Там, где нет короля (гет)

— Сыновья лордов всегда мечтают походить на отцов, — уверяла Эймонда Алис. — Они стараются говорить и держать себя точь-в-точь как отцы. Так делали мои братья, и кузены, и десятки других мальчишек, за которыми я имела удовольствие наблюдать. Одни цвета, один герб — одно лицо.

Эймонд вспомнил бастардов узурпаторши Рейниры и их так называемого отца и улыбнулся: одни цвета, один герб, а лицо — нет. На лицо они — ни дать ни взять Стронги, так все говорили.

— Не всегда.

Алис тоже улыбнулась, мило и лукаво, что ей очень шло. Эймонд так улыбаться не умел, а если и пытался, выглядел нелепо.

— А что насчёт тебя и твоего отца?

— Так речь ведь о лордах и их детях?

Визерис, отец Эймонда был не лордом, но королём. Он умер. Ему наследовал Эйгон, старший брат Эймонда, сын Эйгона продолжит традицию.

Вот отец Визериса королём не был: он родился и умер вторым сыном, не успев даже примерить корону. Не править Семью Королевствами и Рейнире, и тихой как мышка дочери Эйгона. Иногда, король ли отец, совершенно не важно.

* * *

Даже в сумраке замка Эймонд отчётливо, в малейших деталях видел лицо Алис, словно знал её уже давно — с детства, когда у него ещё было два глаза. Эймонд хорошо помнил её брата, настоящего отца бастардов Рейниры, Харвина Стронга. Эймонд подмечал тайные улыбки и едва заметные прикосновения, а однажды даже заглянул за дверь, ведущую в спальню Рейниры, чтобы понять, из-за чего весь сыр-бор.

Как и Харвин, Алис была высокой и статной, её тёмные волосы тоже отливали глянцем, и она так же прищуривала глаза, когда улыбалась, но на этом сходство заканчивалось. Даже будучи ребёнком, Эймонд видел, как пусты глаза Харвина Стронга. В угольно-чёрных Алис же умещался весь мир.

Алис отличалась особой красотой. Сестра Эймонда с ней тягаться не могла, хотя была очень хорошенькой. Все дети королевы Алисенты были хорошенькие и похожи друг на друга, как куклы из одного набора, словно сама Матерь отлила их для неё по одному образцу.

Коллекция постепенно редела: первым отделился младший, Дэйрон, за ним — Хелейна, а потом и сам Эймонд. Ему не следовало оставлять Королевскую Гавань, и всё же… Он отправился в Харренхолл и теперь стоял на его аспидной, сожжённой земле. Всё здесь было принесено в жертву дому Таргариенов.

* * *

Однажды прилетел ворон с письмом от Лариса Стронга. Ларис справлялся о делах Алис, но Эймонд отвечать не стал. Алис была смуглая, с руками простолюдинки и полноватая в талии, по которой Эймонд так любил скользить ладонями, вдавливая в мягкую кожу палец за пальцем. На бледного, хилого лорда Лариса она нисколько не походила. Он был ей не больше брат, чем любой из приконченных Эймондом во дворе Харренхолла мальчишек, чьи головы, увенчанные копнами каштановых волос, теперь валялись за воротами.

Когда погибли Лионель и Харвин Стронги, Ларис спустился к завтраку облачённый в чёрное, с опущенной головой, бормоча соответствующие случаю слова скорби, но за его деланным горем явственно чувствовалась радость.

Ларис обвёл взглядом собравшихся за столом и каждого одарил порцией причитаний: мать Эймонда — сокрушением об ужасной трагедии, деда — известием о пребывании им в глубоком, бездонном горе, Эйгона — откровением, что такие вещи случаются, сколько бы люди ни молились, ведь у богов на всё своя воля, больше того — у Харренхолла своя воля.

Завершил речь Ларис, глядя на Эймонда, тихо и с показным трудом, стремясь выдать свои слова за выдавленные с болью и горечью:

— Теперь я лорд Харренхолла. Моего отца больше нет. Моего брата больше нет, поэтому… Вы понимаете, нести бремя придётся мне.

* * *

В одну из ночей Эймонд назвал Алис всеми ругательствами, какие только знал, и высказал вслух свои самые жуткие опасения, которые никак не мог прогнать из головы.

— Да ты же просто корыстная шлюха и тупая сука. Ведьма треклятая, только и знаешь, что листаешь свои книжки да перебираешь дурацкие побрякушки. Семье своей ведь не помогла? И мне не помогла. Вот дядюшке моему, может статься, и помогла.

Алис в ответ только крепко прижалась губами к его щеке, где обрывался ноющий даже спустя годы шрам. Ни слова не проронила она, и когда он склонил её над кроватью. Лишь едва слышные вздохи и шелест ладоней о простыню касались слуха Эймонда.

— Ты же этого хотела? Так получи! Хотела стать леди Харренхола? Хотела себе маленького лорда? Разве нет? Я и его тебе дам.

Когда Эймонд закончил, Алис выпрямилась, разгладила юбку, поправила кольца на пальцах, присела в реверансе, как настоящая дама, и пожелала ему доброй ночи. Эймонд ничего не ответил. Он уже сказал всё, что хотел.

* * *

Однажды ночью Эймонд расплакался, уткнувшись лицом в грудь Алис. Алис нежно гладила его по голове, пропуская сквозь пальцы длинные пряди волос, и эти прикосновения тоже казались Эймонду знакомыми, хотя он был уверен, что ни одна женщина никогда так не делала.

— Не думайте так много, — шептала Алис. — Не мучьте себя, ведь вы уже знаете ответ.

Когда-то знал.

— Освободите разум. Освободите.

Любимая присказка Алис. Ей нравилось утешать Эймонда, как ребёнка. Плачущего ребёнка.

Замок той ночью тоже не спал. Громкий гул и тягучее завывание вторили шуму в ушах Эймонда. Они становились только громче, стоило ему прикрыть глаза, и почти заглушали бархатный голос Алис.

— Не думайте ни о чём, мой принц.

Но чем больше Алис говорила, касаясь губами его кожи, тем сложнее Эймонду было остановить поток мыслей. «Мой принц». Эймонд так и не приказал ей называть его как-то иначе. Подобная фамильярность породила бы ненужные иллюзии и стёрла последние грани приличия, а он не хотел ни того, ни другого.

Алис накрыла ладонью его быстро бьющееся под рубахой сердце, надавила, и Эймонд опустился на кровать рядом с ней.

— Вот так, молодец, — прошептала Алис, и Эймонд едва не улыбнулся, услышав одобрение в её голосе. — Всё у вас получится.

Наутро от слёз не осталось и следа, и Эймонду нравилось притворяться, что их не было вовсе.

* * *

Алис рассмеялась легко, как какая-нибудь юная и глупая фрейлина, и громко как никогда, стоило Эймонду сказать, что второму ребёнку ни за что не вызвать большое волнение, если один сын уже есть, и что бастарды сами по себе не могут быть желанны, а уж девчонки, как она, тем более.

Эймонд не засмеялся, но смех Алис проник ему в рот, спустился по горлу и приземлился в животе. Эймонд чувствовал его отголосок, приятное жжение внутри, даже когда Алис отстранилась.

— Все дети нежеланны в той или иной мере. Бастарды или законнорождённые, первые сыновья или вторые, не имеет значения.

«Это как раз единственное, что имеет значение», — подумал Эймонд, но спорить не стал.

— Ваше рождение стоило вашей матери слёз, — добавила Алис.

Жжение, шипя, поползло вверх, сменившись ощущением чего-то липкого и кислого, оно собралось у Эймонда на языке и смешалось с медовым ароматом волос Алис и сладким запахом вина от её дыхания.

— А тебе — твоих детей?

Алис снова засмеялась, но в этот раз иначе. Это был смех низкий и приглушённый, он напомнил Эймонду откровения Лариса. Он не осел в животе у Эймонда. Он выскользнул в окно и, подхваченный ночным ветром, пронёсся над замковым мостом, а потом поднялся в тёмное небо, высоко-высоко, совсем как Эймонд на своём драконе.

— Всех, — призналась Алис, и в её глазах заблестели слёзы. — И вашему этой участи не избежать.

* * *

Шквальный ветер обрушил мост, но башням старого замка он не был страшен.

В иные дни Эймонду казалось, что стены Харренхолла за ночь стали выше, чем были накануне, знамёна — изодраннее, а ворота — ржавее. Харрен Чёрный завершил строительство своей исполинской крепости ещё до того, как Эйгон Завоеватель объявил себя королём. Дракон Эйгона низверг на неё огонь, и каждый её камень хранил память о том страшном дне.

Эймонд мог бы повторить деяние своего великого предка: оседлать Вхагар, подняться в небо и снова обрушить пламя на гигантские башни проклятого замка. Зажечь их как свечи и улететь прочь, куда угодно. Скрыться, как скрылся его венценосный брат из Королевской Гавани. Верный себе до конца, Эйгон сумел сбежать в последний момент.

Эйгон сбежал, и Красный замок остался без короля, зато в королевах недостатка не испытывал. Их там собралось целых три: Рейнира, восседающая на отвергающем её троне, и пленные Алисента с Хелейной. Эймонд о матери и сестре не забудет, но и возвращаться за ними не станет. Грехом больше — грехом меньше.

Эйгон сбежал, а Эймонд оставался в Харренхолле. Здесь тоже была королева.