное впечатление по его поводу было рано. Яков предпочитал не делать поспешных выводов, но то, как его встретили... Уже говорило о том, что о несчастье, приведшем его в их... провинцию, тому известно. Что ж, лучше так, честно, чем игры в приятельство. — Имею честь представиться, по случаю прибытия на новое место службы.

— Добро пожаловать, Яков Платонович, — напоказ добродушно загудело начальство, разворачиваясь, — С каких-таких радостей столичного сыщика перевели в нашу глушь? — экий Артюхин затейник... Неужто думает, что Штольман сам поведает ему со всеми подробностями свою незамысловатую историю о взлёте и падении? Что ж, сыграем по его правилам.

— Знаете, всегда мечтал служить в провинции, — горько усмехнулся Штольман.

— А у меня об этом иные сведения, — прищурился полицмейстер. Таить не стал, что ж, тогда есть возможность сработаться. С прямыми людьми работать приятнее, хоть те и не всегда обрушивают на тебя приятные вещи. Впрочем, жизнь вообще не килограмм изюма.

— Ну что ж, если вам всё об этом известно. Отрицать не буду, — да, Яков Платонович и в самом деле не видел смысла скрывать. Да и серьёзным прегрешением-то его проступок назвать сложно… Слишком много обстоятельств в этом непростом деле. Но это стоило ему блестящей карьеры... Впрочем, что проку изводить себя напрасными сожалениями теперь, когда ничего не исправишь? В провинции тоже живут люди, которые нуждаются в его профессиональной помощи. Если он не так много мог в столице, то здесь... Открываются новые перспективы. Может, удастся наладить обучение местных ребят — тогда и вовсе его «не ссылка» будет благом. Для всех, кроме самого Штольмана.

— Да уж, известно, — прошествовав к столу и усаживаясь, спокойно проговорил начальник, внимательно наблюдая за ним. Впрочем, Яков был не из тех, кого тот мог смутить. — У меня, знаете ли, свои источники… — не договорил тот, и, возможно, именно потому, что видел его выдержанную реакцию, внезапно сменил риторику: — Но ведь не убили никого, — это было любопытно наблюдать, как Иван Кузьмич Артюхин, убавил показную грозность и раздосадованность «подарком» свыше, будто сам себя продолжал убеждать, невольно становясь похожим на добродушного дедушку, ласково журящего проказника-внука: — и не политический. А мне это вот главное, чтоб не за политику, — доверительно как-то прибавил.

Штольман едва заметно выдохнул. Уж с чем-чем, а лезть в тот омут он намерен не был... Ни тогда в столице, когда возможность была, ни теперь, выражать свою досаду на понижение столь мерзким способом. Здесь Артюхин может быть спокоен. Однако тот по-прежнему вёл с ним односторонний разговор, дослушать до конца который и решил Яков. Кажется, это называется, субординация — невесело припомнил он понятие.

— Я, разумеется, ознакомился с вашим послужным списком, — а полицмейстер-то ему уже нравится: кратко, по делу говорит. И добиваться увлекательного (нет) рассказа не стал. Возможно, они очень даже сработаются — снова подумалось Штольману. И он едва заметно кивнул, выказывая заинтересованность в дальнейшем разговоре.

— Впечатляет, — уважительно протянул, а потом уже горше прибавил, — тесно у нас вам будет: чиновник по особым поручениям сыскного отделения департамента полиции и вдруг провинциальный сыщик… — Полицмейстер помолчал после перечисления знаковых (и общеизвестных!) мест биографии Якова и продолжил, словно бы стремясь поддержать, ободрить, что ли, заинтриговать: — Хотя, знаете ли, у нас тоже бывают случаи заковыристые… Без дела не останетесь!

«Ну да, ну да, искать, например, похищенного поросёнка иль козу» — скептически пронеслось в мозге Штольмана. Впрочем, для кого-то тут данная скотина — единственный кормилец, так что... Привыкаем раскрывать маленькие, но важные для простых людей дела. Вслух же он, раз уж Артюхин изволил выжидательно на него посмотреть, сказал совершенно другое:

— Надеюсь оправдать ожидания… — но не успел он договорить, как его перебили:

— И давайте без чинов, — полицмейстер встал, давая понять, что аудиенция окончена, — просто Иван Кузьмич. — Вот так и без всяких превосходительств...

Пожимая протянутую руку, Яков отстранённо думал, что, видимо, с новым начальством проблем не будет, как показалось было в начале... Видимо, Артюхин тоже к нему присматривался и испытывал, и остался удовлетворён. Тем лучше, да. Даже оказавшись в немилости при дворе, желательно было в ссылке обустроиться с комфортом.

Артюхин ещё и обрадовал его напоследок: кабинет-то, оказывается, тот, в котором происходил весь их недолгий разговор не начальника, а ему и выделен. Добротный ведь довольно. Это было приятно — провинциальным сыщикам, как поименовал его Иван Кузьмич, своих кабинетов не полагалось, но, очевидно, добытые полицмейстером сведения сильно его воодушевили и порадовали. Впрочем, это было ожидаемо — в определённых кругах он получил и признание, и известность. Так что Артюхин не прогадал, делая на него ставку, как на рабочую лошадку с выдающимся интеллектом, и — что для того важнее всего — не политическую...

— Занимайте, осваивайтесь, — уже выходя, добродушно добавил Иван Кузьмич, после чего несколько замер в дверях, бросая через плечо: — и подберите себе помощника — у нас есть несколько опытных сыскарей.

— Благодарю, — Яков был намерен использовать предоставленную возможность. Он ведь хотел учить... И лишние руки-ноги (о голове пока рано) не помешают. Вот и решил воспользоваться, сразу вспомнив о молоденьком пареньке, дознавателе. Обычно Штольман не ошибался, а парнишка его зацепил, толк явно будет… А ежели не будет — можно и переиграть, ведь так? А пока надо было брать, вот и осведомился: — а я могу поговорить с молодым человеком, который сейчас в приёмной?

— С Коробейниковым? — казалось, ничего не могло удивить господина полицмейстера больше, чем странные вкусы на помощников у столичного сыщика. — Так он простой дознаватель, без году неделя у нас…

— Всё же, если вы не против, — настаивал Яков Платонович, который эту, скорее без дня неделю и сам видел, но тем лучше. Переучивать не придётся.

— Как вам будет угодно, — Иван Кузьмич разве что не пожал плечами. Однако, видимо, списал всё на столичные странности приезжего сыскаря. И это на руку — такое лёгкое решение дел... Жизнь постепенно начала поворачиваться к Штольману лицом, а не филейной частью!

Но не успел Яков толком порассуждать, как Коробейников (несколько стеснённый, очевидно, тем, что нагрубил своему новому начальству — впрочем, с ним этот момент они успеют прояснить потом) просачивается в кабинет, почти одновременно с двумя городовыми, притащившими объёмный дорожный сундук — кучер всё-таки его не обжулил. Да уж, и с этим теперь придётся разбираться. Ну, с багажом, но потом-потом... Обжитьё обождёт.

А пока надо разобраться со стоявшим перед ним ещё почти мальчишкой (несмотря на усы — нервно закрутил он их, что ли?!), детально описывающим свою биографию. Надо сказать — достаточно богатая и непростая. Видно было, что не родился с серебряной ложечкой... Выбиваться в люди Антону Коробейникову приходилось самому — без особой протекции.

Ну не было у того влиятельных родственников... Так, происхождения хватило на гимназию — учёбу в ней, конечно же, а не на преподавание... После чего помотало Антона от письмоводителя на почте и билетного кассира до службы секретарём какого-то купца Хомутова (может, шишка местная), в любом случае прислуживать пареньку с его-то характером, видимо, пришлось не по нутру. Предпоследнее место работы — управление пожарной части — уже ближе к полиции, что тоже совершенно не факт, что заякорит этого господина, который нигде не задерживался дольше пяти месяцев!

Иного это б насторожило и побудило взять другого помощника, но не Штольмана. Ведь это косвенно подтверждало предположения о том, что молодой человек был не лишён амбиций, вот и пребывал в алчущем поиске и стремлении научиться жить, разобраться с собой. Найти своё место, призвание — а это похвально. Правда, несколько плохо, что тот не заканчивал спецучилище, значит, допрос и впрямь вёл «по книжке», которую раздобыл, чтобы помочь себе в профессии... Но да — мороки меньше с переучиванием — вновь напомнил себе Яков Платонович.

К тому же был у него и важный плюс — местный, много где пообтиравшийся, значит, город знал и знал людей, что и подтвердил сам Коробейников. Это было весьма полезно лично для Штольмана, потому как незнание контингента и топографии могло обернуться ему дорогой монетой... А то и вовсе жизнью, обещал же Артюхин интересные случаи. Где интерес — там и опасность.

Пусть немного и беспокоит его факт этих быстрых смен профессий, но Антон горячо уверяет, что чувствует призвание служить букве закона. И, кажется, даже не лжёт... Может, и впрямь тот этой дорогой в обход и притопал куда надо... Встретил кого нужно!

Стремление к справедливости в принципе чувствовалось, может, в иных местах службы оно и мешало. В общем, Яков Платонович понимает, что нашёл своего человека. И да, пусть молодой и неопытный — это лучше матёрого волка с погасшей искрой в глазах. А то и вовсе не честного на мохнатую лапу.

Разобравшись с этим, действительно неотложным делом-знакомством (а смущение своё Коробейников пусть сам учится... перебарывает! Так Яков и решил, да — полезно будет), Штольман сразу же и привлекает своего новоявленного помощничка к разборке багажа.

Тот, впрочем, совсем не против загладить вину, а заодно полюбопытствовать. Однако они почти не успевают окопаться в саквояже — успели вытащить только тяжёлый короб с фотоаппаратом и принадлежностями к нему, на что Антон уважительно присвистнул. Тут же с восторгом выдав, с каким благоговением он смотрит на эту дорогую вещь (наука шагнула вперёд — уже не неприлично дорогую, да, Коробейников, можешь подержать без опаски). Вообще, хороший парень — в глазах-то огонь горит, всё хочет знать, всё уметь… Как сам он. Приятно, знаете ли, слыть для кого-то примером.

Вот, пока они об аппарате-то новомодном болтали, их и прервали самым неожиданным образом: ворвавшийся в кабинет городовой принёс тревожную весть о свершившемся преступлении — убийстве. Вот тебе и тихий городок, или это Яков Платоныч виноват... Приехал, и сразу нате — мертвяк, расследуйте... И никакой вам скуки, м-да... Лучше б свиньи да козы пропадали.

Пришлось сразу же, побросав всё, отправляться на место — конь, запряжённый в повозку, был довольно проворным, но он бы предпочёл ехать ещё быстрее... Подгонять, впрочем, служебного кучера он не стал. Тот и сам, видно было, старался угодить новому начальнику.

Так что, да, от разбора ценностей оторвали, однако Штольман и его помощник не досадовали — всяко интереснее было с реальным делом поработать, чем пыль протирать да разбирать вещи.

* * *

На месте, конечно же, толпа народа (значит, уже скоро о Якове узнают все, что ж, не хотел он, чтоб при таких обстоятельствах, но уже ничего не изменишь — он убивцам не душеприказчик) — как же, такое в маленьком городке… Об этом происшествии, вероятно, будут ещё очень долго вспоминать, как и то, что оно удивительно совпало с приездом столичного сыскаря... Верно говорят, на ловца и зверь бежит!

Впрочем, городовые работают исправно и никого из зевак не подпускают к телу убиенного. Так что Штольман с помощником имеют возможность осмотреться и сделать выводы. Впрочем, первому удаётся сделать это быстро, но он не спешит делиться ими с остальными, давая возможность Антону самому проявить смекалку... Он ведь, помним же, учиться собрался!

А так намётанный глаз Якова Платоновича сразу определяет, что убитый — крепкий мужик — зарублен, скорее всего, топором. К слову, оный рядом и лежит, только кровью забрызган нетипично для орудия убийства... Удар был нанесён сзади. Топор лежит спереди... Топор лежит... Зачем бросать то, что может опознать кузнец? Кому продал, например, а?!

Немного сбивает напирающая сзади толпа — они уже загодя порешали «без всяких полисменов». Кто убийца знают и нетерпеливо кричат об этом, требуя заковать виновного. Торопятся... И бабоньки, и мужики их, экие, нетерпеливые.

Внимательно осмотревшись, Штольман подмечает и ещё одну любопытнейшую деталь прямо на выстекленном окне, подходит, осматривает — так и есть.

Торжествующее оборачивается, но всё также молчит: ему любопытно, увидит ли это Антон Андреевич. И да, парень старается, версии выдвигает, не боится говорить, хоть и знает, что каждое его слово ловит народ, не пасует — молодец, но опыта ему не хватает.

Не понимает он очевидного Штольману, что жертву ударили сзади, что сделали это явно не в дверях и не тем топором, что валяется рядом. Учиться и ещё раз учиться… Что читал-то, интересно? Надо бы при случае литературки пограмотнее подкинуть... И нет, не Фёдора Михайловича, там, конечно, хорошо описано изрубленное топором тело и состояние, в котором пребывает разум преступника, а также его мотивы... Но это так, дополнительное чтиво, если осилит основное!

Поэтому Яков Платонович сжаливается (да и толпа напирает — больше он Коробейникову времени дать не может) и показывает ему след крови на окне, ведущем в другой двор — то был двор, как споро выяснилось, убийцы.

Он и выдал себя (дурак — даже обидно немного, что всё так легко), бросившись наутёк, когда спросили, чей это там, за окном, участок и домина...

Вот так, с быстротой молнии (туман и убийство Штольман уже на Затонск навлёк — тут бы молнию не накаркать б) было раскрыто первое дело в его новом карьерном витке. Хотелось бы верить, не в тупике...

Яков вздохнул: могло быть и хуже. Неплохой городок — жить можно. И люди... Невольно он вспомнил про незнакомку на велосипеде — а город-то, оказывается, таит в себе кое-что интересное. Может, и не будет здесь жизнь тихой и скучной, пресной, как постная каша... Раз уж некоторые барышни ведут себя довольно эмансипировано, то, быть может, не такие уж здесь заскорузлые нравы... Столичный сыщик ещё не знал, что ошибался, но только во втором, а не в первом... В Затонске и в самом деле начиналась интересная пора.

* * *

А потревожившая Штольмана незнакомка на велосипеде уже и думать забыла про чудом отвернувшийся от несчастья случай. Натруженные с непривычки на велосипеде ноги несколько побаливали, но в остальном Анна была бодра и весела. Эта шалость (причём сошедшая с рук — маман хоть и закатила глаза, но ничего не сказала, встретив её) разогнала кровь и придала бодрости.

Даже чуть не произошедшее (по вине Мироновой, между прочим) столкновение лишь ненадолго вывело из равновесия. И то больше потому, что она видела господина с тростью во сне.

Отобедав, Анна двинулась на поиски своего дражайшего дядюшки — надо же было удостовериться, что его обещание в силе и она сможет побывать на настоящем спиритическом сеансе! Эта сторона манила к себе и подзывала, словно шепча: «Ну же, смелей! Погрузись в мои тайны!» Может, хоть так получится обзавестись давно желаемыми ответами... Проникнуть в суть творящихся с ней непознанных вещей.

К тому же одна из горничных обмолвилась, что дяде Петру принесли некое письмо (споро люди узнали о его прибытии, споро!) — заодно и его прихватила барышня Миронова. Ну как не порадеть родному человечку. Да и повод лишний… Не то чтобы он был ей нужен для общения с дядюшкой, но всё же...

Петра Ивановича она обнаружила на террасе, отдыхающим после плотного приёма пищи. Плотного, потому что подавали им на обед одно и то же... За исключением того, что у мужчин меню было сытнее... Да и налегали те сильнее.

— Благодарствую, мой друг, — в ответ на врученное письмо, светло улыбаясь, произнёс Пётр Иванович, откладывая в сторону книгу, которую читал в тишине и покое. Однако стоило ему пробежаться по строкам, видимо, коротким, как черты лица его несколько исказились то ли от беспокойства, то ли от волнения. Словно тучка набежала на мгновение на обычно выражающее полное довольство жизнью лицо. Анна, впрочем, заметив это, осторожно поинтересовалась:

— Плохие новости?

— Глупости и пустяки, — Пётр скомкал бумажку. Что ж, Миронова вовсе не глупа... Знает, что пустяки и глупости столько эмоций не вызывают, но благоразумно решила не лезть и дальше человеку в душу — видно же было, что неприятны эти расспросы дядюшке... Да и занята была — очень привлекло внимание нечто иное — вот та самая книга, небрежно положенная дядей в сторонку, уже была в её руках. Очень интригующая вещь оказалась, надо сказать! Одно только название — «Книга медиумов» — чего стоило! Анна невольно почувствовала, что прижимает книгу к себе... Отдавать совершенно не хотелось. Это же целое сокровище!

— Можно я потом возьму у тебя почитать? — с восхищением произнесла, поглаживая обложку. Нет, приличий нарушать барышня не будет... Сейчас с трудом, но отпустит, чтобы затем жадно прочитать от корки до корки. Старой и слегка выцветшей.

— М? — Петр, погружённый в какие-то свои думы, не сразу сообразил, о чём спрашивает его племянница. Видимо, всё ещё о том «пустяке» размышлял...

— Книгу, — Анна развернула ту к нему обложкой.

— Да, конечно, — Миронов от этого будто бы резко переключился на неё, внимательно оглядывая, — тебе интересно? — кажется, в голосе дядюшки зазвенело любопытство и... принятие, да. Разделение интересов — это очень мощный социальный клей, знаете ли.

— Да, — выдохнула Анна, и до того это получилось натужно и даже горестно, что дядя явно забеспокоился... Глаза его забегали — и тот, кажется, кое о чём вспомнил. О плохом.

— Надо бы кое-что прояснить, — больше самой себе сказала барышня, понимая уже, что дядя всё вспомнил... Невольно и сама погружаясь в это.

— Ты что, опять что-то видишь? — теперь в глазах у Петра, кроме обеспокоенности, примешивалось и стойкое любопытство. Всё-таки чудной он у неё, но добрый, да... Лучший!

— Да, — выдохнула Анна, несколько поёживаясь, на секунду она снова услышала всплеск воды, но затянуло её не к утопленнице, нет.

Память моментально перенесла её — спасибо сну, что мимолётом просветил и тот момент — в раннее детство. И снова те же стены, казавшиеся тогда огромными ей, совсем ещё малышке... Да, Аннушка помнила, как играла, точнее, просто нажимала в хаотичном порядке ручками своей куколки (любимой! Это она тоже помнила) клавиши пианино. Звучало не очень, но местами получалось что-то мелодичное.

Взрослые что-то оживлённо обсуждали в соседней комнате (в последние дни это часто повторялось, все были чем-то серьёзно обеспокоены и опечалены), а ей там было слишком скучно — вот и ушла поиграть с любимой «подружкой». Так и играла, пока внезапно все звуки словно стали глуше (хотя пианино — вот оно, и ладони куклы всё так же нажимают — чёрное и белое... белое и чёрное!), а в комнате будто ветерок холодный прошелестел. Неужели кто-то открыл окно, но ведь запрещено... Маменька ругаться будет.

Вдруг в дверях появилась закутанная в белое платье и тёплую шерстяную накидку пожилая женщина. Впрочем, Аня, сразу же её заметившая, не успела испугаться, признав: то была её бабушка Ангелина, можно ли было её бояться? Бабушка ведь всегда была добра к ней... Играла, дарила игрушки и сладости. Эту куклу, например.

Впрочем, взрослые говорили, причём буквально на днях, что она «ушла», «умерла», но эти слова были такими далёкими и холодными, и их истинное значение куда-то размывалось... а бабуля — вот она, туточки, стоит и будто бы хочет что-то показать. Может, ещё один подарок. Неожиданно обдало Анну теплом... Так и есть — бабушка Ангелина молча наклоняется к изящному шкафчику на вычурных ножках, да и указывает, но не на него, а словно под него.

Конечно же, девочка сразу оставила уже надоевшее к тому времени фортепиано и временно отложила куклу. Найти клад какой или подарок — что могло быть лучше, да и поиграть с бабушкой в игру тоже было бы прекрасно. Однако не успела она и глазом моргнуть — бабуля пропала, будто вовсе не бывало. Как так? Спряталась, может? В пряталки играет?! Но почему ничего не сказала... Не оповестила до скольки считать? Не то чтоб Аня умела, но это делали они... Взрослые, давая ей возможность спрятаться. А теперь как понять, когда начинать искать?! Да и так быстро скрылась... Очень.

В любом случае её продолжал подпитывать интерес, и, прежде чем пойти разыскивать бабулю, она пошарила рукой под указанным шкафчиком. И точно — там что-то было. Странное место для подарка, более того, странный подарок для столь маленькой барышни...

Тяжёлое золотое, матово блестевшее украшение — ожерелье — с красивым чёрным камнем приятно холодило чуть дрожащую ладошку. Забыв о таинственно исчезнувшей бабуле, маленькая Анечка поспешила поделиться своей находкой со взрослыми. Такое украшение придётся маменьке впору... Может, бабушка Ангелина хотела, чтоб она маме передала подарок?!

Ну а взрослые… Страшно удивились и обрадовались такой находке, но почему-то не поверили, что показала ей тайное место, где лежало украшенье, бабушка. Стали опять говорить это «умерла», не придумывай, и всё такое. Стыдили. Аня стояла на своём, что не выдумывает, что бабушка Ангелина приходила, и, кажется, один дядя Петя ей поверил, стал расспрашивать…

Анна вынырнула из воспоминаний. Кажется, и теперь тот был единственным, способным ей поверить человеком в их семье... Пусть она давно и не ребёнок розовый... И понимает значение слова «умерла».

— Это как тогда, в детстве, когда бабушка умерла? — точно сквозь толщу воды донёсся до неё голос дяди. Очевидно, он тоже вспомнил всю эту историю. Впрочем, это был не последний... эпизод. Были и другие. Не только бабуля Ангелина. Одно время призраки тревожили её наяву, сколько себя после того случая помнила, возникая то тут, то там...

— Да, — она постаралась донести это до Петра Иваныча,чей выбор для хобби вызывал определённые надежды на понимание, — только тогда мне казалось, что они живые люди. Те, кто ко мне приходил, — она сглотнула. — А теперь я вижу их во снах. Сегодня и вовсе приснилось, что я — это утопленница. Да ещё и сказала: "Смерть неизбежна», — Миронова поёжилась... Снова откуда-то потянуло холодом, но книга в руках грела. Может, не только там, но и у дяди есть ответы?

— А больше ты, то есть, она ничего не сказала? — продолжал несколько рассеянно расспрашивать дядя. — И ты ничего не спросила? — что ж, хотя бы не засмеялся в лицо... Уже хорошо.

— Ну как, это же сон! — растерялась Анна, моргая. Спросить прямо во сне... Контролируемое сновидение — это ей в голову не приходило... Сначала надо осознать, что сон — это сон, а у неё с этим бывали проблемы. Так что пока совет не подходит.

— Ну, дитя моё, такое случается, бывает, — явно старается перевести тему Пётр, и это её огорчает, впрочем, выказывать это Аня не спешит.

— Так ты возьмёшь меня к Кулешовым? — вместо этого вспоминает про первопричину розыска дяди. В конце концов, может, и вправду это был всего лишь дурной сон… Или нет — что-то снова заставляет зябко ёжиться. Велосипед, господин с тростью — таких совпадений не бывает... Или бывают?

— Да-да, конечно, — тут же с облегчением подтверждает Пётр Иванович. Видно было, что он опасался дальнейших расспросов о снах и призраках. Странное поведение для того, кто называется себя спиритом. — Я же обещал.

Он даже отдаёт племяннице книгу, чему безумно рада Аннушка (расставаться со столь манящим, почти тёплым корешком ей было бы очень нелегко)! Но крайне недоволен её отец, что уже немногим позднее, отвлёкшись от важных адвокатских дел, на всё той же террасе полушёпотом выговаривал брату, глядя на взахлёб читающую руководство для медиумов в беседке дочь.

— Ты дал ей эту книгу? Зачем? — наседал Виктор. Он мог простить младшему брату его неустроенность в жизни, мог помочь в очередной раз... Мог даже принять это его новое увлечение, но только не мог спустить того, что тот приобщил к этому его Анну, которую надо выдавать замуж, пока не пересидела... Вот составит выгодную партию — там пусть хоть обчитается про духов и колдунов — неужели Петя этого не понимает и желает племяннице зла? А ведь казалось, что он привязан к ней...

— Она меня попросила, — огрызается Пётр. Что-что, а характер у него есть... Но это не значит, что нужно забывать о его существовании при общении с любимой племянницей и потакать всем её просьбам!

— Ты во всё это веришь? — пылает негодованием Миронов-старший. Теперь его подхлёстывает уже и чувство обиды за спущенные в отхожее место спиритизма и погоне за легкодоступными женщинами таланты брата. Не дурак же ведь... Не дурак, а? Но тогда почему так? Явился... без алтына в сюртуке, хорошо, если не принёс с собой какой венерической заразы... Болван Петя, болван, хоть и умный.

— Более того. Я это практикую! — с гордостью, возвысившись над ним (Виктор полулежал в удобном кресле, а Пётр вскочил), заявил брат.

На что Виктор Иванович только горько усмехнулся. Как человек приземлённый, стойко опиравшийся на обе ноги и знающий, чего стоит этот мир и люди в нём, он не собирается верить во всю эту мистическую чушь, которой тешит себя этот, разочарованный жизнью... мот. Правильно так сказать. Жизненный старт у них обоих был почти одинаковый — да, имение доставалось старшему, но и Петру полагалась приличная выплата и возможности для учёбы в приличных заведениях... Как старт для карьеры, а тот всё профукал. А теперь что? Тешит себя спиритизмом?! Ладно, но зачем туда его дочь впутывать, у неё вся жизнь впереди.

Знает же, сколько сил было потрачено, чтобы Аннушка перестала верить, что к ней приходят пообщаться мёртвые. А если всё это опять начнётся? Ладно, ребёнок — там это воспринималось не так остро, мало ли, фантазии... А тут дочь взрослая, а это значит... Могут начать шептаться, как о больной или прокажённой. Какая тогда партия для бесноватой, говорящей с призраками?!

Миронов горестно вздохнул, чувствуя себя бессильным в данной ситуации (брат что-то объяснял про моду и солидный доход — но он тому не особо верил, в Париже, быть может... Даже в Петербурге, но не в Затонске же!), потому как не мог же он запретить! То, что запрещаешь, хочется сильнее — это адвокат знал. Поэтому ему оставалось лишь несмело надеяться, что его дочери это увлечение никак не повредит и что Петя в кои-то веки прав... И это, в самом деле, — приемлемое занятие в тех высоких обществах, откуда он прибыл.