Долгое Эхо (гет)

Запись в дневнике:

— "Я опять теряю ум…"

Снова в голове

Появился странный шум.

Но сегодня я

Начал звуки различать…

Это чей-то зов,

Мне пред ним не устоять.

Король и Шут — Дагон

Просыпаться в сбитой постели, дыша так, словно только что тонула — приятного мало. Но Крисания была рада. Потому что пусть лёгкие и жгло так, словно она задыхалась, а незрячие глаза отчаянно слезились, далёкая от праведности дочь Паладайна была жива. И более того, не утянута в тёмные врата бездны, не поругана, поскольку она проснулась одна. Одна в этой постели.

Крисания добрела до умывальника — в этой комнате ей всё знакомо, да и десять лет незрячей жизни её примирили, плеснула пригоршню воды в лицо. Растёрла пальчиками до лёгкого жжения. Легче не стало. Наваждение не исчезло.

Жрица Паладайна и правда была далека от праведности. А её белые одежды хоть и всегда идеально чисты — за этим следит верный помощник, но для самой Крисании навсегда вымараны. Достаточно, что она знает. Помнит.

Что десять лет мир был на волоске... Что могли исчезнуть все: и люди, и гномы, и эльфы, и драконы. Даже вёрткие воришки кендеры и боги! Их созвездия тоже могли навсегда погаснуть. И она, Крисания, жрица Паладайна, была виновна немногим меньше Рейстлина Маджере.

Она ослепла куда раньше того спуска к вратам, раньше Последнего Испытания. Крисания ослепла от любви. Но хуже того — от гордыни! Решила, что любовь к ней победит Тьму в сердце Рейстлина Маджере, что вдвоём они свернут горы, что смогут... смогут сделать мир лучше. А ему-то и нужно было только что стать богом. Всего-навсего.

Победить Владычицу Тьмы Такхизис, потом и Паладайна, и остальных богов... Или изгнать их из этого мира. Окончательно. Взойти на самую вершину. Взять, что осталось.

Она верила. До последнего верила в свои силы. В то, что сможет остановить. Что после открытия врат богиня Тьмы будет побеждена раз и навсегда. Что Рейстлин возьмёт силу, но не станет новой проблемой.

Крисания была слепа и раньше. Ей не следовало соглашаться на то путешествие с самого начала. То, что она приняла за волю Паладайна, вряд ли было ею. Сейчас об этом сложно и помыслить.

Но жрица полюбила. Так как не пристало любить той, что всю себя должна была отдать служению. А он растоптал её любовь. Прошёл мимо, по ступеням вперёд, к своей цели. Не повернул и головы, пока она, оглушенно-поражённая, едва осознавала, что ослепла. На этот раз полностью.

Самое обидное в этом всём — без неё у Рейстлина ничего бы не получилось. Врата не были б открыты без сплетения Тьмы и Света. И пока распластанная своей неудачей Крисания лежала, мир застыл на волоске.

Мучало тогда, мучает и теперь... Мысли, что если даже она не докричалась, разве Карамон сможет? Пусть они близнецы, но различны столь же сильно, как отличаются тьма и свет, если не больше. Жрица утратила веру. В себя и даже в Паладайна, как вдруг почувствовала... Врата открылись. Пугающей волной обрушилось ликование древней тёмной мощи богини, а затем... Все погасло. Схлопнулось. Врата закрылись.

Из развалин её вытащит необычно тихий Карамон Маджере. Он же и расскажет треснуто-разбитым голосом, что его брат одумался. Закрыл врата, оставив себя на заклание взбешённой Такхизис.

Карамону пришлось повторить. Раз. Потом ещё. Крисания не могла поверить. Любовь к ней не смогла остановить Рейстлина Маджере. Карамона тот тоже навряд ли послушал... Или брат задел всё-таки верную струнку столь знакомой ему, а для всех загадочной души?

Она не понимала, а Карамон не хотел говорить. Шли годы, Кринн процветал. Силы Тьмы затаились. А Крисанию всё также волновал вопрос, почему? И ещё одно. Всего одно... Как там Рейстлин? Вряд ли можно было рассчитывать на милосердие Такхизис, поэтому она молилась Паладайну. Да, просить за того после всего было преступлением, но... Оставить его в когтях этой женщины? Жрица не могла.

Потому и поплатилась. Пару лет назад началось ЭТО. Закономерное, увы. Если долго взывать к Бездне, не стоит удивляться, если однажды та посмотрит на тебя в ответ. И ты, будь хоть трижды слепой, это почувствуешь.

А потом и услышишь. Сначала странный шум, потом едва различимый шепот, затем уже знакомый бархатистый голос... Дальше — больше: к наваждению присоединятся и тактильные ощущения. Отныне, когда над небом Кринна появляются все три луны, включая чёрную, невидимую, в её сны проникает эхо. Долгое эхо той ошибочной любви, обернувшейся предательством и болью.

Каждый раз, когда настаёт срок лунам взойти одновременно, Крисания молится Паладайну, чтоб Рейстлин оставил её. Просит облегчить его страдания, вырвать из лап сестры бога, и... чтоб Маджере забыл её. Но это не помогает. Он вторгается, не спрашивая, а её Покровитель то ли не хочет защитить свою жрицу, то ли намерен снова испытать.

Если так, то Крисания, без всяких сомнений, провалилась.

Потому что о том, чем заканчиваются эти свидания во снах, страшно и помыслить. Страшно приятно. Страшно грязно. Страшно вязко, точно самое затягивающее болото. Каждый раз, просыпаясь в одиночестве, она одновременно рада и расстроена. Разбитое сердце, что было склеивается в грёзах, разлетается на куски вновь, плещась на этих гранях нереальности, которая порой пугающе похожа на действительность. Крисания одновременно и проклята, и благословлена этими визитами, в чьей сущности она сомневается. Больно цепко Такхизис вцепилась в Рейстлина. Обид та не прощает... А Чёрный маг Маджере ей весь давний план сорвал.

Так и сегодня было томко, было болезненно сладко...

— Моя Жрица, — привычно поприветствовал её он.

— Не твоя, а Паладайна, — также привычно отозвалась Крисания. Уже никому не нужно упрямство, но иначе она не может. Никак.

— Была бы моя, если бы я стал Богом, — они проходят этот разговор уже не первый год. Раз за разом одно и тоже. Словно заезженная телега, у которой скрипит одно и тоже колесо.

— Ты бросил меня, ослепленную, на произвол судьбы, забыл? — гневно шепчет Крисания и наудачу хватается за... знакомые острые плечи.

— Не забыл, — необычно мягко поправляет этот мерзавец. Она не видит, но уверена, что Рейст кривит губы в лёгкой усмешке. — Но я бы исцелил тебя и возвысил, — он перехватывает её ладони и начинает оглаживать...

— Я не хотела возвыситься! — Крисания с трудом выворачивается. В этот раз, но не в десятки, нет, сотни раз после и пред.

— Ты можешь лгать мне, но не себе! — его треснутый смех проникает в каждый уголок её души. Жрице всегда почти физически плохо, потому что это правда.

— Почему ты одумался? — вместо того, чтоб сжаться в комок, закрыть уши и притвориться, что рядом никого нет, как это порой она делает, спрашивает.

— Потому что трудно быть богом, — выдает каждый раз новый ответ Маджере. И всегда Крисания не может уличить его во лжи, будто тот по крупицам выдаёт правду. Ту, что закрыта за тысячью печатями. А сумеет ли однажды собрать ту по кусочкам — неизвестно.

— Такхизис очень к тебе жестока? — в борьбе с собой она всегда проигрывает и задаёт этот вопрос, даже зная, какой будет ответ.

— А что, хочешь пожалеть? — он хрипло рассмеялся. Мерзавец... Такой, как и раньше, когда она видела его проклятые глаза напротив. Золотые с перевернутыми часами. Он видит одно лишь увядание. Даже в ней видит будущую старуху, потому любит, если все же любит, не за тело. — И снова лжёшь себе, жрица, хочешь казаться хорошей... Я получил, что заслужил! Как и ты! — слова прожигают хуже, чем тогда, у Бездны.

— Нет! — тут каждый раз всё закручивается по-разному сценарию: иногда Крисания пристыженно соглашается, и всё заканчивается, а порой вот так воспревает и говорит "нет". — Мы оба заслуживаем счастья! Ты! Ты запер врата, остановил Такхизис, сам отказался от цели стать богом! И я не хотела ничего дурного.

— О, Крисания, да ты пылаешь от несправедливости... Неужели считаешь, что Паладайн ошибся и чрезмерно жесток с нами? — его грязные слова щекочут ухо, почти обжигают. Тут в пору оттолкнуть Рейстлина, но не всегда жрица хочет и может.

— Правильно, дочери Паладайна тоже бывают разными... Не всегда же быть праведной? Если мы перестаём наслаждаться жизнью из-за страха смерти, значит, мы уже умели! Если ты, жрица, боишься, что предала своего бога и это отравляет твои дни, значит, ты уже наглоталась яда. Так умрём же, ни о чём не жалея? — его руки притягивают к себе... Сильно. Может, на фоне здоровяка-брата Рейстлин и кажется хлипким, но это не вполне верное впечатление. Про таких, как Маг Маджере, говорят: сколотый кувшин служит долго. Вот и он прошёл чрез войны Копья, Жернова Бездны и всё ещё, пусть даже это его морок, был ужасно привлекателен.

Да, глазами Крисания это больше не могла видеть. Но её чувства обострились, а подавленные желания под властью этого голоса неизбежно прорывались наружу. И она кивала, ломая последнее внутреннее сопротивление. Поэтому остаток повторяющегося сна плавилась в его объятиях, упивалась близостью, сливаясь в одно... Белое и черное... Неправедное белое и черное, что сотворило больше блага, чем зла.

Рейстлин был разным. Властным или наоборот покорным... Бывало, что она утешала его, оглаживала везде, где могла дотянуться, прощала ему то предательство и дула на невидимые раны от гнева Такхизис... А бывало, что он брал верх и делал ей хорошо. Очень хорошо. Настолько, что и подумать было неприлично.

И это продолжалось. Если это Эхо, то слишком долгое. Брала отторопь, почему, ну почему Паладайн ещё не испепелил её за подобные сны? ! Продолжалось долго. Дольше, чем можно представить, пока однажды не прекратилось. Раз — и как отрезало.

Крисания не находила себе места. Даже её верный помощник, белый тигр, забеспокоился. Но она не могла объяснить. Никому не могла. Пока однажды не услышала знакомые шаги и голос уже наяву. Рейстлин. Вернулся из Бездны.

— Жрица моих снов...

Сердце упало и тут же взлетело. Это не было сумасшествием! И Крисания улыбнулась... Ведь то, что её до сих пор не настигла кара, а Маг Маджере вернулся оттуда, откуда не возвращаются — это знак, что Паладайн не против их союза?