Идущая в тени (гет)

Твоя любовь — как тень, она всегда со мной.

— Бонни Тайлер, «Total Eclipse of the Heart»

Теперь, когда я знаю, чего мне не хватает, ты не можешь просто оставить меня.

— Evanescence, «Bring Me to Life»

— Гермиона, — его голос был тонким и отчаянным, заставляя выбившиеся колечки волос у её уха вибрировать и скользить по шее, словно ласка любовника. Она повернулась, чтобы посмотреть на него, и все истины, которые они никогда не произносили, казалось, пели из его блестящих глаз.

Кто-то позади него закричал. Испуганная, но решительная толпа хлынула вперёд.

— Гермиона, — повторил он, и это было почти как стон. Зажатый в Армии Света, он нашёл её руку, их пальцы на мгновение переплелись. Он подвинулся ближе; она чувствовала его жар. Его губы лишь слегка коснулись её ушной раковины — они были лучшими друзьями, шепчущимися перед битвой.

Он снова выдохнул её имя, ещё раз, и это был вздох и обещание: — Когда всё это закончится, ты... мы... я хочу...

— Я знаю, Гарри, — сказала она, остановившись, чтобы вглядеться в его глаза своими, позволить ему увидеть, что она чувствует, позволить себе отразить все эмоции, которые она теперь видела плещущимися в его взгляде.

Пальцы Поттера снова коснулись её пальцев, скользнули вверх по руке, оставляя за собой огненные следы. Её дыхание участилось, стало прерывистым. Его дыхание было тёплым на её челюсти, на кончике подбородка. Его глаза горели в её глазах.

Почти незаметно он наклонился вперёд. Гермиона почувствовала, как дрогнули её ресницы, когда глаза начали закрываться.

Он собирался её поцеловать.

Это была кульминация многих лет тайных желаний, в которых она не признавалась даже самой себе. Это должно было случиться здесь, в самом неподходящем из мест, в самой неромантичной компании, стиснутыми прямо у входа в Большой Зал, вместе с Орденом Феникса и всеми, кто стоял с ними, готовыми встретить то, что их в конечном итоге ожидало.

Гермиона смирилась с мыслью о смерти, по крайней мере, в абстрактном смысле. Она готовилась к этому дню как могла, помогала Гарри готовиться как могла, и обнаружила, что почти спокойна. Какое, в сущности, имело значение, погибнет ли она в битве, если поставленные цели будут достигнуты? Самым важным было обеспечить полное уничтожение Волдеморта. Но теперь, когда перед ней открылась эта совершенно новая перспектива, путь, который она считала закрытым — или несуществующим, — она обнаружила, что немного досадует на момент. Почему они должны идти спасать мир именно сейчас? Но она знала, что не ожидала бы от него — или от себя — ничего меньшего.

Её голова слегка откинулась назад. Они почти не соприкасались, но она чувствовала его лучистое тепло, исходящее от того места, где его рука лежала на её локте. Его дыхание переместилось выше и теперь обвевало её лицо.

Шум становился оглушительным. Палочки были подняты; раздавались выкрики вызова, провозглашения триумфа, заглушающие страх. Кто-то говорил. Гермиона подумала, что это мог быть Римус Люпин, но не была уверена. Голос казался далёким и искажённым, словно воспроизведённым на слишком медленной скорости или услышанным издалека.

— Обещай мне... — сказал он, шепча почти ей в губы, его губы едва касались её, всё ещё балансируя на этой тонкой грани — двое друзей шепчутся, просто двое друзей шепчутся вместе. Она задалась вопросом, не думал ли он об Уизли, разбросанных по толпе.

— Конечно, Гарри, — закончила она, хотя он не договорил. Ему и не нужно было. Она отдала бы ему всё, пожертвовала бы всем, пошла бы куда угодно... несмотря на — или, возможно, из-за — того, что он никогда бы её об этом не попросил. Она так долго его любила.

Его рука скользнула обратно к её руке, два коротких, бодрых пожатия и лёгкий, как пёрышко, поцелуй в щеку — просто двое друзей, просто двое друзей — и огромные двойные двери Хогвартса начали медленно распахиваться.

Она увидела, как поднялся подбородок Гарри, угасающий западный свет теперь пробивался сквозь щель, чтобы блеснуть на его очках. Она поискала Рона в толпе, заметила его рыжую голову, отливающую огненной медью. Он коснулся палочкой виска в безмолвном приветствии. Она кивнула в ответ, лишь одним быстрым движением подбородка вниз. Они все уже попрощались ранее в гостиной Гриффиндора.

— Одно быстрое убийство, и всё это закончится, да? — подколол её Гарри, ободряюще скривив губы, умоляя её найти хоть толику юмора в его словах. Её инстинктом было по-менторски отчитать его: «Гарри, даже не шути о таких вещах». Вместо этого она ответила:

— Мы все должны вернуться к ужину.

Благодарность, осветившая его глаза, согрела её сердце.

А потом появились Римус и Рон, выстраиваясь в заранее спланированный строй, и человеческая масса двинулась вперёд.

И времени сказать что-либо ещё не было.

* * *

Орден Феникса сделал всё возможное, чтобы подготовиться к натиску. Тайный ход в подвал «Сладкого королевства» был изрядно протоптан бойцами, планировавшими подойти к замку со стороны Хогсмида и обойти Пожирателей Смерти с фланга. Члены Ордена прятались почти в каждом доступном окне и башне, стараясь не глазеть на огромное количество гигантов, оборотней, троллей и зловещих фигур в капюшонах и мантиях, выстроившихся на лужайке Хогвартса.

Гермиона, Гарри и Рон были размещены с фронтальной атакующей группой, их главной задачей было найти Волдеморта и уничтожить его — или позволить Гарри уничтожить его — как можно быстрее. Они делали ставку на то, что существовал приказ не причинять вреда Гарри, что Волдеморт хотел лично насладиться убийством Гарри.

Тихая волна отчаяния начала подниматься в Гермионе, когда две группы людей устремились навстречу друг другу. Они через столькое прошли за последние три года с тех пор, как закончили школу: переводили и расшифровывали смысл загадочных записок, оставленных им Дамблдором после того, как его так шокирующе убили, отравив бутылкой медовухи, подумать только; постепенно раскапывали ужасающую правду о крестражах и о том, на что пошёл Волдеморт, чтобы избежать смерти — это включало довольно неприятную поездку в тюрьму Азкабан и напряжённый допрос бывшего профессора Слизнорта, которого держали за убийство Директора и насильно напоили Веритасерумом. Это заняло три года, годы разочарований, отчаяния, боли, душевных мук и смертей. Они потеряли многих: Перси, Билла, Грюма, профессора МакГонагалл. Каким-то образом им троим удалось выжить, хотя Гермиона иногда задавалась вопросом, не был ли её характер настолько необратимо испорчен, что, даже когда война закончится, она никогда не сможет вернуть себя прежнюю.

Но в конце туннеля забрезжил свет. Вот он, наконец, перед ними: Минотавр, наконец маячащий перед ними, после того как они годами брели, полуслепые, съёживаясь от страха, по лабиринту. Больше не будет уклонений, бегства, отрицания, отступления — теперь оставалось только сражаться. Гермиона слишком хорошо знала, что ожидание чего-то ужасного зачастую хуже самого события.

И Гарри коснулся её, едва поцеловал — обещание, клятва того, что должно было произойти. Мог ли он действительно, по-настоящему любить её? Неужели у них действительно будет шанс? Её сердце сжалось от крошечного ростка надежды, бережно свернуло его внутри себя, убрало в укромное место.

Грохот битвы вытеснил воспоминание о его шёпоте ей на ухо. Прохладный сумеречный ветер, несущий с собой не свежесть, а смрад крови, сожжённой плоти и смерти, унёс ощущение его дыхания, ласкавшего её лицо. Вид Симуса, с разорванной грудью, падающего в лужу собственной крови, затмил воспоминание о желании, светившемся в глазах Гарри.

Она бросилась на землю, когда над её головой пропело заклятие. Трава колола щеку, грязь скользила и забивалась под ногти, а её кровь стучала в ускоренном ритме в ответ на стаккато её сердца.

Больше не было времени думать о Гарри, даже смотреть в его сторону.

Она с головой ушла в дело завершения проклятой Войны.

В ушах звенело, пока она сражалась, пробираясь сквозь схватку, её движения руки были решительными и точными, её палочка — тонким и хлещущим коричневым размытым пятном. Она чувствовала жар крови на лице, нарастающий, волнующий прилив адреналина, и время от времени до её ушей доносился нечленораздельный крик ярости или усилия, и она с удивлением понимала, что источником его была она сама. Бесчисленное количество волшебников и волшебниц в масках пали перед ней, и она не смогла бы потом никому рассказать, что именно произошло.

А потом весь сценарий, казалось, резко оборвался. Она могла бы поклясться, что действительно услышала скрежет иглы фонографа по винилу. Резкий поворот головы позволил ей мельком увидеть Гарри и Рона, не невредимых, но всё ещё стоящих, слева от неё. Гарри обменялся с Роном нечитаемым взглядом и начал двигаться вперёд, мягко опуская её руку, которая уже начала подниматься, чтобы прицелиться и взмахнуть палочкой, которую она сжимала так крепко, что оставила миниатюрные борозды на тонкой рукоятке.

Её губы приоткрылись, но протест умер у неё в горле, когда она и Рон начали сближаться, словно по заранее отрепетированному сценарию. Гарри не оглянулся на них, но его спина была прямой, плечи расправлены, голова поднята. Было ясно, что он не боится, и этот неопровержимый факт заставил Гермиону ещё больше устыдиться страха, от которого она вся дрожала.

Волдеморт ждал, и казалось, будто время буквально остановилось. Зловещая тишина окутала поле боя, словно тяжёлый, удушающий бархат, пока все ждали, слишком хорошо зная, что это будет предпоследний акт, что конец близок. Широкий взмах палочки Тёмного Лорда образовал огромный куполообразный щит, полупрозрачный, но мешающий кому-либо повлиять на исход. Случайный Пожиратель Смерти мог бы легко выстрелить в Гарри, когда тот, полностью сосредоточенный, двигался к своему заклятому врагу, но, конечно, эго Волдеморта этого бы не допустило.

Пот стекал с линии роста волос Гермионы в глаза, обжигая и смешиваясь со слезами. Купол мерцал и колыхался перед её взором, как желе. Она почувствовала, как грязные пальцы Рона переплелись с её.

И дуэль началась.

Двое мужчин кружили друг вокруг друга, как настороженные пантеры, каждый не уверенный в правильном первом шаге, каждый ищущий что-то, что можно использовать. Глаза Гарри пылали праведным гневом, различимым даже сквозь щит Волдеморта. Его зубы были стиснуты, грудь вздымалась; Гермиона чувствовала, как дышит в унисон с ним. На мгновение она снова позволила себе вспомнить лёгкое, как пёрышко, прикосновение его губ к её, и когда прозвучало первое заклятие, оно сильно её напугало.

Заклятия летели с бешеной скоростью, разноцветные лучи света, которые либо беспорядочно — и ужасающе — рикошетили от купола, либо сливались с ним с серией трескучих хлопков и шипения. Кроме этих звуков, царила жуткая, почти полная тишина, так как все заклинания произносились невербально. Гермиона была весьма удивлена, насколько хорош стал Гарри.

Битва, казалось, длилась часами. То, чего Гарри не хватало в опыте или Тьме, он компенсировал молодостью и нестандартным мышлением. Тем не менее, Гермиона видела, что он устаёт: его рука с палочкой начала опускаться, дрожа от напряжения и опасно открывая правый бок для атаки. Его волосы были мокрыми насквозь, а на одежде виднелись пятна пота. Казалось, ему трудно удерживать очки на месте перед глазами, и он поднял дрожащую левую руку, чтобы поправить их.

Волдеморт сделал свой ход.

— Гарри! — невольно вскрикнула Гермиона, хотя и не знала, может ли звук снаружи вообще проникнуть сквозь купол. Её пальцы впились в руку Рона.

Но потом она увидела, как голова Гарри резко поднялась, увидела траекторию его взгляда, его палочки, увидела, как прекратилась дрожь, и поняла, что он более чем осознаёт, что происходит вокруг него.

Усталость была притворством.

Зелёный свет вырвался из кончика палочки Волдеморта, нацеленный, как настоящая стрела, в грудь Гарри. Мальчик, Который Выжил, стоял, широко расставив ноги, не пытаясь увернуться, блокировать или контратаковать.

Гермиона знала, что они отрабатывали, знала, какой козырь был у Гарри, и всё же её сердце застряло в горле. Лицо Рона было бледным, как старое молоко.

В последнюю возможную секунду Гарри выкрикнул одно слово на латыни.

— Инфлекто!

Гермиона затаила дыхание, сама того не осознавая. Зелёное свечение на кратчайший миг коснулось кончика палочки Гарри и начало двигаться в противоположном направлении ещё быстрее, словно отскочило от палочки, как пловец отталкивается от бортика в конце дорожки. Она смутно уловила нарастающий до крещендо гул голосов, подобный океанским волнам.

Палочка Волдеморта превратилась в размытое пятно, в его глазах застыла красная паника, и пока его тонкие губы формировали слова, Авада поразила того, кто её породил, обратившись, наконец, против своего хозяина. Его тело изогнулось дугой в воздухе, парабола закончилась у основания купола, который замерцал и исчез в небытие.

Гарри осторожно шагнул вперёд, тихо призывая палочку Тёмного Лорда. Тишина густо лежала на ушах Гермионы, как ватные тампоны, и была нарушена лишь резким треском палочки Волдеморта в пальцах Гарри.

Судорожный вдох Волдеморта подлил масла в огонь перешёптываний. Гермиона невольно двинулась к Гарри, словно предупреждая, но Рон заставил её остаться на месте. Тёмный Лорд лежал ничком, без палочки, его грудь впала и почернела от удара отражённого заклятия. Очевидно, он поспешно пытался применить какое-то контрзаклятие против Авады Кедавры, но, хотя это и уберегло его от немедленной смерти, этого оказалось недостаточно, оно не успело вовремя.

Угрюмый красный свет начал угасать в его зловещих глазах; его дыхание было тяжёлым и замедлялось. Один за другим с поля боя раздались приглушённые крики агонии в диссонирующем и отчаянном хоре, когда Тёмные Метки начали реагировать на падение своего Хозяина. Пожиратели Смерти начали шататься и падать, пока оставшиеся члены Ордена пытались конфисковать как можно больше палочек.

Рон отпустил руку Гермионы, когда её глаза закрылись, и она почувствовала, как огромный шлакоблочный груз тревоги снялся с её груди. Гарри развернулся на пятке, повернулся, чтобы посмотреть на неё, и яркая уверенность в том, что он не забыл их поспешных прикосновений в Большом Зале — что, на самом деле, он не переставал об этом думать, — заставила её сделать полшага назад, чтобы не упасть.

Она не знала, когда начала плакать, но почти одновременно смеялась — высоким, дрожащим, эйфорическим звуком, рождённым усталостью и облегчением. Она знала, что у них были потери, тяжёлые потери, но не могла заставить себя осознать ничего, кроме того, что он жив и они победили.

Лёгкое движение мелькнуло на периферии её зрения, и она снова посмотрела на их поверженного врага. Одна костлявая, изогнутая рука всё ещё двигалась, дюйм за дюймом подбираясь к своей паре на другой стороне. Она мгновение слепо шарила, и Гермиона уже начала думать, что это просто последнее инстинктивное движение, без всякой рациональной мысли, когда пальцы сомкнулись на тяжёлом перстне с печаткой и решительно его повернули. Едва заметно губы, хотя и оттянутые в предсмертной гримасе, начали двигаться.

Ужас запустил учащающийся барабанный бой в висках Гермионы, и прежде чем её губы успели разомкнуться, Гарри рухнул, словно его сбила натянутая верёвка.

— Гарри! — её нечеловеческий вопль едва не содрал слизистую с её горла. Она скорее почувствовала, чем увидела, как Рон обернулся на её крик, но с ужасающей ясностью заметила двух дуэлянтов, разделённых менее чем двумя метрами, дышащих ужасающе медленно, в такт друг другу.

Она бросилась к нему, её зрение сузилось, пока она не увидела только его, лишь его одного, замечая пятна грязи на коленях его джинсов, рваную рану на руке, развязавшийся шнурок его кроссовка.

— Гарри. О, Боже мой, Гарри. Кто-нибудь! — она тянулась за палочкой, произнося все заклинания, какие только могла придумать, так быстро, как только могла их сформулировать, едва чувствуя обжигающие слёзы, мочившие её щёки.

Тщетность ударила её, как бладжер. Она не могла противостоять тому, чего не знала. Её ищущие руки скользили по его плечам, лицу, поправляя очки, путаясь в волосах, сжимая его руки в своих. Его кожа была липкой.

— Гарри, пожалуйста, Гарри, останься со мной. Останься со мной. Ты обещал.

Рон был на коленях рядом с ней.

— Что случилось? — он казался таким же потрясённым, как и она. Вокруг неё, над ней и позади неё было движение. Она узнала голос мадам Помфри.

— Я не знаю. Тот перстень... он что-то сказал, я не знаю... — её голос был срывающимся и бессвязным. Она крепче сжала руку Гарри, словно могла передать жизнь через кончики пальцев в его. Гермиона прижалась губами к его рукам, ей показалось, что она почувствовала слабое движение, но когда она резко взглянула на его лицо, его глаза были отсутствующими, стеклянными, не реагирующими.

Когтистые руки раздирали ей грудь. Её лицо было липким, из носа текло, и всё же она жадно смотрела на его лицо. «Будь Мальчиком, Который Выжил, пожалуйста, Гарри».

Ещё один вдох, более поверхностный и медленный, шумный, но неэффективный. Его губы приобрели синеватый оттенок. Мадам Помфри вводила зелья и произносила заклинания, как одержимая, но Гермиона смутно слышала смирение в её голосе.

Крики Пожирателей Смерти усилились до ещё большей какофонии, и Гермиона поняла, что Волдеморт наконец перестал существовать. Почти в то же самое время — едва ли через вдох — она почувствовала, как пальцы Гарри обмякли в её руках.

— Нет, — выдохнула она, едва слышно. Затем громче: — Нет! НЕТ!

Мадам Помфри взмахнула палочкой и начала отмечать время смерти. Гермиона почувствовала, как медленно рассыпается на части; она сворачивалась, как ипомея в сумерках, её волосы рассыпались по его груди.

Слёзы хлынули, словно прорвало плотину, полностью застилая ей зрение, пока она вытирала лицо его рукавом. Глубокие, судорожные, истерические рыдания исходили откуда-то, и она смутно удивилась, почувствовав, как они сотрясают её собственную грудь, которая казалась такой мучительно пустой, словно её сердце физически удалили — нет, уничтожили.

Она всё ещё чувствовала прикосновение его губ к её щеке, уху, рту, всё ещё чувствовала забавный скачок в животе, когда их руки соприкасались. Теперь их руки снова соприкоснулись, но Гарри не чувствовал и никогда больше не почувствует. Её глаза скользили по лицу Гарри; синевато-серый оттенок так сильно менял его, что это причиняло боль. Гермиона пыталась вспомнить, как он выглядел, когда его тёмные волосы и зелёные глаза добавляли яркие штрихи к его общей бледности, задумчивый взгляд, быстрая улыбка... Она нежно откинула его волосы со лба. Горе было невыносимым грузом, который грозил вырасти экспоненциально, раздавить её под своей бесчувственной тяжестью.

«Я никогда больше не увижу, как он мне улыбается, никогда не встречу его взгляд и не узнаю, что он думает то же самое, что и я, никогда не буду разговаривать с ним посреди ночи, когда все остальные спят». «Никогда» всегда было трагическим словом, подумала она, но теперь это было оружие, и она безжалостно кромсала им себя, хотела задохнуться от него. «Это слишком, слишком много... пожалуйста...»

Окончательность, чудовищность потери парализовали; она отчаянно пыталась это осознать, но в животе стоял ком, сжатые пальцы сдавливали горло; она не могла дышать, не могла думать; она могла только касаться его и плакать о том, что ушло.

Нежные руки обхватили её предплечья, и она сопротивлялась их попытке оттащить её.

— Прекратите. Прекратите. Оставьте меня в покое. Я не могу уйти; я не могу его оставить. Я обещала.

— Гермиона... милая... он... он ушёл. — В голосе Рона тоже были слёзы, и она умоляюще посмотрела ему в лицо, скорбя, с покрасневшими от слёз глазами.

— Ты не понимаешь. Мы обещали.

— Я понимаю, — ответил он. Она никогда не видела его таким старым и усталым. Её глаза умоляли его, словно прося сказать, что это неправда, что этого не случилось.

— Пожалуйста, позволь мне остаться здесь, с ним. — Он снова коснулся её, нерешительно, и она отдёрнулась.

— Гермиона, ты должна идти! — Голос Рона стал твёрже, и это её разозлило. Когда она почувствовала, как он снова схватил её за руки, с большей силой, и поднял на ноги, она ощутила убийственную ярость.

— Оставь меня в покое, — отчеканила она слова с яростной окончательностью. Он проигнорировал её. Когда она упёрлась ногами, он просто потащил её, оставив несколько метров параллельных борозд, прорытых её каблуками в грязи.

Тогда она начала кричать, не заботясь о том, кто слышит, умоляя о Гарри, протягивая к нему руки и обзывая Рона всеми грязными ругательствами, какие только могла придумать.

— Гермиона! — Голос Рона был надломленным, умоляющим. Его глаза и щёки были такими же мокрыми и красными, как её. — Гермиона, ты не можешь делать это здесь, не сейчас, не так. — Её подбородок мятежно дрогнул, но она слушала.

— Им придётся убрать его... его... его, Гермиона. — Рон говорил осторожно, так осторожно, словно его слова были снарядами, которые могли её ранить.

— К чему такая спешка? — устало спросила она.

— Здесь небезопасно. Ради Мерлина, оглянись, Гермиона. — Он стоял за её спиной, как часовой, с всё ещё выставленной палочкой, и Гермиона почувствовала, как её внутренности подпрыгнули и сжались от вернувшегося страха.

Она посмотрела, медленно, неохотно, сглотнув рыдание и следуя краткой инструкции Рона.

Сумерки давно сгустились, и серая дымка затянувшегося дыма делала всё ещё темнее. Яркие белые искры множества заклинаний «Люмос» метались туда-сюда по полю боя. Даже в их переменчивом свете Гермиона узнала многих павших.

— О Боже... — выдохнула она. Там была Парвати Патил, стоявшая на коленях и плачущая над распростёртым телом своей сестры-близнеца. Симус, она уже знала, погиб, и, похоже, Дин тоже был убит. Двое когтевранцев лежали рядом, лицом вниз, так что она могла опознать их только по цветам факультета. Блестящие светлые волосы могли принадлежать Луне или Лаванде, но яркий и безупречный маникюр говорил сам за себя. Было двое или трое павших, у которых могли быть рыжие волосы, но из-за неверного света было трудно разобрать. Казалось, что тех, кто был в белых повязках Ордена, среди павших было гораздо, гораздо больше, чем Пожирателей Смерти в чёрных мантиях. Те из Ордена, кто ещё стоял, сжимали в руках по пять-шесть конфискованных палочек.

Рон дал ей посмотреть, пока не понял, что она всё осознала, затем наклонился, говоря ей на ухо тихим голосом:

— Я не знаю, как долго Тёмная Метка будет на них действовать. Или когда они поймут, что всё ещё превосходят нас числом. Или когда их союзники это осознают и выйдут из Запретного Леса, чтобы добить нас. — Гермиона с испугом отметила, что он прав, и ни одного нечеловека не осталось на лужайке. — Ты понимаешь, что я говорю?

Она встретилась с ним взглядом, и его взор был чёрным в темноте. Её губы дрогнули, она сжала их и кивнула.

Она поняла. Рон говорил, что они всё ещё не в безопасности, что их потери огромны, что, хотя они и победили — Он победил, — это могло быть ещё не конец. Это казалось совершенно несправедливым.

— Мадам Помфри! Мадам Помфри! — раздался знакомый голос. — Пожалуйста... Чарли... он... всё плохо... я пыталась... Рон! — Раздался крик, и летящая фигура, с рыжими волосами, развевающимися, как алый вымпел на ветру, бросилась ему в объятия.

— Джинни! — выдохнул он, крепко обнимая её, а затем отстраняясь, чтобы заглянуть ей в лицо.

— Ты видела остальных? Маму? Папу?

Джинни покачала головой, и её лицо исказилось, когда она попыталась заставить свой рот произнести обычные слова. — Я нашла... папочку... — То, как по-детски она назвала отца, пронзило Гермиону, как клинок рапиры. — И Чарли... я думаю, он... — Её горло сжалось вокруг слова «умирает».

Голова Рона поникла между плеч, и Гермиона рассеянно провела рукой по его руке, её взгляд вернулся к Гарри. Младшая Уизли проследила за её взглядом.

— Значит, это правда, — только и сказала Джинни глухим, мёртвым голосом, и это, казалось, полностью её опустошило. Слово, очевидно, начало распространяться, но предстояло ещё многое сделать, подвести итоги, разобраться с пленными. Рациональная часть Гермионы это понимала, но остальная её часть была нетерпеливой и злой.

— Гермиона, — снова заговорил Рон, пытаясь звучать спокойно, но она уловила отчаянное подводное течение. Она должна была быть сильной, спокойной и рациональной, той, кто держит всех остальных вместе. «Я не справлюсь с этим, если ты тоже развалишься», — казалось, говорил он.

— Нам нужно найти Римуса или... или... — Она нащупывала имя кого-то, кто ещё мог быть жив, но сумела сохранить голос в основном ровным. — Если их... если мы не сможем, тогда ты... тогда тебе придётся взять командование на себя, Рон. — Она попыталась ободряюще улыбнуться, но её голос опасно дрогнул на его имени. Подошёл Невилл и переносил тело Гарри по указаниям удаляющейся мадам Помфри. Медсестра поспешно двинулась в направлении вытянутой руки Джинни, но Гермиона проводила их одноклассника глазами до самых больших двойных дверей Хогвартса.

Она помнила взгляд Гарри, то, как его пальцы дразняще касались её пальцев. Гермиона чувствовала руку Рона под своим локтем, пока они осторожно пробирались сквозь павших. Она опустилась на колени рядом с ним, пропуская пальцы сквозь его волосы при рыданиях, которые сотрясали его, когда свет покинул глаза Чарли, и она задавалась вопросом, наступит ли когда-нибудь время, когда она не будет чувствовать такой боли.

Но любовь не излечит хаос, а надежда не скроет утрату.

— Jars of Clay, «Surprise»

Гермиона сидела рядом с Роном и знала это, но почти ничего не чувствовала. Её конечности были тяжёлыми, деревянными. Место, где её плечо касалось его плеча, ощущалось так, словно было проложено несколькими слоями плотной одежды. Её нервы были вялыми, окутанными пеленой, словно поезда, опаздывающие по расписанию. Её собственное дыхание казалось ей громким, но голос говорящего доносился откуда-то издалека. Ветер спутывал ей волосы и обветривал щёки, но это было похоже на то, словно она наблюдала за всей картиной, паря над самой собой.

Она была на панихиде по Гарри и гадала, насколько близка к психотическому срыву.

На самом деле, это была панихида не только по Гарри, хотя он, очевидно, был в центре внимания. Они потеряли так много, так много: из Уизли выжили только Рон и Джинни; весь персонал Хогвартса был скошен, как пшеница косой; Тонкс выжила, но не Римус; Луна Лавгуд, Парвати Патил и Невилл Долгопупс выжили, но почти никто больше из бывшего О.Д. Авроры были уничтожены, как и большая часть Министерства; бартер стал обычным явлением, поскольку только автономия гоблинов Гринготтса удерживала шаткую экономику от полного коллапса. Азкабан был переполнен; тюрьма Министерства была переполнена, и всё ещё не хватало прокуроров, не хватало охранников, не хватало агентов ОМП. Ближайшим выжившим человеком в линии преемственности была малоизвестная младшая заместительница министра, которая ранее занималась комплектованием штата международных магических посольств, и она была настолько явно не на своём месте, что оставшиеся члены Визенгамота призвали к новому голосованию менее чем через две недели после её вступления в должность.

Оратор монотонно говорил о героизме в целом и о героизме Гарри в частности, и Гермиона подумала, что может закричать. Она гадала, что сделают люди, если она это сделает. Большинство из них, вероятно, уже считали её полоумной. Этот человек — этот напыщенный бюрократ, ещё один, возвысившийся из полного ничтожества лишь благодаря катастрофической войне и смертям, — не знал Гарри. Как он смеет делать вид, что знает его?

Тем не менее, она знала, что большинство из тех, кто мог называть его другом, были мертвы. А те выжившие, кто входил в ближний круг Гарри, были не в состоянии говорить об этом. Гермиона всегда умела трезво оценивать свои ограничения — полёты, например, — и она знала, что не сможет подняться на трибуну и произнести ностальгические, задумчивые, пустые слова о Гарри Поттере.

Особенно когда Люциус Малфой взирал на всё с почётного места.

Её презрительное фырканье, должно быть, было слышно, потому что Рон слегка шевельнулся рядом с ней, случайно-нарочно толкнув её в бок. Она оторвала взгляд от аристократической холодности нового Министра Магии и вместо этого посмотрела на замысловато вырезанную гробницу, ослепительно белую и отполированную до блеска. За ней мраморная доска гласила, буквами высотой не менее двадцати сантиметров, что это место упокоения Гарри Поттера, Героя Света, Уничтожителя Тёмного Лорда.

Он бы это возненавидел.

Она мучительно осознавала пустое место по другую сторону от себя. По привычке она, Рон и Джинни подвинулись, чтобы освободить четыре места, прежде чем с душераздирающей болью осознали, что им нужно только три. Гермиона не отодвинулась, оставив это место у прохода свободным, с таким пылом желая, чтобы он вошёл и занял его, что, казалось, её сердце вот-вот разорвётся. Знакомый комок подкатывал к горлу, и глаза щипало.

Она не будет плакать здесь.

Сдержанные, редкие аплодисменты встретили окончание речи оратора. В наступившей тишине послышалось несколько всхлипов, и Люциус Малфой плавно, в вихре золотой и чёрной ткани, подошёл к трибуне.

— Уважаемые граждане Волшебной Англии, — начал он густым, культурным голосом, приятным для слуха. — Я стою перед вами сейчас как символ новой Эры...

Люциус Малфой был первым Пожирателем Смерти, получившим помилование, поскольку, что удивительно, не осталось в живых абсолютно никого, кто признал бы, что он присутствовал на битве. Ни Гермиона, ни Рон его там не видели, хотя ни у одного из них не было сомнений в его присутствии. К сожалению, он вернулся к своему старому утверждению об «Империусе», а «да ладно, вы же знаете, он должен был там быть» не считалось достаточным основанием для ареста.

Тем не менее, его восхождение на пост Министра стало шоком. Остатки Ордена даже не рассматривали такую возможность, пока не стало слишком поздно. Дряхлеющая Старая Гвардия, составлявшая остатки Визенгамота, отреагировала со страхом: инстинктивный рефлекс на шатающуюся башню их мира заставил их вернуться к старой семье, благородной семье, той, что понимала, «Как Всё Должно Быть».

«Этого бы никогда не случилось, если бы Гарри был жив», — подумала Гермиона, и её презрение к ним было почти осязаемым.

— ...мы вместе, как народ, скорбели о наших огромных потерях, и... — Нарциссу нашли мёртвой в Малфой-мэноре вскоре после битвы, но, похоже, она была мертва уже довольно давно. Люциус утверждал, что её убил Волдеморт в отместку за то, что она бросила ему вызов в последний момент, в то время как ему самому едва удалось спастись. — Не забывая о жертвах, так храбро принесённых нашими товарищами по оружию... — Он галантно указал вниз, на гробницу Гарри. Товарищами по оружию! Гермиона почувствовала, как желчь подступает к горлу на волне отвращения. — ...согласитесь, что мы должны снова двигаться вперёд как единый народ. С этой целью я предложил общую амнистию для...

Громкий шёпот пронёсся по залу, словно встревоженные и вновь усаживающиеся голуби.

— ...бойцов, независимо от того, на чьей стороне они сражались. Это изменение коснётся и тех, кто уже заключён в тюрьму. Разумеется, те, чьи действия могут быть доказаны как особо отягчающие... — У Гермионы возникло неприятное предчувствие, что это почему-то окажется невозможным. — ...будут судимы по всей строгости Волшебного Закона. Я знаю, вы согласитесь, что...

В ушах Гермионы стоял гул, и он становился всё громче. Она слепо вцепилась в спинку стула перед собой. Как он смеет... как он смеет намекать, что всю Войну можно стереть, как надпись с доски, протёртой мокрой губкой. Волдеморт был мёртв, но один из них теперь у власти и пытается сделать вид, будто это была всего лишь небольшая ссора между друзьями, будто смерть Гарри — это пустяк, который легко затушевать и забыть.

— ...ибо я не желаю ничего большего, чем восстановления справедливости, чтобы жизнь волшебников вернулась к тому качеству, которым мы когда-то так наслаждались. Убийства совершались по обе стороны линии фронта, и в свете этого — а также огромных понесённых потерь — я считаю, что наиболее целесообразный и плодотворный путь к восстановлению — это протянуть оливковую ветвь братства всем волшебникам и волшебницам, независимо от того, на чьей стороне они сражались. Наше общество должно быть восстановлено, а это невозможно, если его неотъемлемые части будут чахнуть в тюрьме. Но наш разрыв не непоправим, это не смертельная рана... — Он протянул руку к аудитории, с миротворческой улыбкой на умоляющем лице. — Я знаю, горячим желанием Гарри Поттера было бы, чтобы этот мир — наш мир, за спасение которого он так доблестно сражался, — был восстановлен как можно скорее.

Ярость и презрение так быстро нарастали в Гермионе, что у неё закружилась голова.

— Что за куча драконьего помёта, — сказала она, не заботясь о том, чтобы говорить тише.

В толпе прошёл беспокойный шелест, хотя её замечание было встречено и редкими аплодисментами. Люциус ледяным взглядом посмотрел на неё, хотя и заставил свою улыбку превратиться в примирительную маску.

— Я не игнорирую последствий травм от битвы и смертей, которые были нанесены нашему обществу, — сказал он, глядя прямо на неё. — Будьте уверены, будут приложены все возможные усилия, чтобы помочь восстановить наших храбрых бойцов до их полного, довоенного состояния.

Он называл её сумасшедшей. Перед всеми. На панихиде по Гарри.

Она вышла в проход резким, неровным движением, словно что-то неуклюже разворачивали, и увидела, как два агента ОМП почти небрежно встали между трибуной и ней.

— Он бы это возненавидел, знаете ли! — выкрикнула она, её голос звенел на открытом воздухе, а рука описала дугу, охватывая всех присутствующих. Казалось, они отшатнулись от её осуждения. — Он бы возненавидел то, что вы делаете, и хуже... то, что вы позволяете происходить.

Тишина была оглушительной. Рон и Джинни встали, и на мгновение Гермиона испугалась, что они попытаются усадить её обратно на место. Но они встали по бокам от неё, снова Трио — или это был Квартет, в котором не хватало одного участника? — и она смогла точно определить момент, когда терпение Люциуса лопнуло.

Что-то железное блеснуло глубоко в его глазах; его улыбка дрогнула, готовая исчезнуть. Он сделал жест одной рукой, и агенты ОМП начали двигаться, хотя и не без колебаний. Гермиона знала, что их прежняя близость к Гарри всё ещё делала их в некоторой степени неприкосновенными — хотя окно этой возможности, казалось, быстро закрывалось. Прежде чем агенты успели преодолеть хотя бы половину расстояния, все трое синхронно повернулись и зашагали по проходу, их мантии внушительно хлопали позади.

— Пошёл ты, Люциус! — крикнула Гермиона, и тройной хлопок их аппарации эхом отразился от близлежащих холмов.

* * *

Гермиона вынуждена была признать, что Люциус Малфой обладал чертовски хорошей способностью поворачивать события и восприятие в выгодном для себя направлении.

Через два дня после того, как уход гриффиндорцев с панихиды попал на первую полосу «Пророка», сам Министр прибыл в «Нору» без сопровождения, якобы для «частной» беседы с теми, кто лучше всех знал и любил Гарри Поттера. Однако, цинично подумала Гермиона, если Малфой действительно понятия не имел, что репортёры постоянно караулили у ветхого дома со дня смерти Гарри, то он был глупее, чем она думала. И хотя Люциус Малфой был кем угодно, у неё было предчувствие, что глупым он не был.

Он знал, что эта встреча будет должным образом освещена в прессе.

— Мисс Уизли, мисс Грейнджер, простите за вторжение, — сказал он, казалось, не замечая их угрюмой реакции на его присутствие. Он слегка поклонился, прижав одну руку в перчатке к безупречному галстуку. Гермиона почувствовала, как Джинни слегка съёжилась за её спиной, и знала, что младшая девушка остро осознавала свои босые ноги, поношенные джинсы и мешковатую футболку.

— Как... неожиданно видеть вас, Люциус, — едва слышно пробормотала Гермиона, цепляясь за видимость вежливости, но клянясь себе, что слова вроде «честь» или «привилегия» не сорвутся с её губ.

— Я хотел поговорить с вами обеими... и с мистером Уизли тоже, если он свободен. — Его глаза невинно забегали по сторонам, и Гермиона подавила желание закатить глаза. Как будто у Рона — как будто у кого-либо из них — было хоть какое-то подобие насыщенного светского графика, когда они зализывали раны в полуизгнании.

Ещё не отойдя в сторону, чтобы впустить Министра, Гермиона неэлегантно крикнула через плечо:

— Рон! — Она подождала, пока не услышала неразборчивые звуки шаркающих шагов, и выжидающе повернулась обратно к их «гостю».

— Может быть, присядем? — спросил Люциус, и она увидела, как его терпение начало понемногу истощаться. Изнашивающиеся края его самообладания доставили ей немалое удовлетворение, хотя она всё ещё чувствовала себя скованной, словно все её кости были скреплены проволокой в неподвижном положении.

— Если хотите, — процедила она сквозь зубы и впустила его внутрь. Краем глаза она уловила вспышку фотоаппарата, когда закрывала выветренную деревянную дверь.

Рон добрался до низа лестницы, когда они вошли в гостиную, и грязно выругался себе под нос, оборачиваясь к ней за объяснениями.

— Гермиона, какого чёрта?

— Думаю, он считает, что произошло какое-то недоразумение, — сообщила она ему с притворной сладостью и невинно посмотрела на Люциуса, словно добавляя: «Не так ли?»

— Полагаю, вы составили обо мне предвзятое мнение, основываясь на моих прежних... связях, — начал Малфой. — И я...

— Связях с кем? С Волдемортом? Крайне необоснованно, да, — грубо прервал Рон.

— Я хотел заверить вас лично, — продолжал Министр, словно Рон ничего не говорил, — что наши цели — наши желания — относительно волшебного мира совпадают.

— Мне кажется крайне маловероятным, что вы желаете себе смерти, Малфой, — снова протянул Рон, и на этот раз слабый румянец окрасил щёки бывшего Пожирателя Смерти. Никаких других внешних признаков того, что он вообще слышал Рона, не было.

— Никто из нас не хочет, чтобы волшебный мир погиб. Я протягиваю руку амнистии и вам троим. Я знаю, вы через многое прошли, и хотя меня продолжают так бесцеремонно оскорблять, я...

— Амнистии? — Рон был возмущён. — Нам не нужна амнистия — мы были правы. Мы не...

— Мы ему нужны, — прервала Гермиона, её голос был твёрдым и плоским, как каменные кексы Хагрида. — Не так ли? — Она улыбнулась ему — тугой, безрадостный разрез ножа на её лице. — Мы стали бы последним бриллиантом в вашей короне победы — последние из Ордена, самые близкие и дорогие Гарри Поттеру — как союзники в вашем новом режиме! Что сказал вам Невилл Долгопупс, когда вы... сделали ему предложение? Держу пари, он вышвырнул вашего человека вон пинком под зад. Если бы мы присоединились к вам, это заставило бы замолчать всех оставшихся несогласных, не так ли? Переубедило бы последних упрямцев? Единственное, что было бы лучше, — это получить одобрение самого Гарри Поттера, но — даже если бы он был жив — вы знаете, что этого никогда бы не случилось.

Яд в её голосе, казалось, поразил даже Уизли.

— Что можно выиграть, копаясь в прошлом? — Люциус всё ещё говорил голосом политика. — Я просто прошу, чтобы мы начали двигаться дальше — вместе. Борьба со мной его не вернёт.

Гермиона дёрнула головой, словно её ударили.

— Вы, — выплюнула она, словно это местоимение было чем-то грязным у неё во рту. — Вы думаете, что можете читать мне лекции об осознании огромности потерь? Моих потерь — наших потерь? В этой стране нет никого, кто потерял бы столько же, сколько мы. — Одной рукой она указала на двух оставшихся Уизли. — Даже если бы Гарри был здесь, я бы всё равно сражалась с вами. Но мы все знаем, что если бы Гарри был здесь, он бы прекратил это безумие ещё до того, как оно началось. — Неопределимая грусть и сожаление омрачили её тёмные глаза. — Полагаю, мы просто недостаточно сильны, чтобы сделать это за него.

У Гермионы перехватило горло при мысли о том, что она как-то подвела Гарри, и она отвела взгляд от остальных в комнате, сосредоточившись на очертаниях часов на невыцветших обоях напротив. Рон выбросил их в задний сад в их первую ночь возвращения, не в силах выносить вид стольких почерневших и навсегда застывших на «Смертельной опасности» стрелок. Часы с приятным треском приземлились в заросшей траве и, очевидно, были утащены гномами, потому что с тех пор никто не видел ни их, ни их остатков.

— Я настоятельно рекомендую вам подумать о собственном... благополучии, мисс Грейнджер, — произнёс Люциус, вставая и небрежно осматривая свой изысканный наряд на предмет пятен или дефектов. — А также о благополучии ваших друзей.

— Вы нам угрожаете?

— Считайте это дружеским предупреждением. — Улыбка Люциуса была какой угодно, но не дружеской. — Если вы не с нами, вы против нас — я почти уверен, что вы осведомлённый сторонник этой конкретной философии. Предстоит многое восстановить — и у вас троих есть уникальная возможность заявить о своих правах в новом порядке вещей. Вы могли бы назвать свою должность, оказывать влияние на круги, которые будут только расширяться. Если же вы выберете неразумно... — Он пожал плечами, оставив конец предложения повисшим в воздухе. — Тем, кто цепляется за прошлое, места не будет.

Гермиона смерила его ледяным взглядом в каменном молчании, прежде чем наконец смогла довериться себе и ответить.

— Полагаю, мы зашли в тупик, — наконец отметила она. — Думаю, вы сказали всё, что хотели сказать.

— Я считал вас совсем не глупой — даже при том, что в ваших жилах течёт магловская кровь, — сказал Люциус. — Самая блестящая ведьма вашего возраста, как говорили некоторые. И всё же вы готовы всё это выбросить — ради трупа.

— Гарри никогда не умрёт, пока остаются те, кто любит его и верит в то, что он олицетворял, — сказала Гермиона, сохраняя голос ровным, хотя слёзы почти полностью застилали ей глаза. Она отказалась позволить им упасть перед Люциусом Малфоем.

Позади неё ощущалось утешительное присутствие, тёплая рука обняла её за плечи.

— Убирайтесь из этого дома, — твёрдо произнёс Рон, сжимая палочку в руке, но пока не направляя её на их гостя... пока.

— Смотрите, как бы вам не пришлось пожалеть об этих опрометчивых поступках, — предупредил Министр, бормоча прощальную реплику, открывая дверь. — Идеалами сыт не будешь.

Трое молодых людей не сделали ни малейшего движения, чтобы остановить его, когда он захлопнул входную дверь и хладнокровно зашагал по тропинке к воротам, постоянно помня о репортёрах, даже будучи в сильном раздражении.

* * *

Джинни вихрем влетела в «Нору», принеся с собой довольно холодный ветер, и плюхнулась на провисший старый диван, шумно вздохнув и разматывая шарф. Гермиона сидела за потрёпанным старым столом, яростно строча старым пером; внушительный свиток пергамента уже доставал до пола. Она, не глядя, подняла один палец, показывая Джинни, чтобы та подождала, и закончила свою мысль росчерком и решительным знаком препинания. Наконец, она повернулась на стуле и выжидающе посмотрела на младшую девушку.

— Ну?

— Ну... — Джинни протянула слог, наслаждаясь ожиданием Гермионы. — Ты смотришь на новейшую сотрудницу восстановленного Министерства — всего лишь скромную служащую в Отделе магического завещательного делопроизводства — но это только начало.

— Джинни, это блестяще! — Улыбка Гермионы была искренней — или, по крайней мере, тем, что приближалось к искренности для неё, так как в ней была тень, которую даже самая яркая улыбка никогда полностью не затмевала. — Ты видела Малфоя?

— Видела, — сказала Джинни, поражённая и восхищённая тем, насколько точным оказалось предчувствие Гермионы. — Как только идиот из отдела кадров понял, кто я, меня прямиком провели во внутренние покои, мимо довольно подозрительной толпы людей, ожидавших в приёмной — за подачками, я полагаю. В общем, Малфой сделал именно то, что ты и думала. Хотел «лично меня поприветствовать». Я сказала ему всё, что мы репетировали. Что я не согласна с твоим высокомерным поведением, и что, хотя мне жаль, что Гарри мёртв, и я, вероятно, никогда не буду ему доверять, — я всё равно хочу участвовать в создании нового мира. Сказала ему, что я практична, всегда ненавидела жить в бедности и мне нужна работа. Я попросила его, пожалуйста, не говорить тебе. Ему это показалось забавным. Я начинаю завтра.

— Молодец, — ответила Гермиона. — Только помни — делай свою работу, не высовывайся. Не делай ничего, что может навлечь на тебя неприятности — сейчас важнее, чтобы у нас был кто-то внутри.

— Вообще-то, двое, — внезапно сказала Джинни, словно только что что-то вспомнила. — Луна тоже там. Устроилась младшим Невыразимцем. Я видела её в Атриуме. Она говорит такие несуразные вещи, что, держу пари, болваны в Министерстве понятия не имеют, на чьей она стороне. Ты же знаешь, она всё ещё с нами, ты же знаешь.

— Тогда прощупай её — осторожно — если сможешь, — уступила Гермиона.

Джинни кивнула, затем оттолкнулась от подушек дивана, словно собираясь встать, но остановилась.

— Гермиона, чего мы на самом деле пытаемся здесь добиться? — честно спросила она, отбрасывая длинные рыжие волосы за плечо, чтобы встретиться взглядом с Гермионой.

— Ты знаешь... ты знаешь, что Малфой в роли Министра — это неправильно. То, что он зашёл так далеко, — это... это верх безрассудства, и я... я просто знаю, что мы ещё даже не начали видеть, на что он способен, — и он будет маскировать всё это так долго, как только сможет, — выдавать за благо для народа... — Эта фраза была произнесена с немалой горечью.

— Но какая от этого польза? Нас подавляющее меньшинство. Мы просто сражаемся — просто ради борьбы, брыкаясь против рожна... просто чтобы мы... просто чтобы мы не...

— Чтобы нам не пришлось признать, что мы проиграли? — Голос Гермионы звучал сухо, как опавшие листья.

— Ну... да... — медленно рискнула Джинни, совсем не одобряя взгляд Гермионы.

— Если Люциус Малфой продолжит идти по этому пути беспрепятственно — если мы не остановим его, не задержим, не помешаем ему — хоть как-то — то к тому времени, как остальной волшебный мир очнётся и увидит, что он наделал, будет слишком поздно. Мы проиграем. А если мы проиграем, значит, он умер зря, Джинни. Ты понимаешь это? Зря. — Неприкрытая агония текла в её голосе, как электрический ток.

— И ты не можешь этого допустить, — утвердительно закончила мысль Джинни.

— Я должна попытаться, — поправила её Гермиона. — Потому что Гарри бы попытался. Но в конце концов, это не будет иметь значения — не для меня. Я и так уже всё потеряла.

— У тебя всё ещё есть мы — я и Рон. Может быть, Луна... Невилл... Не всё потеряно, знаешь ли... — Голос Джинни был мягким, как пух чертополоха, таким голосом можно утешать очень напуганного, сильно обиженного ребёнка.

— Я люблю его, Джинни, — внезапно выпалила Гермиона, её слёзы начинали давать о себе знать. Джинни, казалось, не удивилась ни признанию, ни тому, что Гермиона использовала настоящее время. — Я никогда ему не говорила — и теперь никогда не смогу. Я... я не знаю, как пережить эту боль — здесь так больно. — Она похлопала себя по груди, её голос звучал отстранённо и почти бесстрастно. — Я едва могу дышать... словно это может парализовать меня, если я позволю.

Она чувствовала себя смешной и ничтожной, говоря о своих чувствах Джинни, которая потеряла неизмеримо больше, чем она. Будучи Уизли, она и Рон отреагировали на смерти с типичной для них экспансивностью. Были крики, проклятия и брошенные предметы, включая часы, в основном под защитой заглушённой заклинанием «Норы». Гермионе пришлось чинить большую часть фарфора Молли Уизли, а позже она нашла Рона плачущим среди заваленной кучи вилок и розеток в сарае. И всё же, они были друг у другу, и это, казалось, помогало им держаться. Гермиона не могла не восхищаться тем, как они несли то, что не должно было быть вынесено.

— Послушай меня, — сказала Джинни, разворачивая плечи Гермионы так, чтобы они стояли лицом к лицу. — Возможно, ты никогда не говорила Гарри, что чувствуешь, но я думаю, он знал — и я думаю, он чувствовал то же самое.

— Откуда ты...?

— Я видела вас, — сказала Джинни, и впервые в её глазах мелькнуло разочарование. — В Хогвартсе — в тот последний день. Этот... взгляд в его глазах, когда ваши руки соприкоснулись — просто ваши руки, Гермиона. Это было... это было потрясающе... почти всепоглощающе, словно это... — Она пожала плечами, не находя слов. — Ну, я с ним целовалась, и он никогда так на меня не смотрел.

Её слова вызвали временный трепет, пробежавший по телу Гермионы, но утешение было слабым, как лечебный бальзам на культе отрубленной конечности. Какое это имело значение, что он или она чувствовали или не чувствовали, что они заявили или оставили невысказанным, что было увидено, услышано или только интуитивно понято? Какое это имело значение?

Гермиона ничего из этого не могла вернуть.

И прежде чем Гермиона это осознала, она наклонилась вперёд, рухнув на Джинни, вся состоящая из неуклюжих углов и выступающих суставов, чувствуя колючую шерсть распущенного шарфа Джинни под щекой. Слёзы текли по её щекам, обжигая, как кислота, и резкие рыдания вырывались из её судорожно сжимающегося горла.

И Джинни — Джинни, девушка, которой довелось узнать, что её кумир, её возлюбленный был безжалостно сражён на пороге победы, девушка, потерявшая всю свою семью, кроме одного брата, в один смертоносный день, девушка, стоявшая среди тлеющих языков пламени и дымящихся руин единственного мира, который она когда-либо знала, — гладила её по голове, отводя пряди волос с её липких, мокрых щёк, издавала успокаивающий, похожий на белый шум звук. И через мгновение, когда Гермиона была полностью опустошена, чувствуя себя такой же тяжёлой и сонной, словно очнулась от слишком долгого сна, она села, ловко наложила на себя Освежающее заклинание и высушила плечо свитера Джинни. Она шумно и решительно шмыгнула носом.

— Прости за это, — сказала Гермиона и отмахнулась от всего, что Джинни собиралась сказать в ответ, чувствуя острое смущение.

Это был последний раз, когда кто-либо из них видел, как она плачет.

Она просто вспоминает; кровь, пот, и чего-то одного не хватает. Она ломалась изнутри.

— Switchfoot, «Lonely Nation»

— Я думал, ты должна быть ответственной, — прошипел Рон, бросив на неё обвиняющий взгляд, переступая через лужу. Дождя не было, но он шёл раньше и обещал пойти снова. — Мы не под чарами и ничем таким. Я не думаю, что мы должны это делать... Во всяком случае, не так. — Он попытался увернуться от свисающей бахромы навеса над «Совиным почтамтом Айлопса», но промахнулся и выругался, когда струя воды брызнула ему за шиворот.

— Сколько раз я должна тебе повторять, Рон? — Слова Гермионы были отрывистыми и чёткими, летящими в него, как множество маленьких дротиков. — Мы не сделали ничего плохого.

— Я был единственным на маленькой «конференции» Малфоя, кто подумал, что он угрожает?

— Он ничего не может нам сделать — он связан волшебным законом, как и все остальные, и Визенгамот...

— Он сам создаёт чёртов закон, Гермиона. Он водит Визенгамот за нос; иначе его бы вообще не избрали...

Гермиона шикнула на него, чтобы он понизил голос. Из-за унылой погоды на Косой аллее было значительно меньше народу, чем обычно, а это всё равно меньше, чем в былые времена, но им удавалось привлекать внимание. Даже когда они проходили мимо пекарни, две женщины в мучных фартуках, стоявшие в дверях, кивали в их сторону и шептались за спиной — лучшие друзья Гарри Поттера.

— Нам не следовало сюда приходить, — продолжил Рон, хотя и несколько более угрюмо. — Мы могли бы послать Луну или Невилла — мы могли бы сделать это совой.

— Гринготтс теперь разрешает оформлять наследство только лично, — напомнила ему Гермиона своим фирменным язвительным тоном, хотя большая часть боевого запала из её голоса исчезла. Плечи Рона опустились ещё ниже, когда они проходили мимо пустующего магазина приколов, некогда принадлежавшего его братьям. Окна зияли, как слепые и пустые глаза. Гермиона сочувственно сжала губы и коснулась его руки, но он пристально смотрел на бакалейную лавку и не хотел на неё смотреть.

Некоторое время они шли молча, но, добравшись до мраморных ступеней у подножия возвышающегося здания гоблинов, Рон достаточно пришёл в себя, чтобы вспомнить, почему он был раздражён.

— Почему же мы не могли сделать это раньше? — бросил он ей вызов, избрав новую тактику. — В суматохе после всего, нас бы с меньшей вероятностью заметили.

— Честное слово, Рон, — многострадальный вздох Гермионы был, пожалуй, более жалобным, чем в былые времена. — Ты разве не помнишь, сколько времени нам понадобилось, чтобы заполучить Омут памяти Дамблдора после его смерти? Министерство держало его у себя столько, сколько позволял закон, пытаясь выяснить, какое предательство он скрывает. Слава Мерлину, Дамблдор спрятал воспоминания, а не завещал их нам напрямую.

— Отправил нас всех в дурацкую погоню за дикими гусями, — проворчал Рон, но, казалось, согласился с Гермионой. Они молча поднимались по лестнице, оба думая о тех трудных и разочаровывающих днях охоты за крестражами, когда у них почти ничего не было. Гермиона обнаружила, что тоскует по тем дням, потому что даже посреди вспышек гнева, бессонных ночей, холодной еды, паранойи, ловушек и нападений, даже тогда их было трое — они были целым.

Задумчивое лицо Рона отражало её собственное, когда он придержал для неё большую дверь, чтобы она вошла в вестибюль Гринготтса. Там было несколько очередей, и люди были разбросаны по большому залу, пока гоблины метались туда-сюда по различным делам. Они с Роном, казалось, почти сразу привлекли внимание, и когда лицо Гермионы начало медленно краснеть, она позволила себе задаться вопросом, не был ли Рон прав.

— Гермиона! — раздался голос, явно приветственный, но всё же сдержанно тихий. Она знала, кто это, не оборачиваясь.

— Привет, Невилл, — ответила она.

— Что привело тебя сюда сегодня? — Без предисловий, и в его голосе звучала обеспокоенность. Гермиона подавила желание закатить глаза. «Только не Невилл тоже», — подумала она. Он нёс какой-то официальный документ и перекладывал свёрнутый пергамент из одной руки в другую. Проглядывала фиолетовая печать Гринготтса.

— Завещание Гарри, — ответила она ему. — Я думала, Рон просто как обычно параноик. Что-то происходит?

— Ты ведь не читала «Пророк» сегодня утром, да?

— Я перестала его выписывать. — Гарри всегда ненавидел этот журнал, и почему-то продолжать выкладывать за него галлеоны казалось предательством. К тому же, ей было противно давать деньги организации, так явно выступающей рупором Люциуса Малфоя. Однако, в интересах того, чтобы оставаться «полностью информированной», она читала экземпляр Луны вечером, когда Луна заканчивала и отправляла его ей совой. Об этом она и сказала Невиллу.

Губы Невилла скривились в выражении, похожем на жалость, словно он от всей души желал, чтобы она прочитала газету тем утром. Её глаза сузились.

— Что случилось? — её голос не допускал возражений, промедления или сглаживания углов.

— Началось, — только и сказал он, но предзнаменования гибели были легко различимы. Она мгновенно поняла, о чём он говорит.

— Как это вообще возможно? Как люди могут позволить?..

— Люди боятся, Гермиона. Экономика в упадке, слишком много людей погибло — или исчезло. Это случилось дважды за двадцать лет! Никто не хочет, чтобы это повторилось, а он обещает способ это предотвратить. — Казалось, он понял, что его слова звучат как горячее одобрение, и поправил тон. — Я не говорю, что согласен с ним или с теми, кто ему доверяет; я говорю, что понимаю, почему они могут...

— Почему они могут что — быть готовы отказаться от всего, за что мы боролись? — саркастически спросил Рон.

— Почему они могут чувствовать, будто он — их единственный выход на данный момент. — Невилл говорил Рону, но смотрел на Гермиону. Лицо Рона приняло выражение неудивлённого многострадальца.

— Так что же он такого натворил?

— Он начал внедрять Реестр. — Голос Невилла понизился почти до неразборчивости. Глаза Рона округлились, и он схватил Гермиону за локоть.

— Нам нужно немедленно убираться отсюда!

— О, честное слово, Рон, — проворчала Гермиона, выдёргивая у него руку и закатывая глаза. — Они не собираются вытаскивать меня из Гринготтса в цепях, с капюшоном на голове. Это слишком публично; это слишком рано.

— Всего шесть месяцев, — согласился Невилл, мудро кивая. — Недостаточно долго, чтобы люди забыли Гарри Поттера — и ваши с ним отношения. — Его взгляд охватил их обоих. — Я бы сказал, вы в безопасности — пока что.

— Есть какой-то крайний срок?

— К Новому году. Даёт всем сорок пять дней на регистрацию. Чистокровные, конечно, освобождены.

— И что потом? Жёлтая звезда, нашитая на одежду маглорождённых? — Горечь Гермионы было легко уловить, хотя её магловское сравнение осталось непонятым Невиллом и Роном.

— Малфой говорит, что никаких изменений не будет, что законопослушные маглорождённые — такие же необходимые граждане волшебного мира, как и все остальные. Ему просто нужна информация, количество и местонахождение маглорождённых и полукровок, для статистических целей и превентивных мер.

Гермиона презрительно фыркнула, хотя боль в груди была острой. Одиночество, которое она чувствовала — даже стоя в многолюдном вестибюле с двумя близкими друзьями, — грозило задушить её. Рон и Невилл были чистокровными и, следовательно, неуязвимыми. А Гарри — полукровка Гарри, — который мог бы понять; чёрт возьми, который вообще предотвратил бы это, — ушёл.

Почему-то там, в банке, она скучала по нему больше, чем когда-либо.

— Так он скажет сначала. Сколько времени пройдёт, прежде чем он начнёт напоминать людям, что Волдеморт был полукровкой, следовательно, полукровкам нельзя доверять? Сколько времени пройдёт, прежде чем первого маглорождённого, совершившего гнусное преступление против волшебного мира, поймают с поличным и с большой помпой бросят в Азкабан, чтобы сделать из него пример?

— Ты... ты собираешься?.. — спросил Невилл, изображая подпись. Его вопрос был нерешительным, словно он уже угадал ярость её ответа.

— Чёрта с два, — ответила она. — Эти списки будут зачарованы; адреса будут автоматически меняться, если кто-то переедет. Если они думают, что я позволю себя отслеживать, как какое-то животное, они глубоко ошибаются. И если вы думаете, что эти законы не станут всё более ограничительными и оскорбительными, то вы глубоко ошибаетесь. — Она бросила предостерегающий взгляд на Невилла, который примирительно поднял руки в её сторону.

Освободился гоблин-клерк, и Гермиона подошла к нему чёткими и решительными шагами. Рону пришлось пробежать пару шагов, чтобы догнать её.

— Ты же знаешь, Невилл не думает, что ты... — начал он, когда они подошли к стойке.

— Я знаю, — ответила Гермиона. — Мы здесь для оформления завещания Гарри Поттера. — Рон не мог не восхититься холодной властностью в её голосе, удивляясь, как ей всегда удавалось сохранять контроль или, по крайней мере, поддерживать иллюзию этого.

Гоблин на бесконечно малую долю секунды замер, окинув их обоих оценивающим взглядом, а затем спустился со своего деревянного стула.

— Сюда, пожалуйста.

Он провёл их через дверь и по настоящему кроличьему лабиринту коридоров. Рон был почти уверен, что они прошли по одному конкретному коридору не один раз, когда они добрались до тяжёлой и устрашающей деревянной двери, утыканной латунными гвоздями.

— Требуется отпечаток палочки и проверка крови, — коротко сообщил им клерк.

Гермиона быстро порезала кончик пальца своей палочкой и прижала окровавленный палец и кончик палочки к мягко светящейся пластине рядом с дверью. Рон на мгновение посмотрел на неё в замешательстве, а затем скопировал её движения. Когда он это сделал, пластина засветилась зелёным, и защёлки двери с громким лязгом отсоединились.

Комната, встретившая их, на удивление походила на магловскую переговорную, за исключением факелов, горевших в тяжёлых металлических бра вдоль стен. Там был длинный блестящий конференц-стол, зелёные кожаные кресла и книжные полки от пола до потолка, заставленные тяжёлыми томами.

Другой гоблин, чьё множество медальонов, приколотых к груди, указывало на его более высокий ранг, сидел во главе стола, ожидая их.

— Грейнджер, Уизли, — прохрипел он. Он не сделал никакого другого движения или жеста приветствия. Неудачное движение его короткой руки, по-видимому, указывало на то, что им следует сесть. Молча они оба так и сделали.

Когда молчание достигло предела — Рон несколько раз неловко ёрзал на стуле, — гоблин достал тяжёлый свиток пергамента, запечатанный толстым воском. Он сломал печать и развернул свиток на половину длины стола, но из-за странного угла и архаичного, густо написанного шрифта ни Гермиона, ни Рон не смогли ничего прочитать.

— Вы желаете заявить права на имущество, оставленное вам по последней воле и завещанию некоего Гарри Поттера? — Вопрос был спокойным, безразличным, и Гермиона почему-то почувствовала, что злоупотребляет ситуацией, словно её поймали на разграблении заброшенного дома.

— Да... сэр, — неуверенно добавила она.

Гоблин ещё несколько мгновений изучал пергамент, просто потому, что мог, — решила Гермиона.

— Очень хорошо. Ваша личность в порядке. Документы, о которых идёт речь, в порядке. Вукглут проводит вас в хранилище Поттеров. — Он вставал, двигаясь к двери, меньшей, чем та, через которую они вошли, и незаметно спрятанной в тёмном углу.

— Подождите... — Рон успел заговорить раньше Гермионы. Гоблин сурово повернулся к нему, надбровная дуга изогнулась, словно вопрошая о дерзости Рона вообще что-либо говорить. — Вы имеете в виду... вы имеете в виду, это всё... а... а как же... остальные...?

— Всё состояние Поттеров передано под вашу совместную опеку, — сказал гоблин, словно это было совершенно очевидно. — Все остальные, кому мистер Поттер желал что-либо завещать, умерли раньше вас. Если вы меня извините...

Долгий, ужасный миг Гермиона и Рон стояли в официальном великолепии зала заседаний, глядя друг на друга. Они ещё даже не начали формулировать этот ужас, новый, свежий способ напомнить им, как много ушло, когда их провожатый прохрипел со своего места у главной двери.

— Я провожу вас в хранилище сейчас, если желаете. — Угодливость вопроса лишь тончайшей завесой прикрывала его высокомерное презрение.

— Спасибо, — едва слышно согласилась Гермиона, и они побрели по лабиринту коридоров к погрузочной платформе, где выдержали головокружительную поездку на тележке к хранилищу Гарри.

Вукглут открыл хранилище и встал у тележки, вежливо делая вид, что его совершенно не интересует всё, что они могли бы там делать. Гермиона переступила порог со сдавленным горлом и сухими, горящими глазами.

Там были стопки и стопки галлеонов и сиклей, хотя количество несколько уменьшилось со времени её последнего визита сюда. Картины были сложены в углу, прислонённые к задней стене, рядом с несколькими сундуками, в которых Мерлин один знал что, и была полка с кучей свёрнутых пергаментов, которые, как предположила Гермиона, были актами или титулами, или, возможно, квитанциями об инвестициях. С одной стороны стоял прозрачный стеклянный шкаф, полный антикварных ваз и тому подобного, слабо светящийся от Амортизирующих Чар.

— Так... э-э, что мы сегодня берём? — Рон ерзал, засунув руки в задние карманы. — Возможно, мы не сможем сюда вернуться какое-то время.

— Мы сюда не вернёмся, Рон, — прошипела на него Гермиона. — Мы забираем всё.

— Сейчас? — Рон разинул рот.

— Ты слышал Невилла, — напомнила ему Гермиона. — И ты... ты тоже был не так уж далёк от истины. Малфой будет чесаться, чтобы заполучить это. Хотя деньги, возможно, не так важны... — Рон презрительно фыркнул. — ...его нельзя подпускать ни к этому, — она указала на заплесневелые свитки, — ни к этому, — и на груду увесистых томов, толсто переплетённых потрескавшейся кожей.

— Как... как мы всё это заберём? — Жест Рона охватывал всё хранилище.

— Честное слово, Рон, ты волшебник или нет? — Дразнящий взгляд и тон голоса были такими беззаботными, какими Рон давно не видел Гермиону.

Потребовалось довольно много времени, чтобы уменьшить или трансфигурировать всё к удовлетворению Гермионы. Они обшили свои куртки рядами мешочков, конечно же, с чарами Неиссякаемого Наполнения. Диадема превратилась в пару солнцезащитных очков. Картины в углу стали книгой марок. Свитки пергамента — пачкой салфеток. Наконец, хранилище опустело, за исключением разбросанного мусора и паутины.

— Готов? — выдохнул Рон. Он выглядел нервным, и Гермиона подумала, что это вполне понятно. Трудно было помнить, что всё, что они несли, на самом деле было их собственностью, что технически они не делали ничего плохого. Множество заклинаний было бы совершенно невозможно применить в чужом хранилище.

— Ещё кое-что. — Она наложила Иллюзорное заклинание Дублирования, и в одной вспышке света хранилище снова показалось полностью заполненным. С удовлетворением оглядев свою работу, она подумала, что гоблинов это не обманет и, вероятно, не обманет взломщиков проклятий, но Министерство это может обмануть.

Их провожатый пришёл, чтобы снова запечатать хранилище, и, если он и заметил, что что-то изменилось, его стоическое выражение лица этого не выдало. Они молча вернулись в вестибюль Гринготтса.

Большой вестибюль выглядел не менее многолюдным, когда они поднялись наверх, и Невилл ждал их у двери, от скуки подбрасывая свой свиток из одной руки в другую.

— Невилл, тебе не нужно было оставаться. — Тон Гермионы говорил, что она рада, что он остался.

— Я не возражал, — дружелюбно ответил он. — Всё равно давно вас двоих не видел. Хотите перекусить?

Прежде чем кто-либо из них успел ответить, раздался оглушительный трубный звук, от которого задрожали оконные стёкла, и двойные двери, служившие главным входом в Гринготтс, распахнулись. Все трое уставились на тусклый облачный свет, заливший мраморный пол вестибюля, инстинктивно отступая назад и выхватывая палочки, оценивая ситуацию. Гермиона остро чувствовала лёгкий вес уменьшенного наследства Гарри, словно это был жернов на её шее.

— Гоблины-банкиры! — прогремел усиленный магией голос. — Настоящим уведомляем вас, что этот банк отныне находится под контролем Министерства. Вы немедленно передадите все ключи и магические коды в соответствии с Финансовым Указом 114-20-А. Попытки воспрепятствовать доступу в любую часть этого учреждения будут пресекаться силой. Вам будет предоставлен транспорт обратно в выбранное вами гоблинское убежище в Чёрном лесу или на Урале. Вы немедленно приготовитесь к отбытию.

— Они... они депортируют всех гоблинов? — Голос Рона был хриплым, недоверчивым подобием его обычного голоса.

— Они этого не потерпят — они не позволят... — Но голос Гермионы тоже был слабым; она слишком много видела того, что, как ей казалось, не должно было быть позволено.

— Ну, — добавил Рон, очевидно, думая о защите, которую попытаются применить гоблины. — Жаль, что у них там больше нет дракона.

Чиновник Министерства, чья палочка усиливала его голос, вошёл через распахнутые настежь двери, а за ним шагал отряд Карателей в чёрных плащах с капюшонами. Каратели были введены в действие после войны как квазиполицейская сила/ополчение для поддержания порядка в обществе, изо всех сил пытавшемся удержаться на плаву. В последнее время ходили более мрачные слухи об их действиях против волшебного населения, хотя ничего не было доказано.

Гоблины уже исчезли, в то время как люди либо прижимались к стенам, стараясь выглядеть как можно менее угрожающе, либо проскальзывали через боковой выход, либо подбадривали или свистели, хотя и несколько нерешительно. Их в основном игнорировали; очевидно, у Карателей не было никаких претензий к клиентам банка. Один Каратель попробовал дверь, через которую всего несколько минут назад провели Гермиону и Рона.

— Запечатано, — сказал он.

— Взорвать, — последовал приказ.

— Это должно быть весело, — пробормотал Рон. Все знали о мастерстве гоблинов в инженерии и производстве.

Но тут Каратель вытащил что-то из глубин развевающегося чёрного плаща. Гермиона увидела блеск серебра. Он нацелил это на дверь и пробормотал что-то на языке, которого Гермиона не поняла. От возникшей ударной волны от импульса энергии у неё зазвенело в ушах, а кости черепа завибрировали, как ударенный гонг. Раздался треск, похожий на ток электричества, а затем дверь исчезла, оставив на её месте почерневшую, дымящуюся дыру.

Маленький гоблин как раз отступал по теперь уже открытому коридору, его руки были нагружены громоздкими свитками, все скреплённые фиолетовыми печатями. Шум взрыва заставил его замереть и медленно повернуться обратно к вестибюлю, шок и ужас ясно читались на его гротескном маленьком лице.

Тогда Гермиона поняла, что это за серебряный предмет.

— Они заполучили гоблинские талисманы, — прошептала она. — Какого чёрта?..

Быстрый жест когтистой руки гоблина заставил свитки исчезнуть во вспышке света, и это, казалось, разозлило Главного Карателя.

— Ты, — сказал он, — ты проведёшь нас в хранилища, и ты дашь нам доступ к тому, что нам требуется. — Его тон был высокомерным, властным, и Гермионе захотелось извиваться от стыда за свой вид.

Гоблин ничего не сказал, презрение было очевидным, и он вызывающе оскалил зубы. Гермиона наблюдала, как красный румянец медленно поднимается по лицу Главного Карателя.

— Это может послужить примером для остальных.

Гоблин, казалось, понял, что это означает, как только поняла Гермиона, и поднял обе ладони к людям жестом, который на ком-либо другом показался бы сдачей. Бело-голубой свет, казалось, закипел на его руках, ожидая.

Его магия встретилась с магией серебряного талисмана в воздухе, и раздался оглушительный треск. Ещё несколько Карателей присоединились к первому, выставив палочки.

— Подождите! — крикнула Гермиона.

— Гермиона, заткнись, — сказал Рон. — Давай убираться отсюда. — Он указал на боковую дверь в дальнем конце вестибюля.

— Нет, смотри — смотри, что они делают. Он не может сражаться со столькими. Прекратите! — Её голос был едва слышен сквозь шум. Несколько других гоблинов выползли из своих укрытий, чтобы присоединиться к схватке, но их всё ещё было меньше — и они были без палочек.

— Гермиона, давай же! — Он пытался тащить её теперь, обращаясь за помощью к Невиллу, хотя её убийственный взгляд удерживал последнего на безопасном расстоянии.

Волна гоблинской магии прошла мимо них, с нового направления, и они поняли, что небольшая группа гоблинов спряталась за гобеленом, чуть дальше от них. Карательница заметила новый фронт битвы, крикнул предупреждение, быстро повернулась к гобелену и подняла палочку.

— Пожалуйста, не делайте этого, — взмолилась Гермиона, шагнув к гобелену одновременно с тем, как Карательница бросила заклятие.

— Гермиона! — закричал Рон, а затем на неё обрушился тяжёлый груз, выбив из неё дух, когда она ударилась о холодную мраморную плитку с такой силой, что у неё посыпались звёзды из глаз.

Рон всё ещё кричал её имя, хотя оно казалось очень далёким, и кто-то один раз вскрикнул имя Невилла. То, что было на ней сверху, было тяжёлым, выдавливая весь воздух из лёгких, и она пыталась заставить комнату перестать вращаться.

Наконец, тяжесть была снята, и в поле зрения появилось лицо Рона, всё ещё зовущее её имя с явной паникой.

— Я... я в порядке, Рон, — сказала она, чувствуя себя более чем немного тошно. — Просто... ударилась головой. Невилл? — Когда Рон осторожно поднял её на ноги, она увидела распростёртое тело Невилла, тот груз, который столкнулся с ней, сбил её с ног. — Н... Невилл?

— Он мёртв, Гермиона, — тяжело сказал Рон.

Глаза Гермионы были сухими и горящими, устремлёнными на тело; она не могла в это поверить. Невилл — танцующий с Джинни, нянчащийся со своей Мимбулус Мимблетонией, вернувшийся в Хогвартс после выпуска, чтобы возглавить восстание студентов, — было немыслимо, чтобы он мог умереть так быстро, без предупреждения или прощания. Рон всё ещё держал её, словно никогда больше не отпустит, но его холодный взгляд был устремлён на основную схватку, которая теперь начинала стихать, и люди явно выходили победителями. Гоблина, нёсшего пергаменты, не было видно, а гобелен теперь пусто хлопал за ними.

Одинокая Карательница, бросившая ранее заклятие, всё ещё стояла там, рука с палочкой безвольно висела вдоль тела, капюшон опущен, с ужасом глядя на Невилла.

— Парвати? — Голос Гермионы был недоверчивым писком. Уши Рона начали медленно краснеть.

Оставшаяся Патил отступила на шаг, словно под давлением их осуждения.

— Это... это была работа... Я... я думала, это просто работа.

— Вы использовали Аваду Кедавру? — Это было одновременно и вопросом, и не вопросом, и в нём не было обвинения, только неверие.

— Они... они сказали, что гоблина нельзя оглушить — что... что это не сработает... Я... я не пыталась... я не... — Слёзы текли по её лицу, покрывая щёки, как блестящий лак.

— Полагаю, ты искусна, — спокойно сказала Гермиона через мгновение. — В конце концов, Гарри же тебя тренировал.

Рыдание вырвалось у Парвати при упоминании имени Гарри.

— Я не знала — я не думала, что это...

— Да, — прервала Гермиона, казалось, сердечно соглашаясь. Её голос был достаточно безжизненным, чтобы у Рона пошли мурашки по коже. — Ты ведь не думала, да?

Она повернулась, деревянно, наложила на Невилла Дезиллюминационное заклинание и левитировала его тело с пола.

— Пойдём, Рон. Скажи Малфою, пусть повеселится со своей новой игрушкой, — бросила она колкость через плечо Парвати.

— Гермиона, пожалуйста. — Мольба сорвалась с губ Парвати сквозь тихий плач.

Гермиона не обернулась, автоматически двигаясь к боковому входу, равнодушно взмахивая палочкой, чтобы направить Невилла. Рон подумал, что она выглядит точь-в-точь как живой Инфериус. Почему-то ему было ужасно, пусто при мысли о том, чтобы оставить Парвати там одну, поглощённую знанием того, что она сделала, и что она никогда не сможет вернуться, никогда не сможет это исправить. Затем он увидел парящий труп Невилла и не был уверен, кого ненавидеть — или винить.

— Гермиона, может, нам стоит...

— Она сделала свой выбор, — Гермиона один раз оглянулась на Парвати, её глаза были холодными и безличными, как ледниковый лёд. — И это стоило ей всего, не так ли? — Что-то в лице Рона, должно быть, поразило Гермиону, потому что её собственные черты смягчились. — Пойдём, — поправилась она. — Мы можем положить его рядом с его бабушкой. Ему бы это понравилось, как ты думаешь?

— Сюда, — сказал Рон, придерживая дверь в знак ответа. — Дай мне тоже помочь.

Два маленьких испуганных беглеца крепко держатся до рассвета.

— Switchfoot, «The Shadow Proves the Sunshine»

Гермиона оторвалась от котла, который помешивала, когда входная дверь «Норы» резко распахнулась, ударившись о стену. До её ушей донёсся колючий шорох, сопровождаемый несколькими меткими ругательствами и топотом мокрых от снега сапог. Рон был полностью скрыт за стеной сосновых веток, пока не уронил её на пол с последним взмахом и глухим стуком.

— Чёрт, она тяжелее, чем казалась, — только и сказал он, делая вид, что не замечает взгляда растерянного смирения, которым она его одарила. Он стряхнул снег со своих рыжих волос и начал разматывать шарф.

— Какого чёрта это такое? — раздался голос из-за спины Рона, вне поля зрения Гермионы. Джинни была на лестнице. Рон беспомощно посмотрел на Гермиону, которая пожала плечами, словно говоря: «Ты сам принял это глупое решение, сам и разбирайся».

— Это... это ёлка, Джин. — Он попытался улыбнуться ей так же неуверенно, как пытаются успокоить разъярённое животное.

— Я знаю, что это, — поправила его сестра, её голос звучал скорее устало, чем гневно. — Зачем ты её сюда принёс?

— Я думал, мы... я думал, это поможет нам отвлечься... это Рождество... они бы не хотели, чтобы мы... — Он замолчал, так как и он, и Гермиона увидели, как черты лица Джинни застыли и закрылись.

— Они мертвы, Рон. Невозможно узнать, чего бы они хотели от нас. — Её голос был уничтожающим, почти как у Драко Малфоя в своей снисходительной жестокости. — И уж точно нечего праздновать.

Она быстро повернулась и зашагала обратно по лестнице, молча, пока не дошла до своей двери, которую открыла и захлопнула с решительной силой, звук исказился из-за поспешного и плохо наложенного «Силенцио». Рон сделал движение к лестнице, но остановился от мягкого упрёка Гермионы.

— Рон, не надо. — Она знала, что чувствует Джинни, знала муки тоски по кому-то настолько острой, что от неё почти задыхаешься. Она жаждала ещё хоть одного взгляда на кривую улыбку Гарри, его поразительные глаза, полунадеющийся, полунастороженный взгляд, который выдавал, насколько недостойным дружбы он себя считал. — У Джинни... у неё был плохой день на работе... Мерлин знает, я бы не смогла работать в этом ужасном месте, общаться с этими... этими людьми, и... с тех пор, как Невилл... — Она умолкла, и на их лицах отразилась пелена горя, висевшая в комнате, как тяжёлая занавесь. Гермионе не требовалось никаких навыков легилименции, чтобы понять, что Рон тоже думает об их павшем однокласснике.

— Она не должна... мы... мы не можем так дальше жить, Гермиона.

— Жить как, Рональд? — Тон Гермионы был едким. Рон сомнительно посмотрел на неё, ясно осознавая опасный путь, на который он ступал.

— Вот так. Постоянная скорбь, уныние... мы заморозили Время до того чёртового Дня, и мы никогда не сможем двигаться вперёд. Это как будто дементоры разбили лагерь в чёртовом саду.

— Так ты хочешь, чтобы мы что, Рон? Устроили вечеринку? — Рон вздохнул с досадой человека, которого намеренно неправильно понимают, но Гермиона продолжала. — Так жаль, что Г... Гарри пришлось умереть, чтобы тебе пришлось мириться с тем, что мы все в плохом настроении. — Её голос дрогнул и немного сорвался на последней фразе.

— Я не это имел в виду, Гермиона, — мягко сказал Рон. Его лицо было настолько нехарактерно нежным, что ей захотелось снова заплакать, захотелось придумать что-нибудь невероятно заумное, чтобы он на неё накричал. Но её врождённая прямота заставила её ответить честно, заставила признать, что она слепо набрасывается, как раненый зверь, на всё, что попадается под руку, независимо от того, было ли это причиной боли изначально.

— Я знаю, что нет.

— Я хочу, чтобы мы... чтобы мы попытались, Гермиона. Рождество показалось подходящим временем для этого, чтобы... я не знаю... чтобы притвориться, может быть, а не чтобы действительно забыть. Я знаю, это тяжело, и я знаю, что это всё ещё адски больно. Из всех людей, Джинни и я... мы знаем. — Он пнул ёлку, взметнув мелкие брызги воды там, где растаял снег. Его черты казались какими-то осунувшимися и постаревшими, и Гермиону поразило, насколько он похож на своего отца. Его взгляд скользнул по пустой комнате, и казалось, он видел её такой, какой она была: тёплой, шумной и полной жизни. Он вздохнул. — Всё кажется таким мрачным сейчас, но... но разве... разве он... разве все они не хотели бы, чтобы мы жили своей жизнью, чтобы пытались извлечь лучшее из ситуации? Я имею в виду, он, чёрт возьми, жил в чулане, и он всё равно... он не позволил этому изменить себя. Мы... мы ходим здесь, как призраки, как тени тех, кем мы были раньше. Мы могли бы с таким же успехом умереть на поле боя вместе со всеми остальными.

— Я иногда жалею, что не умерла, — тихо призналась Гермиона. На мгновение Рон выглядел так, словно хотел её отчитать, но затем его долговязые плечи опустились, и он признался:

— Я тоже.

В доме стояла полная тишина, нарушаемая лишь тихим пенистым шумом варева Гермионы, булькающего в котле. Гермиона чувствовала это, как описывал Рон: почти осязаемое отчаяние, лёд Дементора в её душе, тяжёлый плащ на плечах, обременительный и гнетущий. И всё же, она не была уверена, что сможет от этого отказаться. Мука прокладывала ей путь к Гарри, была её последней связью с ним, и она отчаянно цеплялась за неё.

И всё же… она почти слышала и его, ей чудилось, что она видит упрёк в его живом взгляде. Подавленное детство, которое он перенёс, постоянные напоминания о том, каким бременем он был для своих опекунов, часто заставляли его беспокоиться, что он причиняет кому-то ненужные хлопоты. Она могла только представить, как бы он себя чувствовал, если бы знал, как существуют его трое самых дорогих друзей, как их горе огорчило бы его.

— Я думала об отъезде, — внезапно выпалила она, а затем с удивлением посмотрела на себя, словно не ожидала, что скажет это. Кадык Рона дёрнулся вверх и вниз по его шее, когда он сглотнул, но она с некоторым удивлением отметила, что он не выглядел удивлённым.

— Куда? — был его простой вопрос.

— Обратно к родителям. Обратно... к магловской жизни. Где я смогу... — Она изо всех сил пыталась определить свои ожидания от отказа от мира, в котором её сердце жило с одиннадцати лет.

— Где ты сможешь притвориться, что ничего этого никогда не было? — Рон говорил легко, с притворным безразличием человека, отчаянно пытающегося казаться сдержанным. Мука поднялась в ней, вонзила свои когтистые лапы глубже в её грудь. «Ничего этого никогда не было»… она представила, как едет в Оксфорд, ходит в музеи, клубы, рестораны, проводит время с новыми магловскими друзьями, которые понятия не имеют, кто такой Гарри Поттер, или что другой мир заперт в предсмертной агонии. Это был одновременно сон и кошмар.

Гарри! Она внезапно затаила дыхание, чувствуя, словно он умер снова.

— Я сказала, что думала об этом. Я не сказала, что собираюсь это сделать.

— Не могу сказать, что винил бы тебя, если бы ты это сделала. Было бы неплохо иметь такую возможность... просто бросить всё это, я имею в виду.

Негодующий вздох Гермионы при этих неуклюжих словах выдал её истинные чувства, её вину за то, что «бросить всё» было бы именно тем, что она делала, бросая их, бросая его и всё, за что он боролся, за что умер.

— Почему у тебя и Джинни не могло быть такой возможности тоже? — спросила она. Рон горько рассмеялся.

— Сломать наши палочки? Жить без магии? — он покачал головой. — Это въелось в нашу жизнь ещё больше, чем в твою. Я, наверное, даже магловский экзамен по вождению не смог бы сдать, не Конфундировав инструктора. И, к лучшему или к худшему, это наш мир, это всё, что мы знаем... Кроме того, не на меня Люциус нацелил мишень. — Он кивнул на пергамент на кухонном столе, наполовину свёрнутый оттуда, где он был прикреплён к ноге официальной совы Министерства. — Что ты собираешься с ними делать?

Глаза Гермионы были отсутствующими, когда она снова помешивала свой котёл, но ей удалось выдавить из себя резкую полуулыбку.

— Что бы я хотела с ними сделать? Или что я на самом деле собираюсь с ними сделать? — Она подошла к тяжёлому деревянному столу и подожгла бумаги своей палочкой. Рон издал приглушённый возглас протеста, когда пламя ненадолго вспыхнуло, а затем погасло. Он успел разобрать «Гермиона Дж. Грейнджер, зарегистрированная маглорождённая», написанное плавным каллиграфическим почерком, прежде чем пергамент был поглощён, и пепел осыпался, покрывая поверхность стола.

— Не лучше ли было бы сначала немного подумать?

Гермиона смерила его недоверчивым взглядом. — О чём думать? Я уж точно не собиралась это подписывать, ни сейчас, ни когда-либо.

— Мы могли бы подделать… — начал Рон, но она прервала его, не дав закончить.

— Люциус Малфой точно знает, на какой я позиции, и буду продолжать на ней стоять. — В её глазах появился блеск, когда она, казалось, внезапно приняла решение; она почти выглядела как та Гермиона, которую он помнил. — Я буду бороться с его несправедливостью всеми возможными способами, так долго, как смогу. Если ничего другого, мы можем до чёртиков его раздражать, срывать его попытки подчинить немаглорождённых и следить за тем, чтобы люди не забыли Гарри. — Она, казалось, внезапно осознала своё множественное местоимение и умоляюще посмотрела на Рона, протягивая руку, чтобы сжать его. — Мы можем сражаться с ним… не так ли?

— Ты же знаешь, я с тобой, Гермиона, — сказал Рон. Она подняла другую руку, так что его большие пальцы оказались зажаты между всеми десятью её пальцами, и одарила его благодарной улыбкой.

— Думаю, нам следует создать подпольную сеть — радиопрограмму или периодическое издание, что-то, чтобы распространять информацию о том, что происходит на самом деле. И у нас есть Джинни и Луна внутри. Они, вероятно, могли бы добывать информацию... может быть, другие контакты... — Она выглядела такой оживлённой, какой Рон не видел её несколько месяцев, до того, как их мир был уничтожен.

— Всё это очень хорошо, Гермиона, — сказал Рон, откашлявшись. — Но если ты не подпишешь регистрационные документы, то тебя арестуют. Вероятно, представят какой-нибудь сумасшедшей мстительницей, которая не может смириться со смертью Гарри, раструбят об этом во всех газетах...

— Я их не подпишу, Рон.

— Тогда мы не можем здесь оставаться. — Его голос был тихим, и в нём появилась новая интонация, которой она раньше не замечала. Её выражение смягчилось от его немедленного предложения сопровождать её, но она решила проигнорировать скрытый смысл.

— Как думаешь, Джинни захочет уехать? — Она говорила бодрым голосом.

— «Джинни» должна остаться здесь, — раздалось из дверного проёма, и они с Роном оба подпрыгнули, когда Джинни вошла на кухню. Её волосы были растрёпаны, а на лице всё ещё виднелись следы покраснения и отёчности, которые даже Освежающее заклинание не могло полностью скрыть, но она казалась в основном собранной.

— Мы не можем оставить тебя здесь одну, — тут же выпалил Рон. Сестра отмахнулась от него лёгким жестом руки.

— Я взрослая, Рональд. И у меня есть работа. Законная работа, и та, которая может нам помочь. Если я поеду с вами, Министерство либо уволит меня, либо последует за мной к вам, и ни один из этих вариантов неприемлем. Нам нужно разработать систему связи между тобой, мной и Луной, прежде чем вы уедете. — Она прочла их оценивающие взгляды. — Я буду в порядке.

— Ну... — медленно протянула Гермиона, её взгляд перемещался между братом и сестрой. — Нам нужно уехать до истечения срока. Это значит, у нас есть около недели, чтобы найти место, защитить его, защитить «Нору», подготовить... — Её голос дрогнул и затих. Уизли серьёзно смотрели на неё. Не то чтобы кто-то из них был незнаком со своего рода статусом «вне закона», но это ощущалось как точка невозврата, шаг с обрыва, решение, принятое без Гарри и без надежды на него.

«Двигаться вперёд»… Слова Рона внезапно зазвенели у неё в ушах. Это ли оно было? «Может быть», — уступила она, — «но я не собираюсь забывать, и я не позволю умереть тому, за что боролся Гарри».

Было поздно. Когда они открыли кухонную дверь, ведущую в сад «Норы», тепло и свет вырвались за её пределы в темноту, но вскоре были поглощены и растворились. Гермиона переступила порог, и её взгляд метнулся назад, в сторону очертаний часов на выцветших обоях. Порыв ледяного ветра пронзил её, как лезвие, и она втянула воздух сквозь зубы. Она развернулась на пятке, издав шаркающий звук по земле, и повернулась обратно к дому.

Рон стоял между ней и домом, засунув руки в карманы, его взгляд с нескрываемой тоской скользил по горбатому тёмному силуэту дома. Джинни стояла на пороге, прислонившись к косяку, её волосы были собраны в небрежный пучок, а глаза были тёмными и полными печали. Пальцы ветра путались в непослушных прядях и трепали их вокруг её лица.

Долгое время никто не говорил. Скорбное соло ветра в деревьях, казалось, умело отражало их эмоции. Наконец, Гермиона сказала, с трудом пробиваясь сквозь сдавленное горло:

— Защитные чары активируются в полночь, Рон.

— Джинни... — выдохнул Рон. Он громко шмыгнул носом и поднёс рукав к глазам. Гермиона не видела его лица, но видела лицо Джинни. Младшая девочка выглядела хрупкой и усталой, словно на неё давил огромный груз.

— Я буду в порядке, Рон, — сказала Джинни, безмолвно умоляя его хотя бы притвориться, что он ей верит. — Защита, которую вы с Гермионой установили, — она первоклассная. И... и насколько им известно, я преданный сотрудник, верно?

— Пока твой брат и незарегистрированная маглорождённая, которой он помогает и покровительствует, не исчезнут накануне её ареста, — мрачно пробормотал Рон.

— Ну и заберут меня на допрос. — Джинни пожала плечами. — У них ничего нет. Я не буду знать, где вы. Ничто здесь не приведёт их к вам — почти ничто, — быстро поправилась она.

— Ты надела его? — внезапно спросила Гермиона. Джинни кивнула и схватилась за что-то, спрятанное под рубашкой.

— Я его не сниму.

Рон двинулся к ней, сжимая её в яростных объятиях на её последних словах. Джинни позволила одному всхлипу вырваться, прежде чем обнять его так, словно от этого зависела её жизнь.

— Будь осторожна, Джинни. Пожалуйста.

Сестра кивнула, очевидно, не доверяя себе говорить, и двинулась к Гермионе с распростёртыми объятиями. Их объятия были немного более скованными, но не менее сердечными.

— Ты всегда была сильной, Гермиона, — сказала Джинни. — Будь сильной для него, как была для Гарри.

— Конечно, — бормотание Гермионы было почти автоматическим. Она не могла слишком много думать о словах Джинни; они слишком близко танцевали к ранам, которые никогда полностью не заживут. «Кто придаст силы сильнейшему?»

Наконец, Джинни выпрямилась, приняв деловой вид, и заправила выбившиеся пряди волос за уши. — Хорошо. Делай.

Явно растерянный, Рон уже открывал рот, чтобы спросить сестру, когда Гермиона подняла палочку.

— Конфундус.

Взгляд Джинни расфокусировался, и она сонно улыбнулась им обоим. Прежде чем она успела что-либо сказать, Гермиона мягко взяла её за плечи и подвела к кухонному стулу, усадив там, где ждала дымящаяся чашка чая. Она вышла, плотно закрыла дверь, заперла её палочкой и повернулась, чтобы встретить натиск Рона.

— Ты... ты её Конфундировала? — Он был совершенно ошеломлён, но Гермиона видела, как нарастает его гнев. — Мы оставляем её одну, на милость неизвестно каких людей — а ты... ты...

— Это была её идея. Она также добавила в чай «Сон без сновидений». Когда она проснётся, детали нашего отъезда должны быть очень расплывчатыми. Её будут допрашивать, Рон. Невозможно знать, насколько интенсивно. Мы должны прикрыть свои тылы, иначе всё это напрасно.

— Я... я знаю, но... — Он, казалось, хотел возразить, но не был уверен, как поступить.

— Пойдём. — Она надёжнее закрепила лямки своего рюкзака на плечах. — Нам нужно добраться до границы участка, прежде чем всё включится. — Она быстро зашагала по неровной земле, используя лишь слабый намёк света от кончика палочки.

Рон сначала шёл медленно, пятясь назад, впитывая вид единственного дома, который он когда-либо знал, некогда полного любви, света и смеха; теперь лишь оболочка того, чем он был, пустая, за исключением воспоминаний, призраков и печали — и его младшей сестры, сидящей в одиночестве на пустынной кухне, гадающей, кто был так добр, что приготовил ей чай. Он споткнулся о выступающий камень, чуть не упал и выругался. Гермиона слышала, как слёзы душат его голос. Её сердце сжалось от сочувствия, но она ничего не сказала, сосредоточившись на тёмном очертании живой изгороди. Рон отвернулся от «Норы», расправил плечи и поравнялся с ней, когда они пробирались сквозь цепкие заросли ежевики.

— Портал активируется через пять минут, — сказала она Рону, когда они держались близко к изгороди, оставаясь в самой глубокой тени. Они подошли к большому раскидистому дубу, и Гермиона подошла к нему ближе, её руки осторожно ощупывали его ствол, прежде чем залезть в дупло в его сердцевине.

— Ты готов? — спросила она его. Она имела в виду нечто большее, чем просто активацию незаконного Портала — потускневшего кольца старых ключей, — насаженного на один из её пальцев. Глаза Рона были как у незнакомца. Гермиона подумала о разговоре, который у них с Роном состоялся в ту ночь, когда он принёс домой ёлку. «Мы могли бы с таким же успехом умереть на том поле боя вместе со всеми остальными». «Я иногда жалею, что не умерла». «Я тоже». В каком-то смысле, они все умерли. Стоя там, в почти кромешной тьме, с Роном, с ощутимым отсутствием Гарри, — было ясно, что те люди, которыми они когда-то были, исчезли навсегда, брошенные в бездну, в «следующее великое приключение» так же верно, как если бы они перестали дышать, когда умер Гарри.

— Рон? — снова подтолкнула она, когда ответа не последовало.

— Она — всё, что у меня осталось, — неловко выпалил он. Гермиона протянула руку и легко коснулась его предплечья.

— Нет, это не так. — Она попыталась вложить в свой голос искреннее сострадание, но не была уверена, насколько он это действительно воспринял.

Рон глубоко вздохнул и оглянулся в сторону «Норы», хотя она была скрыта за пологим холмом и небольшой рощей деревьев. Он прямо посмотрел ей в глаза, слабый свет палочки отражался в его глазах.

— Я знаю. Я готов, — сказал он, и это было больше похоже на вздох смирения, чем на настоящие слова. Он просунул палец рядом с пальцем Гермионы и зацепил его за противоположную сторону кольца с ключами.

Раздался едва уловимый шорох, почти беззвучный всплеск силы, и они оба одновременно и резко оглянулись на дом.

— Защита поднята. — Они были отрезаны от Джинни и «Норы», словно между ними выросла непреодолимая стена.

— А это... эта штука, которую вы вдвоём придумали, — спросил Рон. — Ты уверена, что она сработает? Ожерелье кажется ужасно хрупкой вещью, чтобы на ней основывать всё это.

— Оно идеально — или настолько близко к идеалу, насколько мы можем приблизиться. Кулон доступен только по паролю, так что нет шансов, что кто-то активирует его случайно. Если кто-то попытается его разобрать, всё, что он найдёт, — это портативное Голубое Пламя. Но Джинни говорит пароль и заклинание, и её маленький кулон-свеча превращается в Мини-Камин.

— Достаточно большой, чтобы протащить заранее настроенный Портал, — закончил за неё Рон нараспев, как тот, кто слышал это много раз. — Это покрывает экстренные выходы, но не покрывает Веритасерум, пытки или...

— Рон, она практически единственный оставшийся член уничтоженной семьи предателей крови. У неё нет денег, нет влияния, а все связи, которые у неё когда-то были, исчезли. Люциус Малфой получил правительство законными путями; он всё ещё пытается разыгрывать фарс легитимности. Он не сделает ничего, чтобы поставить это под угрозу. Он может преследовать меня, сделать из меня пример, потому что сейчас я нарушаю закон. Но зачем ему преследовать Джинни — и рисковать вызвать к ней сочувствие... подруга Гарри Поттера и последняя, потерянная дочь старинного волшебного рода?

— Ты прямо как Гарри, — сказал ей Рон с немалым усталым удивлением. Она открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент Портал унёс их прочь.

Они рематериализовались в гостиной крошечного каменного коттеджа. Рон немного пошатнулся при приземлении, и деревянный стул с шумом проехался по шиферному полу, когда он столкнулся с ним.

— Осторожнее с мебелью, Рон, — рассеянно сказала Гермиона. — Люмос! — Взмах её палочки послал маленькие шары света дугой в ожидающие лампы, и маленькая комната уютно осветилась. Они оба стояли и довольно бесстрастно её разглядывали. Кухня в основном состояла из дровяной печи, раковины и стола; через арочный проём были две спальни и крошечный туалет. Гермиона скорее чувствовала, чем действительно видела, как гнетущий сосновый лес грозит задушить крошечное здание со всех сторон. Они знали, из своих разведок и приготовлений, что даже в самую яркую часть дня на лесную подстилку попадал только отфильтрованный солнечный свет.

Гермиона косо посмотрела на камин, зная, что Сеть Летучего Пороха будет отслеживаться на предмет её появления, как только Министерство поймёт, что она не зарегистрировалась и не собирается регистрироваться. Кулон-свеча Джинни предназначался только для экстренных случаев. Она начала понимать, насколько отрезанной и покинутой заставляет её чувствовать себя их новое жилище.

— Защитные чары сообщат нам о передвижении любого человека на расстоянии до двухсот метров. Никакой аппарации, кроме нашей, никакой магии, кроме нашей. Мы в такой безопасности, в какой только можем быть — при данных обстоятельствах, — сообщила ему Гермиона, но знала, что Малфой будет продолжать её искать, что его гордость не потребует ничего меньшего. Министерство будет искать лазейки, разрабатывать новшества, контрмеры. Она только надеялась, что Луна и Джинни смогут держать их в курсе событий.

Гермиона снова подумала об иронии того, что они делают: инстинкт бежать, прятаться, сохранять себя, выживать, выходил на передний план, хотя они оба признались по крайней мере в частичном желании смерти.

Рон прошёл через арку в одну из спален. Гермиона услышала скрип пружин, когда что-то тяжёлое, предположительно его рюкзак, упало на кровать. Мгновение шуршания, и он снова появился, что-то сжимая в руках.

— Принёс это для тебя, — лаконично сказал он и раскрыл ладони над её.

— Что это, чёрт возьми? — пробормотала она, когда маленький, неправильной формы чёрный предмет упал ей на ладони.

— Это передатчик, — объяснил Рон. — Он принадлежал... Фреду и Джорджу. Я подумал, ты могла бы использовать его, чтобы... чтобы, ну, знаешь... транслировать наше несогласие. Он Ненаносим на карту, но я не знаю, какие новые трюки Министерство припасёт в своих грязных рукавах.

Гермиона почувствовала, как настоящая улыбка расплылась по её лицу, когда она сжала маленькое устройство.

— Спасибо, Рон. Я боялась, что нам придётся использовать магловские методы, и не была уверена, смогут ли вообще волшебники это услышать. Это гораздо лучше.

— Пожалуйста. — Его голос был тёплым от искренности и чего-то ещё, что отвлекло её внимание от передатчика к его лицу. В его взгляде было что-то, что вызвало тревожные сигналы в её мозгу, что-то, что ещё не совсем переросло в тоску или желание, а скорее в задумчивость или зарождающуюся надежду. Гермиона предположила, что это было вполне ожидаемо: пережитые мучительные испытания, как правило, сближают людей, а они были в этой хижине одни...

И всё же, потеря Гарри всё ещё была как ножевая рана в её животе, и она обнаружила, что делает пару невольных шагов от него, поспешных и неуклюжих движений. Её лицо ярко покраснело; она с таким же успехом могла бы прокричать ему свой отказ.

Зажатое, покинутое выражение начало возвращаться на его лицо, нечто похожее на наступающий лёд на поверхности серого зимнего озера.

— Рон... — В её голосе была мольба о понимании, об отпущении грехов, но его поднятая рука заглушила её голос так же верно, как «Силенцио».

— Где ты хочешь его установить? — сказал он, и его голос был почти нормальным. — Прямой видимости ни в одном направлении нет, но похоже, что южное направление будет наиболее вероятным.

— Т... тот угол, — жестом указала она, следуя его примеру, и показала на дальний угол маленькой гостиной, напротив камина.

В наступившей тишине, нарушаемой лишь передвигаемой мебелью и тихо произносимыми заклинаниями, Гермиона гадала, смогут ли они преодолеть напряжение, казавшееся новым и нежеланным гостем, или оно поднимется и поглотит их обоих.

Теперь все демоны выглядят как пророки, и я живу каждым их словом.

— Jars of Clay, «Work»

Они ожидали чего-то подобного в какой-то момент, но всё же это сильно напугало и Гермиону, и Рона одним вечером, когда огонь внезапно породил в своём сердце миниатюрный зелёный язык пламени. Но прежде чем их палочки успели полностью подняться, сквозь него протолкнули частично опалённый свиток. Он приземлился с глухим стуком тлеющих углей на коврик у камина, и зелёное пламя погасло, словно его и не было.

Гермиона и Рон обменялись взглядами. Несколько струек дыма поднялись от свитка и исчезли. Без необходимости произносить какие-либо указания, оба обитателя удалённой хижины плавно перешли к действиям. Рон пошёл осматривать территорию и проверять защитные чары. Гермиона левитировала свиток и убедилась, что в нём нет скрытых порталов или гнусных проклятий, вращая его палочкой и осматривая со всех сторон.

— Чисто, — коротко сообщил ей Рон, закрывая и запирая дверь взмахом палочки, когда снова вошёл. — Что там написано?

— Думаю, это от Луны. Зашифровано. Какие-то древние руны. — Гермиона прищурилась, разглядывая строчку в свитке на уровне глаз, где он всё ещё парил. — Может быть, германский вариант гоблинского. Доверься Луне выбрать что-то настолько малоизвестное, что меньше двухсот человек в мире могли бы даже надеяться это перевести.

Рон почти улыбнулся.

— И сколько времени это у тебя займёт?

Гермиона даже не оторвалась от пергамента.

— По меньшей мере, четыре часа. — Она начертила пару фигур в воздухе своей палочкой, явно думая про себя, её губы слегка шевелились. Гермиона покачала головой и с досадой выдохнула воздух вверх. — Скорее шесть. Похоже, она ещё и всё анаграммировала.

— Чем я могу помочь?

Вопрос застал Гермиону врасплох, и благодарная улыбка мелькнула на её лице, прежде чем она это осознала.

— Похоже, мне понадобится справочник Гринготтса, заметки Дамблдора о европейских диалектах гоблинов XII века и словарь «Гоблинский-английский». О, и мой учебник по продвинутой арифмантике. Не призывай заметки Акцио. Дамблдор наложил на них Рассеивающее заклинание. Мы будем их вечно собирать. — Гермиона говорила, эффективно призывая пергамент, перо и чернила из ящика письменного стола с откидной крышкой напротив дивана. Они аккуратно расположились на поверхности стола, когда в комнату вплыла увесистая стопка книг. Гермиона слышала шорох из своей спальни.

— Эти на нижней полке? — крикнул Рон.

— Они в шкафу слева. Под разделителем «Дамблдор», подраздел…

— «Г» для «Гоблин»… — подхватил Рон. — Ты что, думаешь, я до сих пор не знаю твоих привычек в организации документов, Гермиона?

Вопрос был достаточно добродушным по тону, но он зацепил что-то в мыслительном процессе Гермионы, как и её прежнее удивление. Она продолжала приписывать Рону те взгляды и привычки, которые у него были в школе, и, полагала она, это было крайне несправедливо. Он стал почти неизменно предупредительным, почти слишком заботливым, на самом деле. Она подумала, что, возможно, ей бы даже понравилось время от времени хорошенько с ним поругаться, но большая часть прежней резкости и живости Рона исчезла после Битвы.

«Тени тех, кем мы были раньше... призраки...» — сказал тогда он. Гермиона полагала, что это правда. Они стали бледными, полупрозрачными копиями ярких, полнокровных людей, которыми они когда-то были. Она попыталась стряхнуть нависшую ауру печали; нужно было работать.

Когда Рон вернулся с кипой пергаментов, Гермиона склонилась над столом, яростно что-то записывая. Она даже не удосужилась сесть.

— У неё наши имена и оба кодовых слова. Это определённо от Луны, — сказала Гермиона запыхавшимся тоном, который она всегда использовала, когда спешила что-то выяснить. Рон пододвинул под неё стул, и она села, даже не глядя. — Спасибо.

— Что-нибудь ещё? — В его голосе слышались слабые нотки веселья.

— Что? — Она на мгновение метнула на него взгляд, отбрасывая волосы с лица, и возобновила письмо. Рон несколько раз открыл и закрыл рот, явно не зная, как поступить.

— Это... приятно видеть тебя такой, Гермиона. Почти как... почти как в старые времена. — Он произнёс последнюю фразу деликатно, казалось, опасаясь, что может спровоцировать ещё один натиск в стиле рождественской ёлки. Гермиона отложила перо и на мгновение посмотрела на него.

— Никогда не думала, что доживу до дня, когда тебе понравится, что я нахожусь в одном из своих фирменных «разборов полётов». — Улыбка на мгновение мелькнула в её глазах, а затем исчезла. — Но тогда, я никогда не думала, что увижу многое из того, что мы видели. — Она вздохнула и снова взяла перо. — Прости, Рон. Я... я как постоянное маленькое серое дождевое облачко, не так ли? — В её голосе послышался полусердечный смешок.

— Эй, — тихо сказал Рон, опустившись на колени рядом с ней. — Эй, не то чтобы у тебя не было... как будто у нас всех нет причин. — Его голос немного дрогнул на слове «всех», словно он запоздало осознал, что такое всеобъемлющее слово едва ли применимо теперь. Он мягко положил свою большую руку на её. Гермиона заёрзала на стуле, когда их кожа соприкоснулась, и её рука задрожала от желания отдёрнуть её, но она заставила себя оставаться неподвижной.

— Рон... — В тоне снова была мольба. «Пожалуйста, не проси меня об этом. Пожалуйста, не заставляй меня причинять тебе боль. Пожалуйста, не разрушай то немногое, что осталось».

В прошлый раз он не дал ей высказать свой протест, и он снова опередил её. Он провёл большим пальцем по тыльной стороне её ладони, сжал её костяшки и другой рукой опёрся о стол, чтобы подняться. Встав на ноги, он подошёл к камину, опёрся одной рукой о каминную полку и уставился в пламя.

— Я не... я не делаю никаких шагов, Гермиона. Обещаю. Но не... — он остановился, вздохнув, и провёл рукой по волосам, которые отливали полированным золотом в свете огня. — Не бойся других настолько, чтобы перестать позволять мне быть твоим другом.

Она заправила волосы за уши, скрутила их в узел и проткнула палочкой.

— Конечно нет, Рон, — коротко сказала она, хотя деловой тон был смягчён нежностью.

Наступила тишина. Гермиона мгновение сидела неподвижно, её руки безвольно лежали на коленях. Было так много, что нужно было сказать; нечего было сказать. Рон, казалось, хотел её; она хотела Гарри. Их желания были несовместимы друг с другом и невозможны сами по себе. Она обнаружила, что была до смешного благодарна Рону за то, что он по крайней мере пытался вести себя по-взрослому.

— У тебя осталось всего пять часов сорок пять минут, — мягко упрекнул он, прерывая её задумчивость.

— Точно, — выдохнула она, возвращая себя к реальности и разминая пальцы в предвкушении.

Мгновение спустя, звуки царапанья пера по пергаменту и треск пламени были единственными звуками, слышными в крошечной хижине.

* * *

— Рон! Рон, проснись! — Гермиона яростно трясла его за плечо, её голос был шипящим шёпотом, несмотря на то, что вокруг никого не было, кого можно было бы потревожить. Долговязая фигура Рона была распростёрта на изношенном диване, голова откинута назад, где он уснул, ожидая, пока Гермиона закончит свой перевод. Семейный фотоальбом Уизли лежал раскрытым у него на коленях. Мистер и миссис Уизли, с довольно старомодными причёсками и одеждой, целовались за возвышающимся свадебным тортом, который выглядел так, словно вот-вот рухнет.

Он вздрогнул, просыпаясь, руки и ноги закрутились мельницей, он шарил в кармане в поисках палочки. Альбом с глухим стуком упал на пол, закрывшись сам по себе.

— Что? Что происходит?.. — Рон окончательно проснулся и расслабился, увидев её. — О, ты закончила, значит? — Она подождала, пока придёт второе осознание: если она закончила и будит его посреди ночи, значит, что-то случилось. И, вероятно, ничего хорошего. — Что там написано? — Его лицо было настороженным, голос испуганным.

— Они арестовали Джинни.

— Арестовали?.. Тогда почему её здесь нет? Почему она нам не сообщила? Разве не для этого, чёрт возьми, было её ожерелье?

Выражение лица Гермионы было чистым огорчением.

— Луна говорит, что они разработали какое-то Аннулирующее заклинание для порталов. Зона содержания под стражей покрыта ими, так что любой портал, который мы бы ей послали, не сработал бы. Джинни как-то сумела передать кулон Луне, прежде чем её туда доставили.

— Но... но Джинни ничего не сделала. Ты сказала... — он замолчал, явно пытаясь собраться и убрать обвинительный тон из голоса. — Ты сказала, что они не будут её беспокоить, что они только допросят её...

— Луна говорит, что ей дали Веритасерум, и был вопрос — Луна не говорит какой, — на который Джинни отказалась отвечать. Это был Штамм Корклхейвена — от попытки преодолеть Веритасерум.

— Она себя заглушила? — Рон был в ужасе. Штамм Корклхейвена был задокументированным волшебным феноменом своего рода магического взрыва. Борясь с желанием сказать правду, Джинни буквально лишила себя возможности говорить. — Когда это пройдёт?

Гермиона пожала плечами.

— Были случаи, которые длились минуты, и случаи, которые длились месяцы. Но тем временем…

— Они её взяли за препятствование правосудию, не так ли? — закончил за неё Рон.

— Звучит в основном как сфабрикованное дело, на самом деле просто формальность, но юридическая процедура соблюдена. Луна говорит, что связалась с двоюродным братом Патилов, который является солиситором и сочувствует, но он сейчас на Континенте. Что-то не так с его магловским паспортом и международной сетью Летучего Пороха, и... ну, можешь быть уверен, что это не совпадение. Луна говорит, что назначенный солиситор должен выбираться случайным образом, но она сомневается, что в этом случае это так. Она называет его... — Гермиона сверилась со своим пергаментом, массой каракуль, удалённых заклинаний, перечёркнутых строк и стрелок, указывающих на исправленные переводы. — «Куском навозной кучи, кишащей наргглами, от пукающего Взрывохвоста», и говорит, что он, несомненно, в кармане у Малфоя.

— Что они сделают? — Рон говорил осторожно, явно пытаясь из последних сил сохранять самообладание. Его руки были засунуты в карманы, пока он мерил шагами маленькую комнату.

— Вероятно, попытаются ускорить судебный процесс. Осудить её до того, как друг Луны сможет вернуться в страну.

— Но это... это, по крайней мере, незначительное правонарушение, не так ли? Это не могло бы... не было бы долго...

— Луна говорит, что Малфой повысил наказание за всё, что связано с подрывной деятельностью или укрывательством беглецов, до автоматического срока в Азкабане.

— Азкабан?! — Рон бросился к потрёпанному шкафчику над раковиной, достал оттуда маленькую деревянную шкатулку и начал бормотать серию заклинаний, необходимых для её открытия.

— Рон, что ты делаешь? Рон! — Гермиона бросилась за ним, хватая его за запястья, крича поверх его попыток расслышать самого себя и пытаясь вырвать шкатулку из его рук.

— Мне нужен Летучий Порох, Гермиона, — прорычал он, отрывая её пальцы от себя, поворачиваясь, чтобы заслонить шкатулку своим телом.

— Ты никуда не пойдёшь!

— Я иду за своей сестрой!

— Это смешно, Рон. Если ты пойдёшь в Министерство, размахивая палочкой, ты тоже окажешься в Азкабане. Нам нужен план.

Рон мгновенно прекратил борьбу при этом неожиданном согласии.

— Я думал... я думал, ты... — выпалил он. Гермиона бросила на него недовольный взгляд, восстановила заклинания-замки на шкатулке и осторожно поставила её обратно в шкаф.

— Я точно знаю, о чём ты думал. — Гермиона прошла в основную часть гостиной, остановившись, чтобы поднять свой перевод послания Луны, полусмятый там, где она его уронила и наступила, в своей безумной попытке остановить полоумную попытку Рона сбежать. Рон последовал за ней, его ссутулившаяся поза и виноватое выражение лица убеждали её в его раскаянии больше, чем любые слова. — Итак, не хочешь ли ты выслушать остальную часть письма Луны? — Её голос был приторным и чрезмерно чётким. Уши Рона пылали, когда он пробормотал очевидное согласие.

Она откинулась на спинку стула и наложила на пергамент Восстанавливающее заклинание. Раздался тихий шорох, когда он расправился.

— Итак, Луна говорит, что мы не можем попасть в Министерство, используя какие-либо, э-э... традиционные тайные методы. У них теперь есть Каскад, как водопад в Гринготтсе, для снятия любых чар, гламуров или эффектов принятых зелий. Они также устанавливают Магические детекторы, чтобы отмечать любой и всякий магический выход — она говорит, это в основном для предотвращения или обнаружения любой незаконной деятельности в нерабочее время. Антиаппарационные чары установлены, камины под наблюдением, а Порталы можно отслеживать.

— Так как же мы вообще можем надеяться туда попасть?

— Луна говорит, что она работала над использованием Защитных Чар внутри самого Министерства.

— Как Защитные Чары помогут нам, если мы уже не под атакой?

— Не для защиты человека, Рон. Она говорит о защите места. Например, вентиляционной шахты, которая ведёт с крыши... ну, куда угодно в здании, куда тебе вздумается пойти. И если это будет в обычные часы работы Министерства, мы сможем свободнее передвигаться, так как магические детекторы не смогут отличить нашу магию от магии сотрудников Министерства. Но Луна говорит, что... ради Мерлина, Рон, что ты делаешь?

Рон замер на полпути с дивана, словно готов был отправиться в Министерство прямо сейчас.

— Луна всё ещё тестирует эти щиты. Мы не сможем спасти Джинни сегодня вечером. — Извинение мелькнуло в её тёплых глазах, но она сидела совершенно неподвижно, выглядя как олицетворение Безмятежности в кресле, скрестив лодыжки, изящно сложив руки.

Рон позволил себе снова опуститься на провисшие подушки дивана. Его глаза метали протест, а волосы ярко светились в свете огня. Он был неподвижен, и всё же умудрялся выглядеть как масса кинетической энергии, лишь на мгновение приостановленная. Миссис Уизли однажды заметила, что в детстве Рона, казалось, только его кожа удерживала его от того, чтобы не разлететься во все стороны одновременно. Повзрослев, возраст смягчил это — возраст и несколько более сдерживающее влияние Гарри и Гермионы.

— Когда? — с некоторым усилием выдавил он.

— Думаю, нам следует использовать мётлы, — было следующим удивительным, что она сказала. — Чтобы добраться до крыши, я имею в виду. Луна говорит, патрули слабые, и она может сообщить нам их конфигурации. Нам понадобятся схемы вентиляционной системы, чтобы мы знали, как спуститься в подземелья, и... — Она прервалась на многострадальный взгляд Рона и вопросительно поднятые брови, вспомнив его первоначальный вопрос. — Луна говорит, две недели, самое большее.

* * *

Луне понадобилось вдвое меньше времени, чтобы послать им ещё одно сообщение о том, что всё готово, и поэтому через восемь дней Гермиона оказалась под мантией-невидимкой с Роном в пустынном боковом коридоре нижнего уровня содержания под стражей. Было сыро и тускло, с лёгким запахом плесени, и на стенах безмятежно мерцали вечные факелы. Рон был согнут почти пополам, и ему не могло быть удобно, но у Гермионы возникла гораздо более неожиданная проблема.

Проклятая мантия пахла им. Она бы не подумала, что запах может так пропитать ткань, но тонкая вуаль так резко напомнила ей о нём, что это было больно. Это был характерный запах Гарри, какой-то свежий, хвойный, как квиддич, солнце и лес. Слёзы щипали веки, и она выругалась себе под нос, заставляя себя сосредоточиться на текущей ситуации.

— Где, чёрт возьми, она? — Она выразила своё разочарование единственным доступным ей способом, резко вдохнув через обе ноздри и закрыв глаза. «Гарри, Гарри, Гарри...»

Едва она произнесла это, как они оба услышали лёгкие шаги из главного коридора, становящиеся всё громче. Мгновение спустя, на пересечении показалась незнакомка с медово-золотыми локонами и фигурой гораздо более пышной, чем хрупкое телосложение Луны, её лицо было в основном закрыто большой парой Спектральных очков. Двигаясь характерно рассеянным образом, что могло принадлежать только Луне под Оборотным зельем, она помахала им пальцами, не поднимая руки, а затем нарочито показала пять пальцев, прежде чем продолжить движение в том направлении, куда она направлялась. Гермиона мельком увидела, как она снимает причудливые очки, исчезая из виду.

— Пять минут, чтобы избавиться от охранника, — пробормотала Гермиона. Рон немного фыркнул, издеваясь над её навязчивой потребностью всё объяснять, даже очевидное. Он переминался с ноги на ногу, напряжённый, как струна. Гермиона тёрла потные пальцы о ещё более потные ладони, поворачивая запястье, чтобы посмотреть на часы. Она чувствовала, как головная боль от напряжения усиливает хватку вокруг её висков; она началась, когда Гермиона пыталась подавить ужас во время полёта на метле на крышу Министерства, и усиливалась, когда она обдумывала их шаткое положение.

Это был «пан или пропал», «сделай или умри». Они освободят Джинни или все окажутся в Азкабане.

«Мы могли бы с таким же успехом умереть на том поле боя вместе со всеми остальными».

«Я иногда жалею, что не умерла».

За пять секунд до истечения срока Луны Гермиона осторожно потянула Рона за рукав, и они пришли в движение. Главный коридор был пуст (Гермиона знала, что главный пост охраны находится дальше, у лифтов), и в основном ничем не примечателен, за исключением открытой двери с надписью «Техническое обслуживание» на некотором расстоянии. Гермиона мельком увидела Луну и охранника в алой мантии, сплетённых в объятиях, прежде чем дверь решительно захлопнулась.

— Она собирается?.. — спросил Рон. Он тоже это видел. Что-то внутри Гермионы немного сломалось.

— Она одна из самых самоотверженных людей, которых я когда-либо знала, — тихо пробормотала она. Рон уставился на закрытую дверь, выглядя несколько поражённым, но пришёл в себя, когда они добрались до двери камеры Джинни.

Она была сделана из тяжёлого дерева, без окон и внушительная. Ручки или рукоятки не было. Справа от двери висела маленькая табличка с простой надписью «4» и немаркированная щель прямо под ней. Гермиона опустила взгляд на пол, и Луна не разочаровала. Палочка охранника закатилась к стене, в тенистое место под одним из факельных бра. Она наклонилась, чтобы поднять её — посторонний наблюдатель увидел бы, как палочка поднялась вверх и исчезла — и вставила её в щель. Почти сразу же раздался щелчёк, за которым последовал звон замков и защелок, открытых заклинанием «Алохомора».

Гермиона почувствовала, как Рон с облегчением выдохнул, когда она толкнула дверь и вышла из-под мантии.

— Джинни, давай. Времени мало.

Джинни спала на непривлекательного вида раскладушке, свернувшись калачиком, как маленький ребёнок. Её яркие волосы казались единственным пятном цвета в камере, они рассыпались по её безвольной подушке и свисали с края матраса. Она сразу же открыла глаза, услышав голос Гермионы, не проявив никакой удивленной реакции, а просто поднялась, сосредоточенная на деле, надела туфли и схватила рабочую одежду, висевшую на единственном стуле в камере.

Когда она заметила явное облегчение на лицах Рона и Гермионы, настоящая улыбка на мгновение мелькнула на её лице, а затем исчезла.

«Я знала, что вы придёте», — беззвучно произнесла она, всё ещё не в силах говорить после испытания Веритасерумом. «Спасибо».

— Мы ещё ничего не сделали, — угрюмо заметил Рон, наблюдая через открытый дверной проём в пустынный коридор. Он Дезиллюминировал себя, исчезая из виду с макушки головы вниз, пока не стал выглядеть не более чем дрожащей массой искажённого воздуха и тени. Гермиона расправила мантию-невидимку по углам и набросила её на себя и Джинни.

— Следуй за мной, — прошипела Гермиона Джинни едва слышным шёпотом. — Мы направляемся на крышу через вентиляционную сеть, а потом у нас...

Её голос замер в горле, а кровь застыла в жилах. Когда Джинни переступила порог камеры, раздался неземной вой, волнообразный и ужасающий, такой, что Гермионе захотелось лишь съёжиться на полу, зажав уши руками, пока он не прекратится; она видела, что на Джинни это действовало так же. Факелы изменили цвет, мигнули оранжевым один раз, а затем застыли в зловещем и угрожающем красном цвете.

Джинни схватила Гермиону за руку, её глаза были широко раскрыты и испуганы, вопрос ясно читался в её пронзительном взгляде. «Что происходит?»

— Они знают, что была утечка. Но мы проверяли! Мы не обнаружили никаких защитных чар вокруг самой камеры. Вентиляционные шахты обходят общие защитные чары здания!

— Очевидно, у Люциуса Малфоя работают какие-то новаторские головорезы. Кто бы мог подумать? — саркастически пробормотал Рон. — Предлагаю убраться отсюда, пока не прибыла компания.

Теперь, не обращая внимания на то, что кто-то мог наблюдать, они побежали, мантия-невидимка развевалась за девочками, как великолепное знамя на ветру. Нижние части их ног периодически становились видны, так же быстро снова исчезая. Они резко свернули за угол в меньший коридор, где ждали, и Рон с резким, паническим взмахом палочки сорвал решётку со стены. То, что показалось бы оглушительно громким грохотом на полу, было скрыто внезапным шумом голосов и топотом ног.

Джинни и Гермиона забрались в вентиляционное отверстие, расположенное низко к земле в дальнем углу, и Рон только успел полностью втянуть свою долговязую фигуру внутрь и Призвать решётку, как появились их преследователи, промчавшись мимо перекрёстка к камере Джинни, с палочками наготове.

Решётка мягко щёлкнула на место, и на мгновение никто не осмелился дышать.

— Пойдём, — беззвучно произнесла Гермиона. — Нам нужно подняться на пару этажей, прежде чем они начнут рассылать Обнаруживающие Чары.

Ни одному из Уизли не пришлось повторять дважды. Стараясь двигаться как можно тише, они ползли, скользили и карабкались по бесчисленным метрам воздуховодов, наконец добравшись до закрытого капюшоном выхода на крышу. Гермиона первой высунула голову из отверстия и, когда увидела лишь пустынную крышу, позволила себе вздохнуть, чувствуя, как стальной обруч вокруг её головы немного ослаб, а рёв в ушах утих.

Каждый из них призвал метлу и оказался в воздухе почти сразу после того, как полностью выбрался из вентиляционного отверстия на крышу. Через плечо Гермиона услышала музыкальный смех — странно, подумала она, что Корклхейвен не мешал всем вокализациям, — и она нерешительно повернулась, чтобы увидеть Джинни, выглядевшую совершенно зачарованной полётом на метле. Гермиона почувствовала, как поднимается настроение, снова появляется надежда... они сделали это!

И так же быстро эйфорический взгляд Джинни исчез, уступив место страху.

Невероятно быстро — так быстро, что Гермиона едва могла это осмыслить, — их практически окружили фигуры в чёрных плащах, также на мётлах. Ещё больше вырвалось оттуда, где они прятались, зависая, ожидая, чуть ниже линии крыши Министерства, вне поля зрения.

Трое гриффиндорцев отчаянно пытались маневрировать, но Гермиона была не в своей стихии, и казалось, преследователям не потребовалось много времени, чтобы это понять. Их спиральный полёт смыкался — Гермиона различила гербы Авроров на груди их мантий, — и она поняла, что их загоняют.

«Они держат нас под зонтиком Министерства, чтобы мы не могли Аппарировать!» Произошла некоторая перестрелка заклинаниями, но финты и постоянное движение добавили дополнительный уровень сложности. Рону удалось подстрелить одного, а Гермиона сглазила другого в лицо, заставив раненых Авроров — одного ослепшего, другого без палочки — отделиться от остальных и вернуться в Министерство.

Внезапно налетел порыв огненного воздуха, раздался треск, и Джинни застыла, словно её ударили ножом между лопаток. Её губы были оттянуты в гримасе, словно её застали в тот самый миг, прежде чем она закричала. Палочка Гермионы быстро изменила направление, но Джинни уже накренилась набок со своей метлы. Она была безвольной, с пугающей скоростью устремляясь к верной смерти.

— Арресто... — Горе сдавило горло Гермионы и заставило её голос сорваться, но это всё равно не имело бы значения. Последнее, что она увидела, — это огненные волосы Джинни, развевающиеся вверх, прежде чем они погасли в облаке.

Она лихорадочно искала Рона и увидела его, нацеленного в крутое пике, уже в нескольких сотнях метров, летящего за сестрой. Он прорвался сквозь брешь, оставленную ранеными Аврорами, и раздались испуганные крики протеста, отрывистые приказы; трое из оставшихся охранников оторвались, чтобы преследовать его. Гермиона сказала себе, что это ледяной воздух заставляет её глаза слезиться. Её затуманенное зрение не помешало ей прицелиться, и на этот раз она попала одному из преследователей прямо в грудь. Тот издал приглушённый крик, прежде чем опрокинуться назад со своей метлы.

Гермиона перешла на уклончивый манёвр, который они отрабатывали в последний год перед Финальной Битвой, но она знала, что её финты слишком медленные, руки слишком нерешительные, из-за чего метла вяло реагировала. Где Рон? Выжила ли Джинни? Она выпустила шквал скорострельных проклятий в одном направлении, метнувшись в другом, надеясь сбить их со следа. Казалось, прошла вечность, хотя Гермиона знала, что это были всего лишь секунды. Она также знала, что, если не сможет прорваться сквозь Анти-Аппарационные чары, у неё не будет никакой надежды уклониться от всех Авроров.

Её метла внезапно дёрнулась и зашаталась, словно кто-то приземлился ей на метлу, и Гермиона почувствовала, что теряет контроль. Параноидально опасаясь, что у неё действительно каким-то образом есть пассажир на метле, она бросила взгляд через плечо, только чтобы увидеть, что её метла, на самом деле, горит. Она задрожала, зашаталась и начала замедляться. Трое оставшихся волшебников почти догнали её.

Всё ещё цепляясь за свою повреждённую метлу изо всех сил, ей удалось потушить большую часть огня. Устройство просто больше не подчинялось её направляющим рукам, и следующие несколько проклятий, которые она выпустила, прошли мимо цели.

Предательское поведение её метлы спасло её от прямого попадания сглаза, но главный Аврор, очевидно, начинал терять терпение из-за неспособности его команды точно выстрелить. Он подлетел к ней опасно близко и протянул руку, чтобы схватить её за запястье. Она издала испуганный крик и дико замахала руками, искры сыпались с кончика её палочки. Её метла застонала в знак протеста, и Гермиона почувствовала, как треснуло дерево. Она сделала последний мощный рывок — предсмертную агонию — и сбросила её. Оглушающее заклинание, должно быть, задело её макушку в момент падения, потому что она внезапно почувствовала головокружение и как сознание затуманивается, ей пришлось заставлять себя оставаться в сознании.

Паника подействовала как ушат холодной воды, даже когда она схватила её за горло, так яростно вцепившись своими когтями, что она подумала, что может задохнуться. И всё же ей удалось закричать, и высокий визг унёсся спиралью над ней, когда она поддалась неумолимой силе притяжения. Всё ещё были руки, выкручивающие и вырывающие её, безжалостные пальцы, хватающие её палочку. Её падение сбило и Аврора. «Он, должно быть, потерял свою палочку», — отстранённо подумала она. «Будь я проклята, если позволю ему забрать мою». Она тщетно гадала, что случилось с Роном и Джинни. Странно, но сцена, прокручивающаяся у неё в голове, была той, что произошла более года назад: Гарри, пылающий взгляд в его глазах погас, когда он рухнул, как марионетка с перерезанными нитями.

Её пальцы скользили по дереву, но ей удалось крикнуть: «Экспеллиармус!» Аврор отлетел от неё изящной дугой, и Гермиона почувствовала, как её разум прояснился ещё больше.

Мир всё ещё вращался перед ней с головокружительной скоростью, и она неверно оценила расстояние до извилистой серо-коричневой змеи, которая была рекой, пробивающейся сквозь промышленный район на окраине города. У неё не было времени выяснить, какой это город, времени хватило лишь на то, чтобы выкрикнуть бешеное: «Арресто Моментум!», прежде чем она погрузилась под её поверхность.

Гермиона погрузилась глубже, чем думала, должно быть, двигалась быстрее, чем осознавала, и когда она вынырнула, это сопровождалось сильным барахтаньем, шумными всплесками и большими глотками кислорода. Одежда тянула её конечности, и она сбросила мантию, дрожа и задыхаясь, направляясь к шаткому причалу на берегу.

Она с большим трудом выбралась из воды, несколько отчаянных секунд борясь за то, чтобы сфокусироваться, с надеждой оглядывая близлежащий берег. Гермиона понятия не имела, где упала или когда пересекла защитные чары, но всей душой желала увидеть, как Рон и Джинни тоже выбираются на сушу.

«Нет», — подумала она, — «они бы Аппарировали. Если они выбрались, они вернутся в хижину — Рон отвезёт Джинни обратно в хижину». В любом случае, она не могла здесь оставаться; Авроры будут преследовать её тем же путём, каким преследовали Рона. Едва она осознала этот факт, ей показалось, что она заметила несколько тёмных точек, появившихся в небе наверху, становящихся всё больше. Её время вышло.

«Гарри нет; Джинни нет; Рон... о Боже, ради чего всё это?» Отчаяние было узлом в её животе, комком в горле, горящими глазами, горящим носом, ногтями, яростно впивающимися в ладони. «Не оставляйте меня одну!»

Гермиона закрыла глаза и сосредоточилась на крошечной хижине далеко в том удушающем лесу; с тихим треском, похожим на сломанную ветку, она оказалась в крошечной гостиной, в очаге всё ещё тлел приглушённый огонь, хотя казалось, что они ушли целую вечность назад.

Облегчения не было, лишь мучительная пустота, грозившая поглотить её полностью. Гермиона опустилась на колени на коврик у камина и съёжилась на полу, не обращая внимания на свою промокшую одежду, от которой на полу растекалась вода, на дрожь, настолько сильную, что она почти переходила в судороги. Она лежала там, свернувшись калачиком, как испуганный ребёнок, и ждала, когда придут Уизли.

Каждое твоё слово, всё, что ты сказал, всё, что ты оставил мне, — всё это крутится у меня в голове.

— The Killers, «Goodnight, Travel Well»

Чудовищная сила взрыва отбросила Гермиону на землю, но она не вскрикнула, когда зазубренные пальцы сломанной ветки дерева вцепились ей в лицо. Она снова вскочила на ноги, отряхнула руки о джинсы, легонько коснулась кровоточащей рваной раны и прошипела. В ушах звенел высокий, пронзительный звук, и она потрясла головой, словно пытаясь избавиться от шума. Она повернулась обратно к лесу и бесстрастно посмотрела на раздувающийся столб дыма и быстро распространяющееся пламя.

В её глазах блеснул странный огонёк, когда уголки губ приподнялись. Гермиона послала воздушный поцелуй окровавленными пальцами в сторону пожара, гадая, скольких из них она убила, надеясь, что это был весь патруль.

«Ты не знаешь, кто они были. Там могли быть люди, как Луна, как Парвати… люди с семьями и маленькими детьми…» Гермиона яростно подавила этот голос. «Они искали меня. Они выследили меня до этого места. Если бы они смогли меня найти, они бы привели меня к Малфою — или убили бы; исход в любом случае один и тот же».

Эти люди убили Невилла, убили Джинни, убили Рона. Они не заслуживают моей милости.

Приспешники Малфоя выследили её до самого леса, но не смогли прорвать её защитные чары. Лес находился под постоянным бдительным наблюдением, и хотя у Гермионы были и другие пути отступления, она выбрала рискованный манёвр: сняла свои защитные чары и дождалась, пока они окажутся прямо над ней, прежде чем взорвать хижину… с преследователями внутри. Это было так же просто, как использовать легковоспламеняющееся зелье в качестве катализатора и заклинание «Инсендио». Гермиона мельком увидела характерные белокурые волосы Драко Малфоя во главе колонны Авроров и почувствовала, как внутри неё нарастает яростное удовлетворение.

«Хорошо», — подумала она. «Достаточно хорошо, Люциус. Надеюсь, тебе так же больно, как было мне. Надеюсь, все, кто тебе когда-либо был дорог, умрут… Если ты вообще способен кого-то любить».

Она знала, что скоро прибудет другой отряд для проверки, знала, что сработает сигнализация, когда Скрытая Сова так и не доставит отчёт младшего Малфоя о поимке Гермионы. Она потратила несколько драгоценных секунд, чтобы наложить на себя чары иллюзии, наблюдая, как лес пожирает огонь, словно трут. Заклинания Извлечения Воды, которые она заранее применила, делали своё дело; всё сгорало гораздо быстрее.

«Гарри», — очень тихо проскулил тот другой голос. «О, Гарри, посмотри, что я наделала. Я так по тебе скучаю».

Она аппарировала в Годрикову Лощину и намеренно выбрала путь, который вёл её мимо полуразрушенных остатков дома Поттеров, хотя и не смотрела на него ничем, кроме как краем глаза. Почему-то этот дом, казалось, символизировал всю чудовищность всего, что она потеряла. И хотя день был тёплым, Гермиона почти чувствовала запах снега в воздухе, ощущала, как обветрились её щёки от холода, чувствовала свою руку, уютно лежащую в руке Гарри, как это было в ту ночь, когда она посетила с ним могилы его родителей. Она без колебаний подошла к паре мраморных камней с надписями «Джеймс Поттер» и «Лили Эванс Поттер» и опустилась перед ними на колени. Рядом стоял обсидиановый обелиск высотой по пояс — не настоящая могила Гарри, не помпезное мраморное сооружение, заказанное Министерством, а просто памятник, который она, Джинни и Рон установили, — но она не могла на него смотреть, пока ещё нет.

— Простите, — сказала она вслух, но её голос был дрожащим и прерывающимся, ломаясь между слогами. — Простите, что я не смогла спасти вашего сына. — Прошло некоторое время с тех пор, как она здесь была, но она всегда чувствовала потребность извиниться; она не смогла бы точно объяснить почему. Она перебралась на коленях меньше чем на метр и посмотрела на надгробие Гарри. «Памяти Гарри Джеймса Поттера, 30 июня 2001 года, "Нитка, втрое скрученная, не скоро порвётся"».

— Гарри, прости. — Казалось, извинения — это всё, что у неё осталось. Она никого не спасла; она ничего не изменила. — Их нет; всех нет — а я... я, наверное, теперь действительно преступница. Я не хочу тебя оставлять... но идти больше некуда. Мои мама и папа... — Её голос перешёл в рыдание, и наступила тишина, нарушаемая лишь ветром в верхушках деревьев. Она протянула руку, чтобы коснуться кончиками пальцев поверхности надгробия. — Я люблю тебя.

Она на мгновение закрыла глаза, когда лёгкий ветерок тоскливо запутался в её волосах, представляя, что это Гарри касается её руки, её лица, тёплое дыхание Гарри у её уха, обещающее когда-нибудь без единого слова. Боль в горле усилилась до почти невыносимого давления, и она задалась вопросом, сможет ли что-нибудь когда-нибудь унять эту мучительную пустоту.

Наконец, Гермиона слегка наклонилась, оперевшись рукой о верхнюю часть камня для поддержки, чтобы посмотреть на боковую сторону надгробия. Незаметно, начиная с нижней трети обелиска, были ещё два имени, тонко — хотя и поспешно — выгравированные её собственной палочкой из виноградной лозы. «Рон Уизли, Джинни Уизли, 26/4/02». А затем, ниже, глубже высеченные, но почти неразборчивые, очевидно, продиктованные чистыми эмоциями, слова «Я Никогда Не Забуду». Она никак не могла знать, пережили ли последние Уизли тот роковой побег из Министерства, но с тех пор их никто не видел и не слышал, и даже Луна, при всей своей... убедительности... ничего не смогла выяснить.

Гермионе казалось, что жгучая кислота тоски и одиночества пронизывает её с каждым ударом сердца, и иногда она задавалась вопросом, почему оно продолжает функционировать. «Было бы гораздо проще, — размышляла она, — если бы этот проклятый орган просто перестал биться». Она думала о том, чтобы просто рухнуть здесь, в тени тех, кто любил Гарри больше всего; она представляла себя лежащей без чувств, пока трава шелестит вокруг неё, а её невидящие глаза отражают небо. Она желала этого так же, как можно желать выиграть в лотерею, ни разу не купив билета.

Она не могла представить, что могла бы сделать что-то, что привело бы к её собственной смерти. Во-первых, это безмерно порадовало бы Люциуса Малфоя. А потом был Гарри… его воображаемый упрёк пронзил её до самого сердца. Эти глаза… говорящие ей, что всё, что они перенесли, было напрасно, что он умер напрасно, что они все умерли напрасно… Нет, Гермиона должна была поднять знамя их дела и продолжать борьбу, сколько бы времени это ни заняло, даже если она останется одна, даже если единственное, что она сможет сделать, — это плюнуть в лицо тем, кто говорил ей, что она одна из «недочеловеков», и бросить им вызов, просто продолжая существовать.

Медленно Гермиона поднялась на ноги, чувствуя, словно постарела на годы за то недолгое время, что стояла на коленях. Она как можно дольше держала одну руку на надгробии Гарри, касаясь его кончиками пальцев, отступая назад, чувствуя себя покинутой, когда контакт прервался. Она глубоко вздохнула, словно готовясь к неприятному делу, а затем с тихим треском аппарировала, даже не успев опустить протянутую руку.

Гермиона снова появилась в узком мощёном переулке между двумя ухоженными домами. Ни у одного из них не было окон, выходящих в переулок, и Гермиона была уверена, что её не видели, когда она толкнула маленькую белую калитку и вошла в задний сад. Задняя дверь была заперта, поэтому она трижды постучала и подождала, слегка перебирая пальцами свою палочку, лежащую в рукаве.

Как раз когда она начала гадать, есть ли кто-нибудь дома, раздался шорох, щелчок отпираемого засова и дребезжание поворачиваемой дверной ручки.

— Мама! — радостно сказала Гермиона и бросилась в объятия матери почти прежде, чем дверь полностью открылась. Миссис Грейнджер напряжённо застыла, удивлённая пылкими объятиями явной незнакомки, прежде чем наконец обнять свою дочь.

— Гермиона? Вот так сюрприз. Так давно не виделись. Почему?..

— Я знаю, мама. Слишком давно. Я... мне так много нужно тебе рассказать. Столько всего... — Утешающие руки матери гладили её волосы.

— Ты изменилась, Гермиона...

— Волшебный мир не... он не такой, каким был раньше. Я должна быть осторожна, мама. Есть люди... которые меня ищут. — Гермиона ещё раз оглядела сад, прежде чем закрыть и снова запереть дверь. — Где папа?

— В офисе, — ответила её мать, проходя на кухню. — Хочешь чаю?

— Да, спасибо. Почему он пошёл на работу в субботу?

— У него был экстренный случай. — Гермиона ждала подробностей, но их не последовало. Раздался тихий звон фарфора, когда на стол поставили две чашки. Что-то кольнуло Гермиону в затылок, и она повернулась на стуле, чтобы посмотреть в пустой, тусклый коридор. Она повернулась обратно, чувствуя себя ещё глупее под мягким взглядом матери. — Что-то не так, дорогая?

— Всё не так, мама. — Она изо всех сил старалась, чтобы её подбородок не дрожал, пока она говорила. — Ты знаешь о... о Гарри. Я даже не знаю, что случилось с Роном и Джинни... а я... Министерство хочет меня арестовать, и...

— Ну, теперь ты здесь. И твой отец будет так рад видеть тебя дома! — Гермиона моргнула, удивлённая отсутствием реакции матери на новости о Роне и Джинни.

— Мам, я просто хотела увидеть тебя ещё раз, сказать, что со мной всё в порядке. Я не могу остаться. — Её тон был таким, словно она констатировала очевидный факт, хотя только что поняла, что это правда. Её намерения были туманными, когда она аппарировала в дом своего детства; тем не менее, на что бы она ни надеялась, это явно не имело значения. Пропасть между ней и её родителями была огромной; отвернуться от волшебного мира означало бы отвернуться от Гарри. Она не могла этого сделать. — Они, вероятно, время от времени наблюдают за этим местом, надеясь, что я приду сюда. А после того, что я сделала сегодня... — Любопытно, но её мать не проявила никакого интереса к деталям, никакой материнской тревоги по поводу того, что так беспокоило Гермиону.

— Ты можешь хотя бы подождать, пока вернётся твой отец. Он захочет тебя увидеть. Я уверена, что это будет безопасно, по крайней мере, так долго.

— Я... я не могу, мама. — Гермиона не смогла скрыть неуверенную нотку в голосе. Как хорошо было бы пойти в свою комнату и зарыться в одеяло, окружённой старыми книгами и детскими вещами, зная, что родители рядом и ничто не сможет ей навредить. Если бы только это было правдой. Но в этом месте больше не было ни убежища, ни утешения. Гермиона не была уверена, что сможет найти его где-либо ещё.

— Пока твой отец не вернётся, Гермиона. Тогда ты можешь уйти, если должна. — В голосе её матери появилась железная нотка, и это снова удивило Гермиону. Прошло довольно много времени с тех пор, как с ней так разговаривали. — Пей чай.

Гермиона поднесла чашку к губам, чувство беспокойства сжималось узлом в её животе. Дом казался гнетуще тёмным; его неподвижность скорее предвещала беду, чем успокаивала. Все шторы были задёрнуты, но она не могла избавиться от ощущения, что за ней наблюдают.

Она остановилась, губы коснулись края чашки, удивляясь незнакомому запаху чая.

— Это новый сорт, мама?

— Почему... почему да, это так. — Мать запнулась на ответе, и Гермиона с решительным стуком поставила чашку обратно на блюдце.

— Мам, кто-нибудь... — И тут она услышала: шорох подошвы ботинка по ковру, такой тихий, что она могла бы его и не заметить. Без колебаний она бросилась боком со стула, ударившись о пол и перекатившись, с палочкой наготове. Заклинание едва не задело её голову и, судя по звуку трескающегося дерева, вынесло шкаф или два.

— Экспеллиармус!

— Протего!

— Папа? — глупо сказала Гермиона, глядя на своего отца, вооружённого, подумать только, палочкой. Ей пришлось увернуться от ещё одного сглаза, прежде чем она смогла сказать что-либо ещё, нырнув за какое-никакое укрытие возле холодильника. Осознание пришло почти мгновенно и едва не парализовало. — Ты не мой отец!

— Говорили, ты самая способная ведьма на своём курсе. — Это был не голос её отца. Она выстрелила вслепую и услышала, как он выругался, когда Жалящее Заклятие едва не задело его.

— Что вы с ним сделали? — её голос был почти неразборчив от ярости и ужаса.

— Уверяю вас, он совершенно вне вашей заботы. — Сзади, от матери, донёсся всхлип. Гермиона удивлённо посмотрела на неё, подумав, что если один из них — самозванец под Оборотным зельем, то и другой должен быть таким же. «Империус», — поняла она, заметив неподвижную позу матери посреди магической перестрелки. Мгновение невнимательности стоило ей дорого. — Экспеллиармус! — Её палочка аккуратно приземлилась в вазу с цветами в центре кухонного стола. — Авелло!

Крик вырвался из горла Гермионы, и она согнулась, когда проклятие поразило её. Казалось, её кожа вот-вот будет насильно отделена от сухожилий; она рябила и извивалась, словно под ней корчились живые существа. Она поняла, что упала, когда почувствовала, как её голова ударилась об испанскую плитку; её сенсорное восприятие было затоплено всепоглощающей болью.

— Прекрати! — Крик её матери, сдавленный слезами, донёсся до её ушей, словно издалека. Раздались звуки деревянных стульев, скребущих по полу и опрокидывающихся, звуки бьющегося стекла. Её нападавший, очевидно, пытался снова наложить на её мать проклятие «Империус». Тихо она перекатилась, яростно моргая, чтобы убрать световые пятна из глаз, и увидела свою палочку, лежащую в луже воды, листьев и битого стекла. Тяжело дыша от усилия, она подобрала её и поднялась на ноги.

— Оставьте мою мать в покое! Твой хозяин отправил за мной. Она вам ни к чему! — Мужчина-который-не-был-её-отцом отбивался от матери одной рукой, размахивая палочкой другой. Миссис Грейнджер яростно сражалась с ним; Гермиона не могла послать точно заклинание.

— Империо! — Он наконец поразил её, и черты лица её матери снова застыли в безмятежной маске. Он взмахнул палочкой в сторону Гермионы. — Убей её.

Миссис Грейнджер вернулась на кухню, с металлическим «шшиинь» вынув длинный нож из подставки на столешнице. Их нападавший взмахивал палочкой взад и вперёд, заставляя пожилую женщину идти странной траекторией, которая держала её — и его — вне линии огня Гермионы.

— М... мам? — Гермиона видела, как слёзы текут по щекам её матери, хотя глаза были безлично холодны. Гермиона подняла палочку, и она так сильно дрожала в её руке, что она не была уверена, сможет ли прицелиться с какой-либо точностью. — Импедимента!

Её мать отбросило в противоположном направлении, словно грубыми, невидимыми руками. На долю секунды её отец под Оборотным зельем отвлёкся на это движение, и всё, что понадобилось Гермионе, — это быстрый Редуктор в потолок.

Раздался грохочущий треск, быстро переросший в рёв, когда белая штукатурка, а за ней и чердачный пол с хранящимися там вещами, обрушились лавиной. Взметнулась белая пыль и изоляция, окутав комнату облаком и поглотив их врага. На долгое мгновение воцарилась полная тишина. Гермиона балансировала на носках, готовая быстро двинуться, если бой возобновится. Она открыла рот, чтобы заговорить, и в ответ получила лишь удушливую пыль, покрывшую её язык и рот изнутри.

— М... мам? — сказала она пыльным шёпотом. В ответ раздался стон, за которым последовал грохот скользящего мусора. — Мам, не пытайся двигаться. Я иду. — Она поскользнулась и проехала по опилкам, случайным предметам одежды и неровным плитам гипсокартона. Подойдя ближе, она увидела тело их нападавшего, уже вернувшегося к тому, что, как она предположила, было его истинной формой; его шея была согнута под неестественным углом, а взгляд был направлен поверх её головы в никуда. Она не смогла испытать никаких эмоций, кроме мрачного удовлетворения.

Дальше, в глубине комнаты, она увидела свою мать, пытающуюся выбраться из-под груды обломков. Гермиона с ужасом увидела, что одна из потолочных балок обрушилась и придавила живот её матери. — Мама, пожалуйста... постарайся не двигаться.

— Твой... твой отец... они... они убили его. — Её дыхание было прерывистым и недостаточным; её руки с полной тщетностью царапали тяжёлое дерево.

— Я знаю, мама. Вингардиум Левиоса. — Балка поднялась, отодвинулась в сторону. Измученное болью выражение на лице её матери немного смягчилось, но дыхание не выравнивалось. Гермиона провела руками по матери, сначала лихорадочно, а затем более механически, когда реальность ситуации стала ясна.

— Он... он бы никогда... он бы никогда не причинил мне вреда... или тебе, милая.

— Я... я знаю, что не причинил бы. — Слёзы обжигали ей глаза, щёки, капали с подбородка на пальцы. Сколько может плакать один человек? Сколько может вынести один человек? «Гарри... Мерлин, помоги мне, я не так сильна, как ты».

— Они... они что-то сделали с моим... с моим разумом. Я... я пыталась их остановить... я хотела тебя предупредить, но я... но я...

— Всё в порядке, мама. Я знаю, ты пыталась. Всё в порядке.

— Ты... ты в беде, Гермиона? Они... они собираются прийти... прийти за тобой?

— Я справлюсь, мама. Не беспокойся обо мне.

— Ты моя маленькая девочка. К... конечно, я беспокоюсь. Это моя работа. — Её дыхание стало прерывистым, с тяжёлыми, судорожными вдохами. Гермиона заметила, что зрачки глаз её матери были разного размера. Когда она наклонилась, чтобы проверить голову матери, её ладони опустились во что-то липкое и тёмное.

— Я люблю тебя, мама, — сумела она заставить себя сказать отчётливо. — Прости, что я... что меня не было рядом чаще.

— Ты... ты делала что-то важное. Мы с отцом... всегда знали, что ты совершишь великие дела. Мы... мы всегда знали... — Она внезапно напряглась, черты её лица исказились. Её рука сжала запястье Гермионы. — Тебе нужно идти.

— Мам, я не могу тебя здесь оставить. Я...

— Пожалуйста... пожалуйста, Гермиона. Ты должна спасти себя. Ничего... ничего ты не можешь сделать... для меня. Он говорит, тебе нужно идти... сейчас!

Гермиона, шатаясь, поднялась на ноги, полуослепшая и покрытая пылью. Она споткнулась о пару разбитых ящиков и чуть не упала, с её губ сорвалось сдавленное рыданием проклятие.

— К... кто говорит, мама? Кто? О чём ты говоришь?

— Ну, Гарри, дорогая. Такой приятный молодой человек. — Глаза её матери были стеклянными и затуманенными от боли, в них не осталось и следа ясности, голос был невнятным, но её слабый жест рукой заставил Гермиону обернуться, надеясь вопреки всякой надежде увидеть его, хотя она и знала, что это смешно. Её мать умирала, галлюцинировала; не было никакой рациональной причины, по которой она должна была бы...

Множественные хлопки аппарации, далёкие, но слишком близкие, вырвали её из задумчивости. Оглянувшись, она поняла, что её мать мертва. Гермиона пошатнулась от осознания, но не почувствовала боли. Первый удар молота обрушился со смертью Гарри, он был смертельным; эти последующие удары были ненужными, излишними, пока она, ошеломлённая и бесчувственная, металась от одной трагедии к другой, а Судьба ждала, когда она сдастся и перестанет двигаться.

«Прости, не сегодня». Она быстро обошла остатки беспорядка и плавно выскользнула из кухонной двери, перейдя на бег, как только миновала ступеньки. Одной окровавленной рукой она перепрыгнула через низкую каменную стену, отделявшую их сад от соседского. Она только что это сделала, когда за её спиной прокатилась волна магии, потрескивая на кончиках её волос. Гермиона едва успела выбраться за пределы действия Анти-Аппарационных чар. Прежде чем какие-либо Авроры смогли обойти дом, она аппарировала.

Она не решила сознательно, куда идти, но оказалась снова в Годриковой Лощине, у стены, окружающей кладбище. Дом Поттеров, она знала, был чуть дальше за поворотом тропинки. Маленькая деревушка была тихой, даже сонной, и у неё возникло внезапное острое ощущение, что она осталась одна на планете. «Если бы я просто перестала существовать — прямо сейчас — кого бы это вообще волновало?» И мать видела Гарри… тоска пронзила Гермиону, словно смерть была встречей старых друзей, на которую её не пригласили.

«Гермиона Грейнджер, ты сходишь с ума». Решительно она отбросила мысли о Гарри, о своих родителях, об Уизли. Она не могла позволить себе чувствовать что-либо; если бы она это сделала, она знала, что рассыплется на землю, как брошенный плащ. Ей нужно было новое место, чтобы спрятаться, новый способ поддерживать связь с Луной, новый метод распространения своих мыслей, чтобы напомнить людям о Мальчике, Который Выжил, и об истинных пристрастиях Люциуса.

Гермиона заставила свой взгляд подняться по тропинке туда, где она исчезала за выступом леса, за которым находился дом детства Гарри. Они останавливались там на некоторое время, все трое, во время одной из фаз охоты за крестражами: промокшие, замёрзшие, напуганные и несчастные. Дом был ветхим и протекал, что они время от времени пытались исправить рассеянным Запечатывающим Заклинанием. Дамблдор был мёртв, Министерство было менее чем сговорчивым, а Пожирателям Смерти было приказано смертельно проклясть её и Рона при встрече, а затем сопроводить Гарри к его конечному пункту назначения. Однажды вечером они наткнулись на случайный патруль, и это переросло в короткую стычку. Пробираясь через заднюю дверь бывшего дома Гарри, они лихорадочно стирали все следы своего присутствия и прятались в подвале. Гермиона отправила их исследования в магловское хранилище, которое она арендовала на имя своего отца как раз на такой случай, и они сжались в самом тёмном углу, под Мантией-невидимкой, наблюдая за полуразрушенной лестницей (нижние ступени рассыпались в гнилые щепки задолго до их прибытия) и едва осмеливаясь дышать.

Гермиона помнила, как она себя чувствовала, когда сырость стены проникала сквозь джемпер, Рон почти сидел у неё на ногах, и казалось, что от Гарри, прижавшегося к ней с другой стороны, исходит обжигающее тепло. В темноте она нащупала его руку, так же как Рон нащупал её, и они цеплялись друг за друга, надеясь, что неминуемая опасность обойдёт их стороной. В конце концов, Пожиратели Смерти, очевидно, удовлетворились заброшенностью дома, потому что они удостоили кромешную тьму и сломанные ступени подвала лишь самым поверхностным осмотром. После этого Трио покрыло маленький городок слоями Обнаруживающих Чар и каждую ночь спали под Мантией, пока два месяца спустя не двинулись дальше по следу следующего крестража.

Она наложила на себя Дезиллюминационное заклинание, прежде чем дом показался в поле зрения, и прерывисто вздохнула, подняв глаза и посмотрев, по-настоящему посмотрев, на старое здание. Гермиона подождала, пока ожидаемая боль пронзит её, а затем тщательно обошла периметр, прежде чем войти через уже разбитое окно. Она хотела оставить гнилую дверь нетронутой, чтобы не привлекать излишнего внимания к своему присутствию. Он был пуст, заброшен, покинут, как и тогда, когда она останавливалась там со своими мальчиками; пыль покрывала полы, а паутина украшала потолки и углы. Дом был пуст, как и три года назад — никто не знал, кто убрал дом после смерти жильцов и куда делась мебель.

Гермиона старалась стирать свои следы и ничего не трогать, используя палочку, чтобы незаметно открыть дверь в подвал. Там она чувствовала бы себя спокойнее, там она могла бы контролировать доступ, там не было окон за спиной или неиспользуемых комнат, где могли бы скрываться нападавшие. Она легко спрыгнула на грязный пол подвала и рискнула немного осветить его палочкой, чтобы осмотреться. Он был таким же пустым, как и остальная часть дома; они приложили все усилия, чтобы не оставить следов. И всё же, Гермиона почти подумала, что видит их троих такими, какими они были: она сама, сгорбившаяся над книгой в кожаном переплёте в углу, зачарованное перо делало заметки на свитке пергамента, прикреплённом к стене; Рон, с Удлинительными Ушами, слушал радиопрограмму своих братьев и другие новости; и Гарри, склонившийся над их записями о крестражах, выглядевший бледным и усталым, выдавливающий из себя натянутую улыбку на какой-нибудь юмористический комментарий Рона. Она почти слышала смех Рона, и она вздрогнула, одиночество давило на неё, словно она была погребена заживо.

«Погребена заживо»… Гнетущая тьма вернулась с силой цунами. «Мама, Папа, Гарри, Рон, Джинни, МамаПапаГарриРонДжинни…» Она ни с кем из них не успела попрощаться. Она чувствовала себя задушенной, вялой, измученной, разорванной на части; тяжесть одиночества была сокрушительной.

Гермиона с опаской посмотрела на дверь в дом, расположенную высоко на стене оттуда, где она стояла. Она всё ещё была слишком открыта, слишком уязвима, недостаточно глубоко в недрах земли для такой Забытой, как она. Она обошла комнату и стояла у дальней стены, перекатывая палочку между двумя пальцами, лишь вполуха слушая щелчки, которые она издавала о влажный кирпич.

Шум заставил её подумать о Косой аллее, и это заставило её посмотреть на унылую стену в новом и ином свете. «Новая комната, невидимая, необнаруживаемая квартира рядом с подвалом… Я была бы спрятана, я была бы рядом с Гарри, где-то, что когда-то что-то значило для Гарри…»

Она обвела контуры кирпичей, создавая смутное очертание дверного проёма; линии раствора на мгновение засветились, когда её палочка коснулась их, и её наполнила странная меланхоличная радость, пока она изо всех сил пыталась спасти разорванные остатки того, что у неё осталось.

«Всё, что ушло... всё, что у меня осталось... это всё одно и то же». Несмотря на её прежнее нежелание даже смотреть на дом, казалось почему-то уместным укрыться здесь, в этом месте Смерти, чтобы оплакать то, что ушло, то, по чему она всегда будет скучать. И, может быть, как-то, сразиться с теми, кто разрушил её жизнь, заставить тех, кто отнял всё, горько пожалеть об этом...

Гарри, я здесь…

Тысяча других парней никогда бы не смогли до тебя дотянуться. Как я мог стать тем единственным?

— Goo Goo Dolls, «Black Balloon»

Яркие полосатые зонтики, защищающие столики на открытом воздухе от палящего солнца, не соответствовали настроению Гермионы. «Может быть, если бы они были цвета оружейной стали, — размышляла она, — или какого-нибудь болезненно-мутного зелёного». Она надёжнее закрепила ремешок сумочки на плече, пробираясь между белыми столиками, забитыми маглами, обедающими и наслаждающимися прекрасной погодой.

Сквозь солнцезащитные очки она оглядывала разбросанных поодиночке сидящих людей. Раз, два, три... всё это время сохраняя непринуждённость движений, стараясь быть всего лишь одной из толпы, неприметной молодой англичанкой, ищущей, где бы присесть.

После четвёртого раза она подошла к скамейке, её походка была плавной и беззаботной, хотя внутри всё сжималось в узлы. Гермиона развернула случайную газету — она купила её в киоске двумя кварталами ранее, даже не взглянув на заголовок, — и притворилась, что читает. Буквы, слова, предложения, абзацы — всё плыло перед непонимающими глазами. Она расставила ноги, затем снова скрестила их по-другому.

Она просидела там почти час, прежде чем заставила себя признать, что Луна не пришла.

Они тайно встречались уже больше года: даты, время и места менялись по системе, которую они вдвоём постепенно разработали. Они не всегда разговаривали, а несколько раз даже не видели друг друга... но контакт всегда устанавливался. Однажды Луна оставила своё сообщение в выброшенном, наполовину разгаданном кроссворде. В другой раз Гермиона уронила своё в сумку Луны, когда они столкнулись. «О, извините. Мне ужасно жаль». Они продолжили путь в противоположных направлениях.

Они всегда встречались в магловском Лондоне, и, если возникала необходимость, Гермиона иногда пробиралась в Министерство — используя щиты Луны — для небольшой тайной слежки. Луна никогда не говорила об охраннике, дежурившем у камеры Джинни, но случайные замечания заставляли Гермиону думать, что она продолжает подобные действия на ещё более высоких, более влиятельных уровнях. Когда Гермиона с беспокойством посмотрела на неё, Луна пожала плечами: «Мы все приносим свои жертвы, Гермиона». Её информация помогала Гермионе заполнять её подпольный бюллетень, и пару раз они использовали это, чтобы сорвать встречу или публичный митинг, заставив пропагандистские машины Люциуса Малфоя отменить собрания.

Луна никогда раньше не пропускала встречу. Прошло уже пара недель с тех пор, как Гермиона вообще что-либо от неё слышала, хотя до сегодняшнего дня никаких контактов не планировалось.

Это было необычно. А необычно означало тревожно.

Гермиона вздохнула. Не было смысла продолжать сидеть здесь, когда было очевидно, что Луна не придёт. Возможно, она пришлёт весточку позже. Она сложила газету и тут же забыла о ней, оглядывая счастливые толпы людей, вставая.

Солнце грело ей макушку, и она смотрела на всех них — маглов — болтающих с друзьями, разговаривающих по телефонам, едящих мороженое, и почувствовала внезапное всепоглощающее желание принадлежать к ним. Одиночество было настолько глубоким, холодным и полным, что ей казалось, будто она наблюдает за толпами с какой-то высокой и ледяной башни, а не стоит среди них. Вечно присутствующие осколки горя и боли кололи её, когда она плавно и незаметно двигалась к уединённой нише и аппарировала обратно в Годрикову Лощину.

* * *

Неделю спустя она всё ещё испытывала смутное чувство страха, гадая, что случилось с Луной. Её сердце не лежало к работе, когда она набрасывала свои мысли о последних указах Малфоя против маглорождённых. Её колени были сведены под шатким столом, и она повернулась на стуле, чтобы выпрямить ноги и вытянуть носки.

Её взгляд скользнул по крошечной, тайной подвальной комнате, отмечая провисший диван, обитый неопределённым синевато-серым материалом, который она Расширяла и спала на нём по ночам, два книжных шкафа, забитых до отказа, безупречную маленькую лабораторию для зелий в одном углу и печальную кухоньку, находившуюся прямо за её локтем. Ни окон, ни человеческого общения, ни чувства принадлежности... это было... это было просто место для ночлега, подумала она, что-то, что защищало от дождя, холода и плохих людей. Это не был дом, и она начинала верить, что навсегда потеряла это место.

Рассеянно она взяла перо и начала рисовать на полях своего пергамента, всякое реальное желание закончить записку было безвозвратно утеряно. «Какой вообще в этом смысл?» — уныло подумала она. «Я преступница, маглорождённая террористка, и все, кто когда-либо меня по-настоящему знал, исчезли. Есть сочувствующие делу, но так мало тех, кто не боится выступить. На данный момент я не уверена, что хватило бы и батальона, но я знаю, что не смогу сделать это в одиночку».

Прошло довольно много времени с тех пор, как она отважилась пойти на кладбище навестить Гарри. Она была почти уверена, что за ним наблюдают. Люциус пару раз посылал приспешников Министерства обыскать Годрикову Лощину, но безрезультатно — они не только не получили никаких веских доказательств её присутствия там, но она была почти уверена, что один из волшебников всё ещё находится в больнице Святого Мунго, пытаясь заново научиться завязывать шнурки.

Представители Министерства больше не возвращались. Гермиона вздохнула, не чувствуя облегчения. Люциус Малфой был терпелив; она была одна; он, вероятно, думал, что сможет её переждать. У неё было ощущение, будто она барахтается в воде, зная, что ей следует либо плыть к берегу, либо позволить себе утонуть... но почему-то она не могла заставить себя сделать ни то, ни другое. Это означало бы подвести Гарри, предать его, бросить его, и поэтому она бесцельно и ритмично махала руками, пытаясь удержать голову над водой.

Тихий звук прервал её меланхоличные размышления, и взгляд быстро метнулся к карте из пергамента, прикреплённой к противоположной стене. Это был план дома, каждая комната была начерчена в масштабе, а расположение защитных чар тщательно отмечено.

Одно из защитных заклинаний было прорвано.

Её взгляд метнулся к сумке для побега, но она не двинулась, чтобы начать её собирать. Гермиона должна была получить какое-то предупреждение, когда живое существо ступило на территорию участка. Тревога должна была сработать, когда открылись какие-либо двери или окна. Словно незваный гость аппарировал прямо на кухню, но это не должно было быть возможно. Человек был один и не делал никаких попыток скрыть своё присутствие. Гермиона не приписывала Министерству особой склонности к тонкостям, но они, очевидно, пробовали какие-то новые тактики.

Это не имело значения, решила она. Она справится с одним-единственным прихвостнем Министерства, даже если ей свяжут руки за спиной, а он пробыл там уже достаточно долго.

Бесшумно она прокралась по сломанной лестнице и проскользнула в гостиную, благодарная себе за то, что так хорошо смазывала дверь в подвал. Она пригнулась к полу в дальнем углу и напрягла зрение, пытаясь разглядеть хоть что-то, кроме кромешной тьмы. В доме было темно и совершенно тихо; тишина, казалось, дышала, ждала... и тут она услышала? — почувствовала? — как что-то двинулось из кухни, может быть, едва уловимый шёпот, шорох ткани о край дверного косяка.

Не позволяя себе колебаться, она выпустила Оглушающее заклинание в направлении этого крошечного звука. Из кухонной двери вылетели щепки, и она услышала удивленное шипение. Гермиона балансировала на носках, готовая двинуться при малейшей провокации, и позволила лёгкой улыбке скользнуть по губам. Он сейчас будет двигаться, знала она, к ней или к ближайшему выходу из парадной двери? Она рискнула и выпустила заклинание снова, надеясь что-нибудь разглядеть во вспышке света, но заклинание слишком быстро поглотила бездонная тьма.

Её глаза начинали привыкать, и она должна была бы по крайней мере видеть движение, но не было ничего, кроме слабого серого света, идущего из окон. Затем она услышала шёпотом произнесённое слово, слишком тихое, чтобы она его разобрала. Она приготовилась к натиску, но вместо этого обнаружила, что задыхается в облаке ядовитого дыма. Её нарушитель направлялся к парадной двери и пытался замаскировать свой побег. Гермиона предположила, что могла бы просто отпустить его, но ей нужны были ответы. Ей нужно было знать, как он прорвал её защитные чары, как ему удалось проникнуть внутрь, а она и не заметила.

Когда она услышала внезапный треск электрического тока и поняла, что он коснулся заряженной ручки входной двери, желание кашлять стало слишком сильным, чтобы его подавить.

— Вен... тосус... — ей удалось прокашляться, и заклинание ветра пронеслось по комнате, развеивая дым. Надеясь, что его нервные окончания были достаточно шокированы, чтобы замедлить его отступление, она нацелила «Экспеллиармус» и заклинание, связывающее ноги, на то место, где, как она знала, он должен был стоять. В награду Гермиона услышала глухой деревянный стук его катящейся палочки, и более тяжелый, значительный звук падения тела на пол. Тихонько она подкралась к нему.

— Какого чёрта, кто ты такой и что здесь делаешь? — В её голосе звучал тихий гнев.

— О Боже. — Голос был хриплым; его сбило с ног, когда он упал. Её сердце подпрыгнуло к горлу, когда она его услышала, и она невольно пискнула. Даже когда её разум твердил, что это никак не может быть он, неудержимая надежда хлынула внутри, горячая и нетерпеливая. «Нет, это просто кто-то, кто немного похож на него, и ты наконец-то окончательно сходишь с ума».

— Люмос! — резко прошептала Гермиона, опуская палочку так, что он был почти ослеплён ярким светом. Он рефлекторно прищурился. Она почти дрожала от желания увидеть, кто обладал голосом Мальчика, Которого Она Любила, увидеть, какими ещё изощрёнными способами Судьба может её пытать. Она увидела тёмную прядь волос, блеск металлической оправы на его лице, твёрдый овал его челюсти и стройный силуэт его тела.

Дикий трепет надежды был погашен приливной волной гнева. Он действительно был похож на него, но не мог быть им. Следовательно, кто-то её обманывал, чтобы заманить в ловушку, и кто-то безошибочно нащупал самый жестокий способ это сделать.

Гермиона ткнула ему палочкой между рёбер несколько сильнее, чем это было строго необходимо.

— Кто тебя сюда послал? Кто ты? — Она была так зла, что едва могла говорить. «Гарри!»

— Это я — это Гарри, — выдохнул он, отстраняясь от настойчивого кончика её палочки. Затем он посмотрел на неё, и ей с трудом удалось сдержать нахлынувшие эмоции. Его глаза — выражение — он даже выглядел как Гарри. Он смотрел на неё так, как посмотрел бы на неё Гарри. Слёзы навернулись ей на глаза, и она сдержала их с праведной яростью.

— Кто тебя сюда послал? — Ей хотелось убить его, причинить ему боль за то, что он причинил боль ей, за то, что осмелился осквернить драгоценный образ Гарри Поттера, когда он не был достоин даже шнуровать ботинки Гарри.

— Никто меня не посылал. — Он говорил быстро, очевидно, заметив её стремительно иссякающее терпение. — Я пришёл сюда сам. Я был...

— Гарри мёртв. — О, как всё ещё больно было произносить эти слова. — Я спрошу в последний раз: кто ты?

— Я Гарри Поттер, как я и сказал. — Он поднял руки, словно отстраняя её. Его глаза умоляли её. Эти зелёные глаза... она с трудом сглотнула. — Я просто не из этой вселенной.

Гермиона издала горький полусмешок. Неужели он считал её полной дурой? Она закатила глаза и не опустила палочку.

— Это по крайней мере оригинально. Министерство тебя сюда послало? — Гермиона стиснула зубы, чтобы челюсть не дрожала.

— Министерство? Нет! Я говорю тебе правду. Я из другой вселенной. — Он определённо выглядел искренним. Его актёрские способности были поистине поразительны. — Я ищу... тебя... — Его голос звучал тоскливо, с надеждой, с тоской. Что-то неприятное заворочалось у неё в животе. «Уловка, всё это тщательно продуманная уловка».

— Меня? — Она снова ткнула его палочкой, надеясь, что сможет звучать достаточно скептически, пока впитывала его вид.

— Я был в... мы сражались в Финальной Битве... против... Волдеморта? — Он произнёс это имя неуверенно, ожидая её подтверждения. Против своей воли она кивнула. — Тебя взяли в заложники, отправили в другую вселенную, оставили там. Пять лет все думали, что ты мертва. Я искал тебя — то есть, мою... тебя из моей вселенной. — Его лицо сморщилось, словно он понял, как нелепо он звучит. — Это... это хоть немного знакомо?

— Думаю, я бы запомнила, если бы меня против моей воли перенесли в другую реальность. Я действительно сражалась в Финальной Битве два года назад. Ты... Гарри... — она быстро поймала себя. «Это не Гарри!» — ...победил Волдеморта, но при этом погиб. Почти все... — «Гарри, Мама, Папа, Чарли, Невилл, Рон, Джинни, Лаванда... Луна?» — С тех пор я живу в аду, но, полагаю, это тот ад, которого я заслуживаю. — Она отбросила воспоминания и попыталась сосредоточиться на стоящей перед ней задаче. — Сомневаюсь, что ты сможешь мне что-либо из этого доказать. Почему я должна тебе верить?

И тут он сказал то единственное, что могло её сразить.

— Разве Гарри когда-нибудь лгал тебе... делал что-нибудь, чтобы причинить тебе боль? — Она застыла от силы его взгляда, словно он знал, о чём она думает. «Конечно, нет. Он скорее умрёт, чем причинит мне боль каким-либо образом». Надежда снова зажгла свой маленький огонёк у неё в груди, и она почти улыбнулась.

— Нет, — вздохнула она. — Он бы не стал.

Она совершенно не была уверена, где правда, но больше не верила по-настоящему, что он намеревался причинить ей вред.

— Фините... — она сняла с него проклятие Обезноживания и приказала ему встать. — Мы уже слишком долго здесь наверху.

Гермиона забрала его палочку и ткнула его в спину, направляя перед собой к двери подвала. Она шла тихо, всё ещё опасаясь любых внезапных или неожиданных движений.

— Ты... здесь живёшь? — спросил он, его голос звучал странно бестелесно в темноте.

Одинокое отчаяние снова вырвалось на передний план её мыслей, когда она подумала о своём уединённом существовании в своей крошечной келье-убежище без окон.

— Я нигде не живу. — Она практически чувствовала горечь этих слов на языке. Она чуть не врезалась ему в спину, когда он замешкался, и почти хихикнула, поняв, что он не решается взяться за дверную ручку.

— Только входная дверь заминирована. Маленькая идея, которую я позаимствовала у близнецов Уизли. Полагаю, ты их знаешь.

— Конечно, я знаю Фреда и Джорджа... — Готовность в его голосе, лёгкость, с которой он произнёс имена близнецов, кольнули её. Очевидно, он хорошо их знал и видел недавно. Само её существование, казалось, издевалось над ней, смеясь над тем, как она цеплялась за разорванные фрагменты того, что осталось от её жизни.

Гермиона подтолкнула его вниз по лестнице, и услышала неуверенность в его шагах, осторожность, с которой он ставил каждую ногу, спускаясь в ещё более полную темноту. Она подумала: «Боже мой, лестница!» почти в тот же самый момент, когда почувствовала, как он пошатнулся, и схватила его за воротник рубашки, чтобы он не рухнул на пол подвала. Она совсем забыла про отсутствующие ступеньки.

— Нижние четыре ступеньки отсутствуют. Извини. — Она поморщилась от того, как безапелляционно прозвучали слова, но она держалась за свой эмоциональный контроль из последних сил. Было просто слишком тяжело, что он здесь. Она прошла мимо него в темноте, пытаясь игнорировать то, каково это — быть так близко к нему, чувствовать его дыхание, чувствовать его тепло. — Я оставила это так, потому что это заставляет людей думать, что здесь веками никого не было.

Гермиона спрыгнула с последней ступеньки, и её ботинки зашуршали по грязному полу подвала. Она подошла к стене со скрытой дверью и начала выстукивать кодовый узор на кирпичах. Она делала вид, что ей всё равно, последует за ней Гарри или нет, но всё равно почувствовала, как её сердце учащённо забилось, когда он легко приземлился внизу лестницы.

Кирпичи сложились в небольшой арочный дверной проём, и она коротко оглянулась на него, кивнув головой в сторону маленькой квартиры, не решаясь заговорить. Он дважды моргнул, когда потайная дверь снова исчезла после того, как они вошли, и она увидела вспышку беспокойства в его глазах, когда он осматривал её унылое маленькое жилище. Казалось, он долго осматривался, и она почувствовала, как её защитные механизмы сработали при мысли, что он может её осуждать, жалеть.

— Одобряешь? — спросила она, в её тоне звучал едкий сарказм. Он, должно быть, был за тысячу километров, потому что он вздрогнул от её голоса.

— Гермиона, почему? — Она ощетинилась от самонадеянности в его голосе. «Ты меня не знаешь, и я тебя не знаю». Но её внутренняя боль опровергала её смелый вид. Её взгляд упал на маленькую лабораторию зелий, и она целенаправленно двинулась к ней. По крайней мере, это она могла определить. Она провела пальцем по своему алфавитному стеллажу с зельями и достала маленький флакон с прозрачной жидкостью.

— Выпей это.

Гарри выглядел почти оскорблённым, когда его взгляд метался между её лицом и флаконом, который она держала.

— Ты заставляешь меня пить Веритасерум?

— Если тебе нечего скрывать, то это не будет иметь значения, не так ли? — Передавая ему зелье, она просканировала его своей палочкой, осторожно положив его собственную палочку на спинку дивана. — Никаких следов Оборотного зелья или недавней активности Империуса.

Гарри действительно почти обиделся на её явное недоверие, но без дальнейших протестов вылил содержимое флакона себе в горло. Гермиона увидела, как он слегка расслабился, когда Веритасерум начал действовать в его организме.

Она начала забрасывать его вопросами в быстрой последовательности: сначала, чтобы удовлетворить своё любопытство, затем, чтобы сбить его с толку, а потом просто потому, что хотела слышать его голос. Ибо это был он, она больше не могла этого отрицать. Интонации, жесты, язык тела — всё было Гарриным. Она была довольна, слушая его, наслаждаясь его присутствием, надеясь, что это не слишком очевидно.

Ей казалось, что у неё всё получается довольно хорошо, пока он не упомянул, что живёт с Роном и Луной. Один лишь изгиб его губ, когда он произнёс это односложное имя их лучшего друга, был достаточен, чтобы пронзить её болью, как электрическим током.

— Они... они знают, что ты... — её голос сорвался, когда слова застряли у неё в горле. Она с силой сглотнула, чтобы сдержать рвущиеся наружу рыдания, и вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Чёрт возьми.

— Что случилось? — его голос был тёплым и низким от беспокойства, беспокойства за неё.

— Просто... просто прошло много времени с тех пор, как я слышала, чтобы кто-то произносил имя Рона. И... и Луна... — Она снова шмыгнула носом, смахивая слёзы, и постаралась звучать более собранно. — В последний раз я видела Луну три недели назад. На прошлой неделе её не было на нашем обычном месте встречи. — «Она, наверное, тоже мертва. Как и все остальные». Гермиона не могла изменить мрачное направление своих мыслей. Она подумала, что, возможно, понимает, откуда взялась паранойя Гарри: «Все, кто меня любит, умирают».

— Так... так Рон... они... ушли... здесь...? — Она наблюдала, как печаль мелькнула на лице Гарри, когда он обдумывал мысль о смерти Рона.

Гермиона кивнула, раздражённая своей плаксивостью, и её разум лихорадочно искал другой вопрос, любую безобидную вещь, которую она могла бы у него спросить.

Гарри, очевидно, читал её как открытую книгу.

— Ты всё ещё мне не веришь?

— Ты пришёл... ты проделал весь этот путь, чтобы найти... Г... Гермиону? — Рот запнулся на слогах её собственного имени. Казалось таким странным говорить о себе в третьем лице.

— Да. — Ответ был коротким; его взгляд опустился на его руки, беспокойно теребившие что-то на коленях.

— Почему?

Она знала ответ ещё до того, как спросила, знала его так же, как знала бы, каким был бы её ответ, если бы ситуация была обратной. И это всё равно потрясло её до глубины души, когда он поднял глаза, чтобы встретиться с её. Яркий зелёный цвет буквально пылал от силы его чувств к его Гермионе. Его взгляд скользнул по её лицу, и она почувствовала жар этого взгляда, как почувствовала бы его прикосновение. Гермиона почувствовала, как её лицо покраснело, а колени задрожали. Не отрывая от него взгляда, она нащупала спинку стула, чтобы удержаться.

— А ты как думаешь? — спросил он, несколько излишне на данный момент. Она вцепилась руками в спинку стула, чувствуя, как ногти впиваются в лакированное дерево, в попытке удержаться от того, чтобы пересечь небольшое пространство и броситься ему в объятия. Бесстрастно она отметила странность ревности к самой себе.

— Ну, ей очень повезло. — Её голос был лёгким и искусственным, и что-то мелькнуло на лице Гарри. Она отвернулась от него, чувствуя почему-то, что обидела его, что принизила то, что он чувствовал к этой женщине, хотя это было ничуть не слабее того, что она чувствовала к нему. Он, должно быть, увидел какие-то следы её любви на её лице, потому что выпалил:

— Подожди! Вы... вы с Гарри?.. — он неловко запнулся и замолчал, ожидая, по-видимому, надеясь, что она поняла то, чего он не сказал.

«Обещай мне…» — сказал Гарри, шепча почти ей в губы, его губы едва касались её, всё ещё балансируя на этой тонкой грани — двое друзей шепчутся, просто двое друзей шепчутся вместе.

…его глаза были отсутствующими, стеклянными, не реагирующими.

Когтистые руки раздирали ей грудь. Её лицо было липким, из носа текло, и всё же она жадно смотрела на его лицо. «Будь Мальчиком, Который Выжил, пожалуйста, Гарри».

Ещё один вдох, более поверхностный и медленный, шумный, но неэффективный. Его губы приобрели синеватый оттенок.

Она всё ещё чувствовала прикосновение его губ к её щеке, уху, рту, всё ещё чувствовала забавный скачок в животе, когда их руки соприкасались.

Гермиона, казалось, очнулась откуда-то издалека, покачав головой этому незваному гостю, этому Другому Гарри.

— Нет, — сказала она, снова осознавая, насколько это печально верно. У них не было ничего, кроме надежды, ничего, кроме обещания когда-нибудь, которое оказалось действительно пустым обещанием. Она повторила это снова. — Нет, мы... мы никогда... я... я иногда надеялась, что... но времени не было, и он... ты... он... потом он...

— Потом он умер, — мягко вмешался Гарри, когда она явно боролась с собой. Она закрыла глаза и кивнула, чувствуя, как старая боль снова нахлынула на неё, её знакомость была почти как у давно потерянного друга. — Волдеморт убил его?

Она рассказала ему, что случилось, деревянным голосом, ломким и непреклонным вокруг слов, которые изваяли её агонию, построили ей замок, в котором можно страдать. Она никогда никому не рассказывала свою версию истории, и обнаружила, что сбивчиво изливает всю эту печальную повесть, говоря так, словно говорит со своим Гарри, а не с этим двойником, который смотрел на неё так, словно чувствовал её боль.

— ...ты не знаешь, каково это — снова тебя видеть...

Глаза Гарри вспыхнули, и она подумала, что он может протянуть руку и коснуться её.

— Я понимаю, больше, чем ты думаешь. — Они на мгновение посмотрели друг на друга, и она вспомнила причину, по которой он был здесь, что он искал Гермиону. Она ясно прочла его потерю на его лице и поняла, что он действительно понимает.

А потом он задавал вопросы о подвальной комнате, о последствиях войны, и какая-то часть её наслаждалась недоверчивым ужасом на его лице; какая-то часть её испытала облегчение от того, что он всё ещё видит вещи так же, что она не единственная, кто знает, что порядок вещей неправильный. Почему-то это заставило её почувствовать себя ближе к этому Гарри, заставило почувствовать себя намного менее одинокой. «Гарри, если бы только ты был здесь».

— Почему ты не уезжаешь?

Мышцы её шеи напряглись, когда она резко подняла на него взгляд. Может быть, она ошиблась; может быть, он вообще ничего не понял.

— Уехать?

— Уехать! — повторил он, словно она плохо говорила по-английски или что-то в этом роде. Гарри в отчаянии развёл руками, охватывая её убежище. Она видела, как в нём нарастает защитный инстинкт, и жаждала спрятаться под этой защитой. — Убирайся отсюда. Поезжай в Америку, поезжай куда угодно — куда угодно, только не сюда.

Гермиона вздохнула и села, вся её поза говорила о поражении. Он не говорил ничего такого, чего она уже не говорила себе, о чём уже бесконечно не спорила сама с собой.

— Здесь я чувствую себя ближе к нему.

— Его нет, Гермиона. — Голос был таким нежным, но Гермиона вздрогнула, словно он её ударил. Она не могла заставить себя посмотреть на нежность, которую, как она знала, увидит в его глазах. — Его нет, и он не вернётся. Он бы не хотел видеть тебя такой. Мне... мне больно видеть тебя такой. Если действительно никого не осталось, ничего больше нельзя сделать, тебе следует умыть руки от этого дела и жить своей жизнью, а не... не оплакивать призраков.

Его голос снова разжёг её гнев, и она выпрямилась, смерив его царственно-свирепым взглядом. «Как он смеет читать мне лекции о том, чтобы двигаться дальше?»

— Как ты и поступил? — Гермиона скептически подняла одну бровь. — Ты выдал себя тем, чего не сказал. Тебя разрывало на части, когда она исчезла, не так ли? Ты пять лет плыл по течению, притворяясь, что живёшь, даже зная, что она предпочла бы умереть в тот день, чем видеть тебя таким. — Гарри побледнел под её натиском, но она не дрогнула. — А теперь ты цепляешься за самые слабые ниточки надежды, в этой бессмысленной погоне, чтобы найти её! У тебя вообще есть план? У тебя есть хотя бы намёк на стратегию? Или ты собираешься до конца жизни слоняться по разным вселенным, надеясь случайно наткнуться на неё?

Она выпалила всё это на него, основываясь на своих знаниях о своём Гарри, и когда увидела, как гневный румянец залил его щёки, поняла, что угадала верно.

— Между прочим, у меня есть план, — сообщил он ей, звуча обиженно и раздражённо. Гермиона наклонилась вперёд, подперев подбородок руками, и выжидающе посмотрела на него. «Ладно, давай послушаем», — говорила её поза.

— В последней вселенной, где я был, я видел сэра Николаса...

Просто вдыхай воздух и верни ту одинокую улыбку.

— Feeder, «Забудь о завтрашнем дне»

Они на мгновение повздорили, голоса повышались, глаза гневно сверкали. Гермиона отступила на хорошо знакомую ей позицию, с высокомерной позой и отрывистым голосом старосты, таким же твёрдым, словно она только вчера была в Хогвартсе. Гермиона почти не верила себе. Он был здесь; Гарри был здесь. И у неё хватило дерзости на него огрызнуться? Вместо этого ей следовало бы…

И прежде чем она успела даже сформулировать для себя, что ей следовало бы делать (целовать край его мантии? благодарить всё святое за его присутствие?), он вскочил с дивана, когда она начала отходить, и… он коснулся её. Это была всего лишь крепкая хватка за локоть, мольба о её внимании, но когда она снова повернулась, чтобы посмотреть на него, казалось, будто электрический ток прошёл через это прикосновение.

Гарри, должно быть, тоже это почувствовал, потому что он едва не отшатнулся.

— Я… я прошу прощения. — Гермиона не была уверена, знал ли кто-нибудь из них, за что он извиняется, но он добавил: — Я… я должен был… я должен был знать, что ты не сделаешь ничего, чего бы заранее не продумала.

Она могла бы принять комплимент, этот кивок в сторону её склонности к предусмотрительности и планам на случай непредвиденных обстоятельств. Вместо этого они просто смотрели друг на друга — хотя Гермиона не была уверена, что это можно адекватно описать таким обыденным словом, как «смотреть», когда это было нечто, что она чувствовала до кончиков пальцев ног. Она размышляла о полной странности всей этой встречи. Это был Гарри, и в то же время нет. Они знали друг друга целую вечность, и в то же время нет. Само его присутствие оживляло в ярких красках как самые радостные, так и самые безрадостные её воспоминания. Трагедия, казалось, вспыхивала в его глазах, и она также знала, что — по крайней мере — он точно знал, о чём она думает и что чувствует, понимал тяжкие удары, которые нанесла ей жизнь.

Этот Гарри тоже через это проходил.

Гермиона с трудом сглотнула и отвела от него взгляд. Она ухватилась за что-то бесстрастное, о чём можно было поговорить, и на некоторое время они отвлеклись на более безличную дискуссию об их плане, Луне и волшебном обществе под властью Малфоя.

Очевидное сочувствие Гарри, казалось, пронзало её душу насквозь, обнажая раны, которые так и не зажили по-настоящему. Она вспомнила свои ощущения на прошлой неделе, когда стояла в магловском Лондоне, чувствуя себя неприкасаемой, недосягаемой, совершенно изолированной.

— Иногда я так устаю, — закончила она тихим голосом, совсем на неё не похожим. Видеть его здесь было просто слишком тяжело. Она опустила взгляд на свои туфли и заставила себя не плакать.

— Эй, — прошептал он мягко, так нежно, как обратился бы к возлюбленной. Он снова потянул её за руку, и она позволила ему. — Эй, Гермиона…

Тогда она подняла на него глаза, когда его дыхание коснулось её уха. Так близко, двое друзей… просто двое друзей… Она так сильно хотела прикоснуться к нему. Её руки поднялись, чтобы обхватить его лицо, прежде чем она это осознала, и она неловко остановила движение.

— Мерлин, как я по тебе скучала. — Её голос был дрожащим преуменьшением. В его глазах была тоска, отражавшая страстное желание, которое она тоже чувствовала, и она смотрела, как они медленно закрываются, пока он делал глубокий, медленный вдох, пытаясь взять себя под контроль.

Гермиона ждала, пока его глаза снова откроются, разглядывая каждую черту, словно ей нужно было его запомнить. Она чувствовала лучистое тепло его тела рядом со своим и ощущала, как оно наполняет её. Желание поднялось, неутолимое, непостижимое, и она почувствовала, что легко может утонуть в его интенсивности. Что-то ответное блеснуло в его глазах, и она почувствовала толчок глубоко в животе.

Гермиона едва смогла сдержать вздох, когда его пальцы коснулись её щеки, поглаживая линию челюсти. Она изо всех сил пыталась удержаться в этом вихре.

— Гермиона… — Это был почти стон, и он напомнил ей — так сильно — о том ужасном Последнем Дне, но когда она снова посмотрела на него, она поняла, что не может отказать себе в этом, на этот раз.

Она не почувствовала, как кто-либо из них двинулся, но потом его губы коснулись её, и это было… это было всё. Она не могла дышать; она никогда больше не хотела дышать. Её чувства смешались, пока не охватили ничего, кроме него. Гермиона обвила его шею руками, и он прижал её ближе, словно они могли каким-то образом стать одним целым просто благодаря близости. Она чувствовала его поцелуй каждым нервным окончанием своего тела; от него учащался пульс, подкашивались колени, и вздымалась грудь. Она подумала о том дне в Большом Зале Хогвартса, прежде чем они бросились в бой.

Это могло быть так.

Боль утраты, осознания того, что именно у неё отняли, снова нахлынула на неё, как кислота на зияющую рану.

Почти в тот же миг он резко отстранился от неё, отпрянув на противоположный конец дивана. Гермиона приоткрыла губы, почувствовав новую боль отвержения, покинутости. Она судорожно вдохнула и пошатнулась под тяжестью реальности, которая снова обрушилась на неё.

«Глупо, — подумала она. — Это было глупо. Он Гарри, но он не Гарри. Я никогда не смогу этого вернуть».

И всё же, если бы он сказал одно умоляющее слово, сделал один манящий жест, она бы вернулась в его объятия со скоростью летящего снитча.

Гарри выглядел безмерно виноватым, хотя, казалось, он был так же потрясён и затронут поцелуем, как и Гермиона.

«Он чувствует, будто предал её».

— Мы не можем… — Ему было трудно подбирать слова, он изо всех сил пытался восстановить дыхание. — Мы не можем этого делать. Ты не… я… я не…

«Но я — это я! Мы можем!»

Гермиона отступила за свои личные стены, построенные из муки и изоляции, прежде чем смогла сделать что-то унизительное, например, умолять. Скованно, словно её кости были из стекла, она встала, Призвала свиток со своего стола и возобновила сборы для их тайной поездки.

«Осторожно, — сказала она себе, — шаг, шаг, шаг, подними рюкзак, открой его, не смотри на него… умница».

— Нам пора. — Гермиона чувствовала себя отстранённой, почти вне тела; её рот двигался, но она не могла разобрать слов, которые произносила. — Нам нужно будет уйти оттуда, прежде чем первые Невыразимцы прибудут на рассвете.

— Гермиона… — Он произнёс её имя, и это была уже не мольба, пронизанная желанием, а просьба о понимании. Она знала, чего он не говорил: она была не той, кого он искал. Она знала это, но не хотела слышать это от него. «Окончательное отвержение… от всего, что у меня осталось». Боль от этого была как удар кувалдой в грудь, и ей стоило огромных усилий не согнуться пополам от силы подступающих рыданий.

— Не надо! — резко приказала она, когда комок в горле сжался ещё сильнее. Если бы ей действительно пришлось услышать, как он произнесёт эти слова…

Она скорее почувствовала, чем услышала, как он сделал движение, которое тут же остановил. Она не могла на него смотреть. Затем, очень тихо, шёпотом и срывающимся голосом:

— Прости, — словно он действительно осознавал неадекватность этих слов. Она тут же почувствовала себя чудовищем. В конце концов, ничто из того, что с ней случилось, не было его виной.

— Тебе не за что извиняться, — правдиво ответила она и повернулась, чтобы сосредоточиться на рюкзаке, который всё ещё сжимала, заставляя себя сконцентрироваться на текущей задаче. Этот Гарри по крайней мере нуждался в ней; она предложила свою помощь, и она могла хотя бы это для него сделать. Прежде чем её снова оставят одну.

* * *

Несколько часов спустя они, измученные и бледные, ввалились обратно в тайную комнату за стеной подвала. Рубашка Гермионы липко прилипла к её плечу, узкий разрыв был обрамлён свисающими нитками и большим багровым пятном.

— Они будут здесь искать? — спросил Гарри, бесцеремонно бросив рюкзак на подлокотник дивана. Она чувствовала, как его взгляд сверлит ей спину, пока она шла через комнату к крошечному туалету, скрытому от остальной части комнаты плотной брезентовой занавеской. И даже когда она исчезла за преградой, она всё ещё чувствовала себя неловко, скованно поднимая рубашку через голову.

— Они знают, что я здесь когда-то была, — ответила она, едва сдерживая вздох, когда всё ещё сочащаяся рана была растянута сверх предела. — Они время от времени её обыскивают, но меня так и не нашли. — Она наклонилась над миниатюрной раковиной, используя зеркало, чтобы внимательнее рассмотреть рваную дыру. — Анти-аппарационные чары пропускают только меня — вот почему мы оказались в саду. — Гермиона наложила очищающие и заживляющие заклинания, стиснув зубы, когда жжение указало на то, что рана затягивается. Когда она закончила, её плечо всё ещё было зловеще-красным, но уже не было открытым, и она осторожно прикрепила немного марли Приклеивающим заклинанием. На крючке напротив душа висела синяя футболка, и, всё ещё осторожно двигая рукой, она натянула её через голову.

— Я проходил подготовку Аврора по полевой медицине, — предложил Гарри, когда она вышла, проверяя, насколько далеко она может повернуть руку без боли. — Не возражаешь, если я взгляну?

Брови Гермионы взлетели к линии роста волос. Она представила, как пальцы, ласкавшие её челюсть и нежно перебиравшие её волосы, исследуют обнажённую кожу её плеча. «Я ни за что на свете не смогу этого вынести».

— Я вполне способна сама наложить на себя заживляющее заклинание, спасибо.

Неловкая тишина густо заполнила всю комнату. Гарри смотрел на неё, и от взгляда его глаз её лицо вспыхнуло. Её взгляд метнулся от него, как у испуганного лесного зверька.

— Ну и что теперь, — спросила она, старательно избегая смотреть на него.

— Что?

— Что ты собираешься делать… с этим? — Она кивнула в сторону дивана, куда он положил рюкзак.

— Ну, я… думаю — если смогу понять, как, конечно, — тогда я использую свою магическую подпись, чтобы откалибровать новый кристалл. Если только я не ближе к дому, чем к ней — в чём я сомневаюсь, — это должно привести меня прямо к ней — или — или по крайней мере во вселенную, где она находится.

— Так, после калибровки ты произнесёшь заклинание и… уйдёшь? — Она едва смогла выговорить последнее слово. Мысль о его уходе была почти парализующей; мысль о том, чтобы снова остаться одной в той подвальной комнате, затерянной во враждебном мире без надежды на спасение или хотя бы облегчение. Она не могла на него смотреть.

— Да. — Гермиона услышала его сдавленный шёпот и машинально кивнула в ответ, инстинктивно цепляясь за свой железный самоконтроль.

— Ну тогда, полагаю, нам следует… — начала она, но Гарри не обманулся.

— Гермиона!

— Что? Что тут говорить? Нам нужно приступать к работе. — Ей хотелось закричать от досады. Почему он настаивал на этом мучительном разговоре между ними? Лучше притвориться, что ничего этого никогда не было.

— Я… я не хочу оставлять тебя здесь в таком состоянии.

Её глаза были мятежными. Она не хотела его жалости.

— Тогда возьми меня с собой, — бодро сказала она, словно указывая на простое и очевидное решение. Она занялась извлечением различных предметов из глубин мешка, раскладывая их на соседнем столе без особого внимания.

— Я… не могу, — неохотно протянул он, как она и знала. — Я надеялся, ты поймёшь.

Боль снова сдавила ей горло своей безличной, безжалостной хваткой. Она понимала. Но от этого не становилось менее больно.

— Понять что? Я Гермиона Грейнджер, твоя лучшая подруга, генетически идентичная той, кого ты ищешь! Неужели я так сильно изменилась за те несколько лет, что наши вселенные разошлись? Почему ты не можешь… почему я не могу?.. — Она сжала губы, чтобы не сказать ничего больше, униженная до глубины души.

— Почему я не могу что? Почему я не могу любить тебя? Думаешь, я не люблю? Позволь мне сказать тебе кое-что прямо сейчас, Гермиона, — я люблю тебя всей душой. Это ты хочешь услышать? Я всегда любил и никогда не переставал. И я никогда не прощу себе, что не сказал ей — тебе — когда у меня был шанс. Ты ничуть не меньше Гермиона, чем та девушка, которую у меня отняли. Но дело не в этом.

— Тогда в чём же дело? — её голос дрогнул, лицо пылало от его признания. Она гадала, осознавал ли он вообще, как от его слов её сердце сжималось от одновременной муки и радости.

— Дело в том, чтобы поступить правильно. Дело в том, чтобы вернуть Гермиону во вселенную, из которой её украли, забрали против её воли. Несправедливо оставлять её там. А если бы я взял вас обеих, одна из вас была бы вынуждена выйти из фазы.

— Ты можешь никогда её не найти, — указала она, опасно приблизившись к тому, чтобы умолять его забрать её отсюда. Она закрыла глаза от отвращения к себе.

— Я должен попытаться… Кроме того, ты всегда будешь бороться с притяжением своей собственной вселенной. Я не знаю, что нам пришлось бы сделать, чтобы удержать тебя там. Это твоя вселенная, где твоё место…

Она съёжилась на диване, готовность её тела держать её прямо таяла от суровой окончательности его слов.

— Где моё место… о, Боже.

Это было слишком, и она лишь смутно осознавала, как прогнулись подушки дивана, когда Гарри сел рядом с ней. Его рука обвила её плечи, стараясь не задеть рану, когда она начала плакать.

— Уезжай отсюда, Гермиона, — умолял он. — Поезжай в Австралию, Америку, куда угодно подальше отсюда. Тебя здесь больше ничего не держит. Мы проиграли. Гарри — я потерпел неудачу. Всё кончено. Тебе следует уехать — попытаться устроить себе жизнь где-нибудь ещё.

Слёзы переполняли её горящие глаза и извилистыми дорожками стекали по щекам.

— Я никогда не могла представить себе жизнь без тебя. Пока я сражалась с Пожирателями Смерти, отстаивала то, что правильно, — это… это было похоже на то, что я сохраняю тебе жизнь… будто я всё ещё сражаюсь за тебя. Если… если я уеду — тогда ты действительно умрёшь. — Она вспомнила слова Джинни: «Чего мы на самом деле пытаемся здесь добиться? Мы сражаемся просто ради борьбы, брыкаясь против рожна, просто чтобы не признавать, что мы проиграли?»

— Может быть… может быть, пора тебе это принять. — Его голос был нерешительным, и он не совсем смотрел на неё, словно знал, что она так легко его не отпустит.

— Как ты? — В её голосе не было обвинения; она была слишком эмоционально истощена для этого.

— Моё путешествие ещё не окончено.

Они долго сидели в тишине. Пальцы Гарри скользнули по её руке и заиграли с кончиком её косы, завивая его. Она прислонилась к его боку, чувствуя его тепло, то, как его грудь ритмично поднималась и опускалась, и желала, чтобы так было всегда. Она не смогла сдержать порывистый и тоскливый вздох, но заставила себя сесть прямо.

— Тогда мне лучше помочь тебе отправиться в путь. — Она безмолвно умоляла его ради неё оставить эту тему. Между ними снова воцарилась тишина, и Гарри, казалось, уступал ей. — Я даже не знаю, с чего начать, — призналась она. — Я не так уж хорошо разбираюсь в этих теориях…

Одна из рук Гарри хлопнула его по лбу.

— Я совсем забыл! — Он достал миниатюрную книгу из глубин своего кармана и передал её Гермионе после довольно поспешного и взволнованного «Энгоргио». Её взгляд скользнул по названию, вытисненному блестящей чёрной краской на потёртой коже: «Теория Мультивселенной».

— Ты это стащил?

— Думаешь, Люциус Малфой взбесится? — Его зелёные глаза лукаво блеснули, когда он усмехнулся, и она была так же удивлена, как и он, трели искреннего смеха, вырвавшейся из её губ.

Она открыла книгу, и знакомая жажда знаний и вызов нерешённой головоломки овладели ею. Гермиона не знала, как долго бы просидела на диване, сгорбившись над паучьим почерком переплетённого пергамента, если бы не оглушительный зевок Гарри.

— Как давно ты спал? — строго спросила она, когда он моргнул слезящимися глазами.

«Так приятно снова о ком-то заботиться», — пылко подумала она.

— Луна сказала, я не устану, пока буду вне фазы. — Гарри слегка пожал плечами, давая понять, что понятия не имеет, как ответить на её вопрос. — Это первый раз, когда я нахожусь в фазе в течение длительного периода времени, но я не спал более двадцати четырёх часов перед отъездом. Я даже не уверен, сколько времени прошло сейчас — или сколько прошло, пока я перемещался между вселенными.

— Иди спать. Я поработаю над этим. — Её голос был повелительным, бесстрастным, хотя сердце её сжималось от сочувствия. Он через столькое прошёл, чтобы добраться до этого момента, а что сделала она? Обрыдалась на нём, заставила его чувствовать себя виноватым за то, в чём он не был виноват, и металась от одной эмоции к другой, как будто на ней были Пружинящие ботинки. Чтобы скрыть смущённый румянец, она взмахом палочки расширила диван и указала ему на простыни и одеяла, сложенные на подлокотнике.

— Гермиона, это моя… — Гарри изобразил символический протест против идеи позволить ей работать, пока он спит, но даже когда он это говорил, она видела усталость в его дрожащих ресницах.

— Когда это я не помогала тебе, когда ты нуждался в этом? Кроме того, ты не сможешь её найти, если будешь валиться с ног от усталости, не так ли? — Она предприняла доблестную попытку придать своему голосу легкомыслие, и, должно быть, Гарри действительно очень устал, раз, похоже, поверил ей.

— Я мог бы тебе помочь… — Даже говоря это, он уже брёл к дивану, широко зевая. Она взмахом палочки застелила постель. Его глаза закрывались, ещё до того как он опустился на подушки.

— Если повезёт, я во всём разберусь к утру.

— Спокойной ночи, Гермиона, — пробормотал он невнятно, уже более чем наполовину уснув, насколько она могла судить. Его дыхание расслабилось и замедлилось.

— Спокойной ночи, Гарри, — сказала она, зная, что он её не слышал. Она впитывала его профиль, восхищаясь тем, насколько моложе и менее измученным выглядело его лицо во сне. Слабый свет лампы отблескивал на зачёсанных назад прядях его волос и на металлической оправе его очков, лежавших на подлокотнике дивана, куда он их положил, ложась. Ей хотелось провести пальцами по его волосам, откинуть их со лба, коснуться его как-нибудь, любым способом, чтобы унять огромную, зияющую пустоту в груди. Он был здесь, но он не был её, и это было так больно.

Гермиона сделала полшага к нему, но не завершила движение. Сделав глубокий, придающий сил вдох, она на мгновение закрыла глаза и отвернулась, подавляя свои непокорные эмоции и заставляя себя сосредоточиться на текущей задаче. Устроившись в своём скрипучем кресле за столом, она заправила выбившуюся прядь волос за уши, открыла украденную Гарри кожаную книгу и начала читать.

Ночь пролетела, словно на метле. Масло в лампе догорало, пергамент стекал с её стола, сворачиваясь на полу, её пальцы свело судорогой вокруг спешащего пера. В её глазах горел лихорадочный блеск, когда она сгорбилась над поверхностью стола, плотно сжав губы. Ей было не привыкать быть целеустремлённой, но это снова было для Гарри, и это было блаженство.

Её магловские наручные часы показывали без четверти четыре, когда она подумала, что во всём разобралась. Она с сомнением посмотрела на кристалл, но решила не будить Гарри. Она не слышала ни звука с дивана, пока работала, и знала, как он устал. «Что значат ещё пара часов?» — философски спросила она себя.

Но потом, повернувшись к дивану, она почувствовала, как её сердце бешено заколотилось в груди, приливая кровь к ушам и лицу, от одной лишь перспективы разделить с ним постель, как бы буквально это ни звучало. Она скинула кроссовки и почувствовала прохладу гладкого бетонного пола даже сквозь носки. «Места предостаточно, — сказала она себе, — больше половины кровати».

Медленно, словно боясь его реакции, если бы он проснулся и нашёл её там, она осторожно улеглась на кровать, быстро наложив Дублирующее заклинание на его подушку. Тепло его тела согревало Расширенные подушки, и даже его запах остался на копии его подушки. Слёзы навернулись на её глаза, когда она наклонилась к нему, почти не осознавая, что собирается делать, даже когда начала двигаться.

Она наклонилась и поцеловала его, мягко, задержавшись лишь на мгновение. Его губы слегка шевельнулись, рефлекторно, оказывая ответное давление на её, и она замерла, готовая к бегству, как олень, почуявший опасность. Призрак улыбки промелькнул на его лице, и она ждала, одновременно надеясь и боясь, что он проснётся и обнимет её.

Но он не проснулся. И она сглотнула комок разочарования и тревоги и отвернулась от него, сжавшись под своим пледом так близко к краю кровати, как только осмелилась, и молясь о наступлении утра.

* * *

Гермиона внезапно проснулась, мгновенно осознав его огненное прикосновение к её щеке, когда он нежно отвёл волосы с её лица, делая то движение, которое она так жаждала сделать прошлой ночью.

— Прости, Гермиона. — Его голос был тихим. Его дыхание коснулось её лица. Она чувствовала его близость и знала, по какому лезвию бритвы они оба ходят. Если бы она просто немного наклонилась, малейшее уступчивое движение, и он бы…

Вместо этого она отскочила от него, словно подозревала его в недобрых намерениях, утаскивая за собой потрёпанный старый плед, пальцы продеты в некоторые из его дыр.

— Ты проснулся, — глупо сказала она, моргая, чтобы прогнать сон из глаз. Она внезапно испугалась, что он может о ней подумать, что он сочтёт её виновной в какой-то манипуляции, дальнейшей игре на эмоциях, таких же нестабильных, как и её. — Я… я прошу прощения… Я старалась не занимать много места, но… но пол холодный, и… — Все технически верные утверждения, и всё же она чувствовала себя так, словно её поймали на чём-то плохом. «Чёртов Гарри и его проклятое благородство, — подумала она, лишь наполовину серьёзно, — похоже, оно передаётся окружающим, во всех вселенных».

— Гермиона, — прервал он её сумбурные мысли, уголок его рта дёрнулся вверх в лёгкой улыбке. — Это твоя кровать. Во всяком случае, я благодарен, что ты меня не вышвырнула. — Она наблюдала, как его взгляд с тоской скользнул к её столу, на котором лежала раскрытая украденная книга, а груды пергамента образовывали шуршащие сугробы на полу. Она знала, что он хочет спросить о её успехах, но он воздержался. — Ты легла гораздо позже меня. Почему бы тебе не вернуться в постель и не отдохнуть, а я приготовлю нам завтрак? Как твоё плечо?

— В порядке, — пробормотала она, мельком взглянув на быстро исчезающий розовый шрам. Он мягко обхватил её за предплечья, чуть выше локтей, и подтолкнул обратно к кровати. «Хотела бы я, чтобы он перестал меня трогать», — подумала она, безвольно опускаясь на матрас, снова чувствуя жар его прикосновения, словно её заклеймили.

— Что ты обычно ешь?

Гермиона почувствовала, как румянец залил её щёки. Она никогда особо не интересовалась готовкой, даже в хорошие дни, рассматривая еду как нечто необходимое для выживания, и эта тенденция только усугубилась, когда ей приходилось заботиться только о себе. Иногда она вообще забывала поесть до самого позднего чаепития. Было глупо с её стороны как-то хотеть предложить Гарри какую-то изысканную трапезу, но, казалось, он пробуждал в ней безудержную глупость каждый раз, когда хотя бы мельком смотрел в её сторону.

— Обычно просто тост, — неохотно призналась она. — Ещё есть бананы под чарами Вечной Свежести; они должны быть ещё хорошими. — Гарри, казалось, не имел никакого мнения относительно скудности её трапез и легко начал двигаться по её микроскопической кухоньке, быстро находя продукты без лишней суеты. Гермиона наблюдала за ним, чувствуя, как давление тишины, слона в комнате, нарастает, пока она больше не могла этого выносить.

— Разве ты не хочешь знать, насколько я продвинулась прошлой ночью?

— Это может подождать до завтрака, — легкомысленно сказал Гарри, поворачиваясь к ней с тарелкой в каждой руке. Но она видела вспышку надежды, своего рода отчаянного и боязливого желания, тлеющего в угольках его глаз.

Он снова пытался её пощадить, и это было чертовски раздражающе.

— Мне не нужна твоя жалость, Гарри, — почувствовала она, как зарычала. — Кто бы не стремился покинуть это убогое место?

— Полагаю, ты точно помнишь, что я сказал тебе прошлой ночью?

«Позволь мне сказать тебе кое-что, Гермиона… Я люблю тебя всей душой».

Воспоминание о его страстном признании залило её лицо румянцем, и он легко это прочёл.

— Тогда ты также помнишь, что слова «жалость» там и близко не было, не так ли?

Головная боль начинала пульсировать в её висках, пульс бешено колотился от неудержимого сердца. Он не собирался причинять ей боль, она знала, но продление его неизбежного отъезда было глубоко мучительным.

— Кажется, я поняла, — бросила она невпопад. Гермиона видела, как он напрягся, слышала, как тарелки громко звякнули о плиту, когда его онемевшие руки уронили их со слишком большой высоты.

— П-правда? — Он всё ещё готовил завтрак, намазывая джем на тост и очищая бананы, но всякая непринуждённость исчезла. Его глаза были настороженными, внимательными; его поза была напряжённой, готовой, ожидающей. «Он хочет уйти». Она взяла у него тарелку и сумела машинально проглотить кусок, не подавившись.

— Да.

Он, казалось, почувствовал её испортившееся настроение, и они позавтракали без дальнейших разговоров. Когда они отправили тарелки обратно на рабочую поверхность кухоньки, Гермиона обнаружила, что черпает все остатки своей внутренней силы. «Это не вина Гарри. Твоя ситуация — не его вина. У него есть задача, которую нужно выполнить, и ты можешь ему в этом помочь. Истерики ему в этом не помогут».

— Ты готов? — Гермиона гордилась холодным и профессиональным тоном своего голоса. Возможно, она сможет сделать это по-взрослому, и, возможно, однажды он с теплотой вспомнит их встречу. Слабое утешение.

— Полагаю, да. — Проницательный взгляд от него заставил её задуматься, не почувствовал ли он фасад, который она создала.

— Встань. — Она коснулась его палочкой и произнесла латинское заклинание так, словно выучила его задолго до прошлой ночи. Она была почти так же изумлена, как и Гарри, когда светящиеся синие руны начали вырисовываться в воздухе перед их глазами.

— Это моя…?

— Магическая подпись? Да, это она. — Она сделала жест палочкой, заставляя себя сосредоточиться на предмете разговора, а не на том, с кем она говорила. Она извлекла из памяти недавно приобретённые теории, объединила их с тем, что уже знала, и говорила так, словно была экспертом. Она почувствовала, как напряжение немного спало; в конце концов, это было то, в чём она всегда преуспевала. — Эта — твоя индивидуальная руна — большинство учёных считают, что двух одинаковых не бывает — даже у близнецов они обычно немного отличаются. Это семейная руна, — она двигалась вдоль линии, указывая на каждую руну по очереди, — а эта связана с астрологическим знаком, а эта — своего рода руна личности. Она… она ни в коем случае не абсолютна, но один пример показывает, что у тех, кого распределили в Гриффиндор, обычно есть эта специфическая руна, как и у других факультетов — другие руны. А затем, эта… — Она показала Гарри самую левую, мельком взглянув на него; он казался заворожённым. — …долгое время была известна как «константа». На всех моих занятиях и в исследованиях эта руна была одинаковой у каждого волшебника.

— Тогда какую же мы?.. — Он замолчал, когда Гермиона наложила то же заклинание на себя, и её собственная магическая подпись начала выписываться в воздухе под его. Она почувствовала, как у неё перехватило дыхание от того старого знакомого восторга от правоты, от правильного решения чего-либо, когда она сравнила две магические подписи. Руна «личности» была идентичной, подтверждая академическую теорию, лежащую в основе Распределения по факультетам. Но все остальные руны — даже «константа» — были разными. Гарри почти сразу всё понял.

— Почему они разные?

— Я была права, — триумфально выдохнула она, не в силах сдержать улыбку. — Наши константы разные, потому что ты не из этой вселенной. — Она склонила голову к своему заваленному столу, где всё ещё лежала раскрытая кожаная книга Луны. — Луна только начала исследовать этот аспект, но, конечно, никогда не было никого из другой вселенной, на ком можно было бы проверить теорию.

— Значит, у всех… у всех из моей вселенной есть эта руна? — Гарри поднял одну руку, казалось, не осознавая этого, словно желая коснуться «константы». — У неё есть эта руна? И это то, что притянет меня к ней? — Его глаза светились в синем сиянии, и казалось, будто он видит её, будто его руки уже касаются её, пока возможности становились вероятностями прямо перед ним.

Гермиона была вся в делах, взяв чистый кристалл и внедряя в него отпечаток константы Гарри. Она видела, как кристалл на мгновение вспыхнул синим, затем погас, и была уверена, что всё сработало.

— Инкрепитаре, — завершила она отпечаток и протянула ему кристалл, свисающий с её пальцев на золотой цепочке. — Готово.

— Готово? И это всё?

«И это всё?» Её улыбка грозила горько исказиться. Как будто это не было одним из самых трудных дел, которые ей когда-либо приходилось делать? Она дала ему последние инструкции, её голос оставался холодным, точным, безличным, хотя её сердце, уже расколотое от потерь, которые она переживала снова и снова, трескалось по-новому, расходясь от первоначальных линий разлома.

Когда она, запинаясь, остановилась, завершив свои указания, тишина осталась, гнетуще окутывая комнату неловкостью. Глаза Гарри метнулись к пустому участку стены, где появился дверной проём.

— Мне, наверное, следует… выйти — просто… просто на всякий случай. — Его заикание было почти неразборчивым, но она уловила суть.

— Верно, — ответила она, и её голос с каждой секундой звучал всё менее естественно. — Ты же не захочешь рисковать материализоваться там, где этой комнаты нет, и быть похороненным заживо. — «Какие милые, солнечные мысли, Гермиона!» Её взгляд скользнул по нему и мимо него, не видя его по-настоящему, и она плавно двинулась к стене, чтобы активировать дверь.

— Тебе не нужно… — запротестовал Гарри, когда Гермиона последовала за ним.

— Я хочу, — прервала она его, и это было одновременно и правдой, и ложью. Они выбрались через разбитое окно в запущенный сад. Рассвет был прохладным и серым, и тонкая плёнка росы покрывала каждую поверхность. Гермиона чувствовала, как сырость проникает сквозь её кроссовки, пока они высоко поднимали ноги, пробираясь сквозь высокую траву на открытую часть двора. Гарри просунул одну руку под воротник рубашки и теребил цепочку в пальцах. У него было какое-то ошеломлённое выражение удивления на лице, словно всё, на что он когда-либо надеялся, наконец-то давалось ему. Она смотрела на него мокрыми глазами и сквозь пелену боли смогла надеяться, что он её найдёт. «Он этого заслуживает».

— Я хотел поблагодарить тебя за… за всё, что ты… — Он говорил с ней так, словно они были незнакомцами, или словно он докладывал начальству.

— Это всего лишь я, Гарри, — прошептала она хрипло, сквозь комок в горле.

— Вот почему это так тяжело. — Его голос вторил её, и она видела блеск слёз в его глазах. Гарри не отрывал от неё взгляда, даже когда одна рука слепо проверяла, на месте ли его палочка.

Гермиона чувствовала, что ей недолго осталось до полного срыва, поэтому она сделала придающий сил вдох и протянула руку.

— Прощай, Гарри. Удачи. — Её голос был ярко-искусственным, и она подавила подступающую тошноту.

— Прощай, Гермиона, — процедил он, но полностью проигнорировал её протянутую руку. Вместо этого он сгрёб её в охапку для крепкого объятия, от которого у неё перехватило дыхание. Её руки лежали на его спине, и она прижалась к нему, закрыв глаза и запечатлевая в памяти точное ощущение его в тот самый момент.

Она подумала о том, как она стояла на коленях над распростёртым телом Гарри, когда свет покинул его глаза, когда в его груди раздался предсмертный хрип, об обещаниях, так и не выполненных, о прощаниях, так и не состоявшихся. Она даже не была уверена, осознавал ли он её присутствие в конце. Гермиона подумала о том, как его дыхание касалось её лица, как его пальцы скользили по её, как его глаза говорили о многом, и как всего несколько часов спустя она всё это потеряла.

«Прощай, Гарри. Я так тебя люблю. Теперь я вижу, что не судьба тебе быть со мной. Так иди, иди к своему покою, своему миру. Ты этого заслуживаешь. Но о, как это больно, и как сильно я буду по тебе скучать. Пожалуйста, не забывай обо мне, потому что я никогда не забуду о тебе».

А потом она подняла лицо, чтобы посмотреть на этого Гарри, и он уже смотрел на неё сверху вниз, слёзы блестели на его тёмных ресницах. Она почувствовала, как его губы коснулись её лба, а затем он наклонился к её рту. Она встала на цыпочки, чтобы легче дотянуться до него, и он поцеловал её, легко, медленно, словно совершая какой-то торжественный обряд. «Он тоже прощается, — подумала она. — Насколько он знает, я могу быть самым близким к его Гермионе, что он когда-либо снова увидит».

— Аджицио универсум. — Гарри произнёс заклинание, и всё ещё не отводил от неё глаз. Гермиона заставила свои губы изогнуться в улыбке, хотя слёзы неудержимо текли по её лицу.

— Я имел в виду то, что сказал раньше, — сказал он. Его голос звучал так, словно доносился издалека, по плохой телефонной связи. — Не оставайся здесь, Гермиона, живи своей жизнью. Я люблю тебя.

А потом, без всякого предупреждения, даже без хлопка, как при Аппарации, он исчез. Она мгновение стояла там, по колено в мокрой траве, пока на верхушках деревьев начали просыпаться птицы, всё ещё улыбаясь ничему и плача обо всём, чего не хватало в её жизни, и обо всём, чем она стала.

— Я тоже тебя люблю. — Её слова были сдавленными и прерывистыми, и всё равно некому было их услышать. Гермиона машинально двинулась обратно в свою подвальную комнату, совершая движения входа без сознательной мысли, чувствуя себя марионеткой, вынужденной двигаться по прихоти кукловода.

Пустота её убежища набросилась на неё, и она никогда не чувствовала себя более заточённой, чем сейчас, когда дверь исчезла за её спиной. Ей хотелось броситься на неубранную постель и поддаться отчаянию; возможно, она смогла бы уловить его оставшийся запах на постельном белье.

Вместо этого, подумав, что её первоначальное побуждение было прямо противоположным тому, чего он хотел бы от неё, она посмотрела на свой стол, где всё ещё лежала раскрытая книга по Теории Мультивселенной, маня её.

«Если там существуют бесконечные возможности, если бы я смогла придумать способ изменить свою «константу», возможно, где-то есть Гарри, который нуждается во мне так же сильно, как я в нём». Она почувствовала, как первые угольки надежды ожили в пепле её мечтаний, и знала, что — что бы ни случилось — этот путешествующий Гарри сделал это для неё.

И за это она всегда будет ему благодарна.

Я — блуждающая душа. Я иду по тропе, что ведёт меня домой.

— Switchfoot, «Enough to Let Me Go»

Она съёжилась, затаила дыхание в ожидании; предвкушение боли было едва ли не хуже самой боли — но волна агонии не обманула ожиданий. Гермиона не почувствовала, как падает, но воздух с силой ворвался в лёгкие, когда колени ударились о бетонный пол. Чёрные пятна расплывались, дрожали, исчезали и вновь появлялись перед глазами. Её бил озноб, тело охватила дрожь, словно после жестокого приступа болезни.

Скорчившись на полу, девушка растопырила пальцы, вбирая в себя прохладную гладь подвального пола, и заставила себя дышать ровно. Предметы обстановки медленно возвращались в фокус.

Как и руна. Безмятежно сияющая, она висела над головой, словно символизируя, что решение остаётся мучительно недосягаемым. Руна, казалось, насмехалась над ней; эта мысль пронзила Гермиону, и девушка тут же отвергла её иррациональность.

Тем не менее она трудилась уже несколько дней, изучила украденную у Луны книгу вдоль и поперёк, но так и не приблизилась… не приблизилась к окончательному ответу, который был так нужен.

Ей был необходим способ изменить свою Константу, нужно было знать, что её в принципе возможно переделать, навсегда заменить другой. Потеря за потерей швыряли её на скалы отчаяния, и Гермиона не думала, что сможет вынести это снова. Её ужасали ночные кошмары, и снились в них не бесконечные скитания по альтернативным временным линиям, а то, как она находит Гарри, а затем снова теряет его, не в силах удержаться во вселенной, что не была её собственной. Девушке претила мысль о том, что она так сильно зависит от хрупкого украшения из минерального кристалла.

«Если бы я только знала, что это возможно, — с тоской подумала она, с усилием принимая сидячее положение, — тогда, найдя его, найдя моего Гарри, я смогла бы изменить свою Константу, сменить её на его».

К несчастью, хотя Константу можно было безболезненно скрыть или замаскировать кристаллом, заставить саму руну изменить форму означало играть с собственной сущностью, со своим магическим естеством. Это было адски больно и до сих пор не приводило ни к каким значительным изменениям.

— Я не знаю, что нам придётся сделать, чтобы ты осталась… Это твоя вселенная, твоё место…

Тихий голос Гарри нежно зазвучал в её сознании. Он ушёл, не прошло и трёх недель, но казался таким же далёким и безвозвратно потерянным, как и её Гарри, чья смерть одновременно была и скорбно-давней, и мучительно-свежей. Она рассеянно подумала, удалось ли ему, нашёл ли он её, и удивилась, когда слёзы закапали на поношенные колени её джинсов.

Гермиона не знала, как долго простояла так на коленях, ссутулившись — само воплощение и олицетворение поражения, последняя, кто помнил, как всё пошло наперекосяк. «Может, я не смогу, — подумала она. — Может, это моя судьба, моё предназначение — остаться одной, чтобы снова и снова переживать потерю».

«Судьба? С каких это пор ты веришь в судьбу?» — по очередной жестокой иронии, её внутренний голос зазвучал до боли знакомо — голосом Гарри. «Просто иди, Гермиона, — чего ты медлишь? Что тебя здесь держит?»

«Медлю? Это смешно. Любой на моём месте уже бил бы копытом, чтобы выбраться из этого проклятого места. Я не медлю. Я… готовлюсь».

«Бесплодные попытки сделать что-то постоянным, когда ты даже не знаешь, получится ли это вообще? По-моему, это называется „медлить“». Гермиона представила, как Гарри беззаботно входит в комнату, произнося это с кривой, дразнящей полуулыбкой, с закатанными рукавами рубашки и руками, небрежно засунутыми в карманы. К горлу подступил новый ком, и пришлось сглотнуть слёзы. Она мысленно прокляла Другого Гарри за то, что тот вновь оживил воспоминания о Поттере. Его и раньше было непросто запрятать в тайники сознания, но после недавнего визита это стало практически невозможно.

Она выпрямилась, расправляя позвоночник, и окинула комнату отстранённым взглядом, прежде чем выдохнуть с порывистым вздохом. Девушка размазала слёзы руками, словно пытаясь сделать вид, что их никогда и не было. Внутренний Гарри был прав, решила она. Она тянула время.

Гермиона попыталась пробудить в себе праведную, подпитываемую жаждой мести и вдохновлённую Гарри ненависть к министру магии, но в итоге почувствовала лишь вину за тысячи невинных людей, которых она — они — подвели своим поражением. «Даже если все мои усилия внезапно увенчаются успехом, превосходящим самые смелые мечты, даже если Малфоя и всех его приспешников свергнут, а волшебный мир осознает свои ошибки… это всё равно никого из них не вернёт. Меня здесь ничего не держит, для меня здесь ничего не осталось… ничего, кроме бессмысленной вражды с чистокровным фанатиком, который всегда ненавидел меня лишь за то, кем были мои родители».

«Ты всё-таки убила его сына», — мягко подсказал голос Гарри, но задел лишь то место, что когда-то было нежной, кровоточащей и пульсирующей раной. Теперь там осталась лишь рубцовая ткань, плотная и бесчувственная.

«Скольких я убила? Во время войны… после войны… И я даже не могу заставить себя переживать хоть о ком-то из них. В кого я превратилась? Как кто-то — а тем более кто-то вроде Гарри — сможет полюбить меня, видя, кем я стала?»

«Я никогда не переставал любить тебя, Гермиона». И словно он был здесь, в комнате, освещая её одним своим присутствием, — её Гарри, моложе того, что приходил недавно, с меньшей тенью страдания в глазах. Как же она по нему скучала! «И никогда бы не перестал, что бы ты ни сделала, до чего бы тебя ни довели».

Её мысли пошли по своей собственной, печальной и извилистой тропе. «Может, поэтому он и ушёл, поэтому хотел найти её — может, я больше не достойна…»

«Гермиона…» — голос Гарри был нежен, но в нём слышалась нотка отчаяния. «Гермиона, тебе нужно идти».

«Знаю, я тяну время… — с досадой ответила она мысленно, — и, весьма вероятно, схожу с ума». Почти в дрёме, всё ещё поражаясь тому, как близко он казался, девушка притянула к себе заклинанием спортивную сумку и начала методично наполнять её сменной одеждой, охапкой книг и немногими туалетными принадлежностями, которыми регулярно пользовалась. Книгу Луны и различные свои заметки она уменьшила и сложила в плоский войлочный портфель размером с конверт, который повесила на шею под одежду на кожаном шнурке.

«Гермиона!» И внезапно она вспомнила остекленевшие, затуманенные, умирающие глаза своей матери, устремлённые ей за плечо, — та видела и слышала Гарри, которого на самом деле не было рядом, но который предупреждал её о вполне реальной опасности.

«Он говорит, тебе нужно идти. Сейчас же».

Раздался низкий, угрожающий гул, и в тот же миг осознание обрушилось на неё со всей силой того, что ударило по дому наверху. Сами основы дома детства Гарри затряслись, и мелкая пыль с угрожающим шипением осыпалась ей на голову. Несколько разномастных тарелок задрожали в маленьком шкафчике.

Её глаза в панике метнулись к карте защитных чар, которая вся неистово мигала. Раздался ещё один зловещий грохот, и она услышала треск дерева, слабый визг гвоздей, вырываемых из своих гнёзд. Посыпалось ещё больше земли, несколько комьев с глухим стуком упали вниз.

Низко пригнувшись, Гермиона призвала последние вещи в сумку и попыталась аппарировать. Её защитные чары были настроены на неё, но девушка подозревала, что они возвели дополнительные барьеры, чтобы заманить её в ловушку.

«Старина Люциус наконец-то потерял терпение, а?» Теперь в её голове звучала беззаботная и дерзкая интонация Рона. Зачарованные шлакоблоки, скрывавшие её маленькое убежище от мира, начали съезжать в сторону, по ним змеилась трещина. Насколько Гермиона знала, её собственные чары и наложенный ею же «Фиделиус» не позволят Министерству её увидеть. «Но от этого нет толку, если ты умрёшь под грудой обломков целого дома», — с горечью подумала она, отчасти задаваясь вопросом, не потому ли её два мальчика вдруг показались такими близкими, что она вот-вот присоединится к ним.

Мысль не была неприятной.

Но она знала, ещё до того, как закинула сумку на плечи, ещё до того, как ноги пришли в движение, что будет бежать. Гермиона боком протиснулась в расширяющуюся трещину там, где была её потайная арка, и потратила драгоценные секунды, чтобы высвободить застрявшую сумку. Подтянувшись, она вскочила на первую уцелевшую ступеньку и преодолела остальные, шагая через две. Больше не пытаясь соблюдать тишину, девушка уменьшила сумку и сунула в карман, а затем, низко пригнувшись в боевой готовности, вылетела за дверь.

Воздух пронзила вибрация, своего рода низкочастотный электрический гул, от которого, казалось, волосы встали дыбом. Он пронёсся вокруг и безвредно рассеялся. Но затем Гермиона с ужасом увидела, как краски её магии стали видимыми: заклинания и обереги, которые она сотворила, повисли в воздухе, оплетая место, ставшее ей единственным подобием дома. У неё отвисла челюсть.

«Этого не может быть…» Если они видели её чары, знали, с чем именно имеют дело, то могли их разобрать. «И впрямь изобретательные головорезы», — с досадой подумала она, вспоминая слова Рона во время их злополучной попытки спасти Джинни. Гермиона всё ещё чувствовала защиту своего «Фиделиуса», но решила не рисковать и двинулась плавной, бесшумной дугой, стараясь держаться подальше от окон.

Раздался трескучий, словно из громкоговорителя, звук — предвестник плохо наложенного «Соноруса», и неизвестный голос произнёс лишь: — Perfringo Fidelium.

Клиническая часть её сознания всё ещё обрабатывала информацию, что perfringo на латыни означает «проникать» или «разрушать», когда боль, по своей силе подобная «Круцио», скрутила её в тисках и бросила на пол.

Пальцы девушки скрючились, превратившись в когти, и беспомощно заскребли по деревянному полу. Она не осознавала, что прикусила губу, чтобы не закричать, пока смутно не почувствовала, как по подбородку струится кровь. Когда боль начала утихать, Гермиона попыталась сесть, дыша так, словно только что пробежала спринт, и вытирая кровь со рта. «Они сломали „Фиделиус“. Они сломали мой „Фиделиус“». В ушах звенело, а периферийное зрение по краям почернело.

Два проклятия пронеслись над её головой, вырывая куски из дверной рамы. Весь дом снова содрогнулся, будто был сделан из желе, и у Гермионы возникло невероятное ощущение, что всё строение съезжает в сторону. Раздалась серия оглушительных ударов — с крыши одна за другой посыпалась черепица.

Она явно недооценила Люциуса Малфоя, а также ненависть и решимость, которые заставили его раздвинуть сами границы магии, лишь бы схватить её. Рука потянулась к кристаллическому кулону. Сможет ли она активировать его здесь? Гермиона полагала, что он, вероятно, превосходит такие вещи, как антиаппарационные чары, но не была уверена, что готова рискнуть. Также существовала вполне реальная возможность, что её прервут посреди перемещения авроры Министерства.

— Гермиона Грейнджер! Враг общества номер один! — раскатистое эхо «Соноруса» заставило задрожать остатки стёкол в окнах. — Министерство слишком долго позволяло вашим террористическим актам оставаться без ответа. Вы арестованы по двадцати одному обвинению в убийстве. Своими действиями вы бессовестно порочите память Гарри Поттера. Ваш «Фиделиус» уничтожен, штаб-квартира окружена. Применение Непростительных заклятий разрешено. Выбросьте свою палочку из окна и сдайтесь ожидающему отряду авроров, и, возможно, пока избежите тяжких телесных повреждений.

Гермиона уже не слушала. Её губы скривились в усмешке при упоминании о том, что она виновна в каком-то бесчестии, и ещё до того, как дидактически зачитанная тирада завершилась, девушка уже сформулировала свой следующий план действий. Из края дверной рамы подвала, где проклятие частично рассекло её, торчала длинная тонкая щепка. Она одной рукой до конца выломала её и трансфигурировала в копию своей палочки.

— Хорошо! Хорошо, я… вот моя палочка. — Голос её дрожал, и ей не пришлось притворяться, изображая страх и неуверенность. Она выбросила дубликат в переднее окно и услышала снаружи торопливую возню, когда его подобрали. Она знала, что палочку просканируют на предмет регистрации и что её уловка продлится лишь мгновение, но надеялась, что этого будет достаточно.

Бестелесный голос возобновил: — Выдвигайтесь в центр комнаты и оставайтесь неподвижной. Пожалуйста, положите руки на голову и ждите авроров. Вы не будете говорить. Вы…

Она услышала шаги со стороны и передней, и задней двери. Это было по-настоящему. Они шли за ней. Её последний поход в Министерство стал последней каплей, и Люциус Малфой найдёт её и устроит показательную казнь, чего бы это ни стоило.

— Инсендио! — прошипела она, целясь в камин. Он был совершенно нерабочим, но в нём всё ещё были аккуратно сложены поленья — поленья, которые она кропотливо покрыла взрывчатым порошком в качестве последней меры безопасности. Не дожидаясь, чтобы увидеть, достигло ли её заклинание цели, Гермиона рванулась по коридору к спальням и, не сбавляя скорости, заклинанием уничтожила стекло в окне старой детской Гарри.

Примерно в то же время, как она выпрыгнула из окна, раздался оглушительный взрыв. Девушка свернулась в клубок и дважды перекатилась при ударе о землю. Весь воздух с шумным хрипом покинул её лёгкие, и небо безумно накренилось над головой. Она приземлилась в зарослях кустарника и напряглась, услышав хриплые крики и возгласы сквозь треск пламени. Но не было ни хруста шагов, ни щёлкающих очередей заклинаний.

Она повернула голову и улыбнулась. Дом превратился в адское пекло.

«Глупцы, — подумала она. — Столько новых заклинаний, но они меня совсем не знают. Даже спустя столько времени».

Гермиона неподвижно лежала в листьях, пытаясь собрать разбежавшиеся мысли и надеясь, что не сломала ничего в сумке, когда перекатилась через неё. Слышались тревожные крики, срочные приказы и обжигающее шипение «Агуаменти», встречающегося с рождённым зельем огнём. Она знала, что у неё мало времени, прежде чем они начнут прочёсывать территорию в её поисках.

Сердце сжалось от укола боли. Она надеялась ещё раз посетить мемориал Гарри. Но церковный двор был слишком близко к дому, и она не знала, выставил ли Люциус там засаду, или, более того, не находится ли он под антиаппарационным куполом Министерства.

Но затем она подумала о том, как близко он казался всего несколько мгновений назад. Два Гарри, казалось, слились в одного, и оба умоляли её уйти. Глаза застилали слёзы, и она медленно потянулась к шее, дёргая за цепочку, пока не вытащила кристалл из-под одежды.

— Я так по тебе скучаю, — выдохнула она сдавленным голосом, не громче, чем шелест листьев на ветру. Сделав один глубокий, укрепляющий вдох, Гермиона закрыла глаза. — Adjicio universum.

* * *

Ей казалось, что она неподвижна, всё ещё лежит в той же постели из листьев и смятого папоротника, а небо с кромкой верхушек деревьев вращается вокруг неё, как карусель. Мгновение спустя, убедившись, что мир вокруг замер, она осторожно встала, опёршись рукой о ствол ближайшего дерева и отметив, что рука не прошла сквозь него.

«Значит, я в фазе», — подумала она и без слов наложила на себя дезиллюминационное заклятие. Лесной массив, что был позади неё и служил задней границей владений Поттеров, сильно уменьшился в размерах и теперь мог бы называться рощей. Она видела зелёный оттенок пышно ухоженного газона, а дома, казалось, и вовсе не было. До её ушей донёсся гул голосов, тихий смех, аплодисменты и визги играющих детей. Гермиона внезапно почувствовала себя неловко, даже зная, что невидима, и её рука потянулась, чтобы вытащить пару сухих листьев из спутанных волос.

Там, где Гарри пережил величайшую потерю в своей жизни, теперь был парк. Здесь стояли скамейки, была проложена прогулочная тропа и виднелась почти новая детская площадка. В одном углу под наклоном стояла вывеска из латуни и кованого железа, на которой можно было прочесть: «—ттер Мемориал Парк». Мечтательная улыбка тронула уголок её губ, когда она наблюдала, как светловолосая малышка с визгом на весь голос несётся вниз с короткой горки. Весь этот парк показался ей прекрасным жестом, и Гермиона задалась вопросом, не Гарри ли это сделал.

Её глаза скользили повсюду, пока ноги несли по дорожке в сторону города; девушка старательно избегала бегунов. В Годриковой Лощине кипела жизнь. Очаровательная причудливость коттеджей, выстроившихся вдоль мощёных булыжником улочек, не изменилась, но она обнаружила, что в уютных домиках теперь располагались различные эклектичные магазины, предлагающие антиквариат, диковинки и редкие артефакты. Она только начала задаваться вопросом, был ли город вообще волшебным, когда витрина книжного магазина с первым изданием поваренной книги Хельги Хаффлпафф разрешила этот вопрос. Это было похоже на более элитный Хогсмид, решила она, и задумалась о том, чтобы снять дезиллюминационное заклятие.

Она как раз решила этого не делать — по крайней мере, пока не увидит Гарри и Рона и не поймёт, так сказать, что к чему — когда завернула за слепой угол и столкнулась с кем-то, идущим в противоположном направлении. Она бы где угодно узнала эту линию плеч и копну тёмных волос.

— Гарри! — выдохнула она, не успев себя остановить. Он мгновенно отреагировал на своё имя, а затем дважды моргнул, увидев её смутный силуэт, и применил «Фините» к её заклинанию без малейшего разрешения. Щёки её залил румянец, когда он наклонился к её руке и его губы легко коснулись её. Этот жест был галантным и заставил бабочек в животе затрепетать, но был настолько не похож на Гарри, которого она знала, что девушка едва сдержала смех.

— Вижу, вы меня знаете, но я не имел удовольствия, — пробормотал он. Выпрямившись, он окинул её взглядом с ног до головы, который был восхищённым и одобрительным, но не доходящим до похоти, и тем не менее совершенно не похожим на Гарри. Их взгляды встретились впервые, и Гермиона застыла.

Это был, без сомнения, Гарри, он даже подтвердил это, хотя его очки и одежда были явно дороже, а волосы, при ближайшем рассмотрении, казались скорее искусно взъерошенными, чем просто непослушными. Но именно тёплый блеск его глаз привлёк основное внимание девушки.

Они были карими.

— Меня зовут Гермиона, — сумела выговорить она после того, как несколько раз открыла и закрыла рот, отчаянно пытаясь не сказать какую-нибудь глупость про зелёные глаза.

— Ваши родители были поклонниками Шекспира?

— Да. И, к сожалению, это было причиной многих утомительных объяснений в начальной школе. — Вот! Это прозвучало почти естественно. Он рассмеялся, как она и рассчитывала, а затем сказал что-то милое о том, что уникальность имени ей подходит.

Гермиона чувствовала, будто изо всех сил пытается удержаться на ногах на поверхности, которая непредсказуемо смещалась под ней. Неужели она и впрямь думала, что несколько разговоров с путешествующим по вселенным Гарри Поттером подготовят её к реальности того же самого? На каком-то уровне она понимала, что будут различия, что он может быть другим — фактически, будет другим, — но это было с точки зрения наблюдателя, с клинической долей отстранённости.

Это было реально. И ей предстояло очень быстро решить, как с этим справиться. Она не могла постоянно сравнивать любого Гарри, которого встретит, с Гарри, которого знала, с тем, кто ушёл навсегда. Она предположила, что отсутствие зелёных глаз в конце концов не было решающим фактором. Но она надеялась на кого-то более похожего, более знакомого.

Он явно её совсем не знал, так что либо Гермиона Грейнджер никогда не существовала в этой вселенной, либо умерла молодой, оплакиваемая лишь в мире магглов. Сошлись бы их характеры так же хорошо, как в той давней вселенной? Было более чем тревожно начинать всё с нуля с кем-то, кого она когда-то знала как саму себя. «По крайней мере, у Гарри в его поисках была ясная цель, — с некоторым отвращением подумала она. — А я использую мультивселенную как свою личную игру в свидания. Это, должно быть, новый уровень жалкости».

— А вы бежите от?.. — Он выжидательно ждал её ответа, и ей потребовалось мгновение, чтобы понять, что он, вероятно, спрашивает о дезиллюминации.

— Увидела бывшего, которого предпочла бы избежать, — рискнула она, надеясь, что звучит достаточно беззаботно. Врать у неё никогда хорошо не получалось. — Я… я никогда здесь раньше не была, — пробормотала она, когда молчание начало становиться неловким. — Вы хорошо знаете это место?

— Можно и так сказать, — сухо ответил он. — Мой отец им владеет.

— Вла… деет? — Она запнулась на настоящем времени.

— Да. Он начал работать над этим после смерти моей матери. — Лёгкая тень промелькнула в его тёмных глазах. — Он говорил, это отвлекает его от мыслей. В основном от мыслей обо мне, я думаю. — Ему почти удалось сделать своё замечание лёгким, но что-то в его лице предостерегло её от дальнейших расспросов в этом направлении.

— Я прошла через парк. Он прекрасен.

— Спасибо, я передам отцу, что вы так сказали. Парк был моей идеей. Для неё. — Каким-то образом это обрадовало Гермиону. «По крайней мере, я всё ещё знаю о нём некоторые вещи».

— Мне… мне жаль… насчёт вашей матери.

— Не стоит, — ответил он и смутился, что позволил разговору уйти в сторону. — У меня была мать, которая меня любила, даже если я её толком и не помню. Полагаю, есть люди, у которых и этого никогда не было.

— Уф, какой же ты предсказуемый, Поттер, — раздался невидимый голос откуда-то из-за плеча Гарри. — Ты, конечно, опоздал, и я знала, что ты будешь тут болтать с какой-то… Привет! — Голос стал чрезмерно бодрым, когда его обладательница появилась в поле зрения, и Гермиона поняла, что именно так и было задумано.

— Прекрати, Эс. Мерлин, какая ты сегодня колючая! Палочку не туда сунула, что ли? — Гермиона уловила вспышку ярко-зелёного, когда новоприбывшая сверкнула глазами на Гарри.

— Оскорблять меня, будучи совершенно грубым, говорит о полном отсутствии у тебя воображения, — высокомерно протянула та, и глаза Гермионы расширились от недоверчивого узнавания точных нюансов голоса. Она бы узнала эти интонации где угодно. — Эсмеральда Снейп. — Гермиона пожала протянутую руку. — Как поживаете?

Она не была красива в общепринятом смысле, подумала Гермиона, но, несомненно, привлекала бы внимание, где бы ни появилась. Её волосы были настолько чернильно-чёрными, что, казалось, полностью поглощали свет, а кожа была такой же светлой и полупрозрачной, как волосы — тёмными. Ресницы и брови были такими же тёмными, как волосы, и от этого тот факт, что они обрамляли ярко-зелёные глаза, был весьма поразительным.

— Твоя мама вышла замуж за Снейпа? — выдохнула Гермиона, не подумав, её разум пытался свыкнуться с этим новым раскладом фактов.

— Простите? — Гарри с любопытством смотрел на неё, слегка наклонив голову. Гермиона заметила, что у него не было шрама.

— Я спрашивала о Снейпе… то есть, о вашем отце — он?..

— Преподаёт в Хогвартсе? Или отравляет мне жизнь? Да и да. — Но нежность к отцу светилась в глазах Эсмеральды, опровергая её раздражённые слова.

— Вы знаете Дамблдора? — быстро спросила Гермиона, прежде чем кто-то из них решил спросить, откуда она знает о Снейпе, раз уж она явно не училась с ними в Хогвартсе.

— Директора? Конечно. Немного сумасшедший старик, но вполне приличный, когда мы учились в школе, я полагаю. — На этот вопрос ответил Гарри, говоря отстранённо, словно у него было мало личного общения с почтенным волшебником. Он озорно ткнул свою спутницу в бок. — Конечно, Эс знает его лучше меня. Она довольно часто бывала в его кабинете, если я правильно помню.

Эсмеральда скорчила ему гримасу.

— Ты прекрасно знаешь, что Змеев всегда во всём винили. А отец хотел убедиться, что никто не подумает, будто он подыгрывает своим. Я вела себя прилично… почти всегда. А вот Святой Гарри никогда не попадал в неприятности. Чёртов пуффендуец.

Гарри был распределён в Хаффлпафф? Гермиона плотно сжала губы, решив прекратить выказывать удивление вещам, которые нормальный человек счёл бы ничем не примечательными, особенно в отношении двух незнакомцев, которых она только что встретила. Но выражение её лица, должно быть, выдало её, потому что Эсмеральда рассмеялась, а Гарри раздражённо выдохнул.

— Это неплохой факультет, ясно? И людей туда распределяют не потому, что они слишком глупы или слабы для других факультетов. — В его тоне звучала притворная обида. Эсмеральда хихикнула за его спиной.

— Да, ты очень верный.

— Теперь ты говоришь как Рон Уизли, — парировал он.

Улыбка сошла с лица Эсмеральды, словно её стёрли магией. Что-то неуловимое блеснуло в глубине её глаз. Гермиона задумалась, какая история за этим кроется. Ещё одна вспышка этих зелёных глаз в сторону Гарри, и Гермиону поразила ещё одна неоспоримая истина.

«Мерлинова борода, она в него влюблена». Она задалась вопросом, что же было в самой сути мужчин Поттеров, что, казалось, вызывало такую преданность.

Гарри мгновенно раскаялся. Он обнял девушку за плечи и прижал к себе.

— Прости, Эс. Это было гадко с моей стороны.

— Я привыкла, — донеслось приглушённо из складок ткани. — Ты на самом деле очень гадкий человек. — В её голосе не было враждебности. Когда она снова подняла голову, тоска была так глубоко спрятана, что только кто-то вроде Гермионы, знающий, каково это, мог бы её заметить. — Пойдём, выпьем. Можешь даже взять с собой свою как-её-там.

— Гермиона, — подсказал Гарри, ухмыляясь ей. Гермиона почувствовала, как внутри потеплело от света этой улыбки. Возможно, она смогла бы научиться…

Но когда она сделала первый шаг вперёд, у неё возникло ощущение, что она начинает падать, возможно, споткнувшись о булыжник, хотя она и не почувствовала, как оступилась. Она пошатнулась, и почувствовала, как руки Гарри схватили её за плечи. Она слышала, как он спрашивает, всё ли с ней в порядке, но его голос, казалось, был окутан статическим рёвом, доносящимся издалека.

И затем, так же внезапно, мир снова обрёл фокус, булыжники стали устойчивыми под ногами, а каменная стена соседнего магазина — гладкой и прохладной у её спины. Гарри всё ещё держал её, но теперь его дыхание было тёплым на её лице, его губы касались мочки её уха, точки пульса на шее. Он всем весом вжимал её в стену, и был прижат к ней так, что это определённо не было случайностью. В панике её глаза метнулись за его плечо, и она увидела, что улицы стали гораздо тише, почти пустынными, а Эсмеральда полностью исчезла.

— Ах, ну же, Гермиона, — прошептал он, его тёмные глаза скользнули по её взволнованному лицу. — Ты не можешь просто…

Она ударила его коленом в пах. Когда он втянул глубокий, хриплый вздох, и его ноги грозили подкоситься, она отшатнулась от него, широко раскинув руки, готовая бежать, если придётся. Почти с опозданием она полезла в карман за палочкой. Гарри согнулся у стены, каким-то образом умудрившись устоять на ногах, но выглядел он не в том состоянии, чтобы гнаться за ней.

Он знал, кто она. Они были в том же самом месте. Но Эсмеральда исчезла, и они определённо вели себя не так. «Я перескочила в другую вселенную. Должно быть, в „соседнюю“, где была другая Гермиона, такая же, как я, делающая то же самое, что и я — ну, почти то же самое, и…»

У неё не было времени провести аналогию с камнем, скачущим по глади пруда, потому что мир вокруг неё снова начал блекнуть. Возникло одно тошнотворное ощущение падения. Она мельком уловила потрясённый взгляд Гарри, устремлённый на неё.

А затем она оказалась совсем в другом месте.

Меж строк из страха и вины

Начинаешь гадать, зачем пришла.

— «The Fray», «Как спасти жизнь»

Гермиона ощутила резкий рывок, но не могла понять, движется ли она сама или же всё окружение меняется вокруг неё. Повсюду мелькали полосы света и размытые пятна, но девушка не успевала ничего различить, как головокружительная скорость уносила её вперёд. Её познания в физике были в лучшем случае отрывочными, но если она верно сравнивала себя с камешком, пущенным по водной глади, то должна была замедляться, постепенно теряя энергию.

По крайней мере, ей так казалось.

И тут же все аналитические мысли были грубо выбиты из её головы, когда ближайшее здание в одной из вселенных, сквозь которые она неслась, внезапно «отрастило» высокое крыльцо. Неподатливый каменный край врезался ей в висок с такой силой, что сбил её с ног, и из глаз хлынули слёзы. Кончиками пальцев она ощутила песчинки на бугристом булыжнике и попыталась встать, пока не изменилось что-то ещё и её ноги не вросли в забор, мусорный бак или что-то подобное.

Неуклюже покачиваясь, Гермиона поднялась, стараясь не обращать внимания на яростную пульсацию в виске. Осторожное прикосновение обнаружило здоровенную шишку, и пальцы оказались в крови. В тот же миг её головокружительное путешествие, казалось, подошло к концу: мир пару раз качнулся туда-сюда и наконец замер. Девушка чувствовала себя так, словно только что сошла с корабля на берег, и мысленно пыталась подавить подступающую тошноту. Несколько раз сильно зажмурившись, чтобы сфокусировать взгляд, она впервые оглядела эту конкретную версию Годриковой Лощины.

Она походила не столько на очаровательный, китчево-милый туристический городок, сколько на обычную английскую деревушку. Гермиона сделала пару пробных шагов, чтобы убедиться, что не упадёт, и рискнула применить простейшее обезболивающее заклинание, чтобы хоть немного унять головную боль. Из-за необходимости девушка поднаторела в полевой медицине, но всё же не считала, что накладывать на себя чары, когда её вот-вот вырвет или она упадёт в обморок — а то и оба варианта сразу, — лучшая из идей. Словно спохватившись, она вытащила из-под рубашки хрустальное ожерелье и прошептала заклинание, которое его деактивировало — то, что по нехарактерной для неё оплошности забыла сделать ранее. Одна мысль о том, чтобы снова нестись сквозь вселенные, заставляла желудок скручиваться в узел.

Ей удалось повернуться в том направлении, откуда она пришла, как раз когда в сгущающихся сумерках начали зажигаться кованые фонари. Там, дальше по дороге, был мемориальный парк в честь матери Гарри; там, дальше по дороге, был заколоченный, заброшенный дом Поттеров, в котором она прожила так долго.

По правде говоря, она не знала, чего ожидать на этот раз.

Ей пришлось дважды остановиться и, оперевшись на низкую стену, окаймлявшую разбитую дорогу, дождаться, пока головокружение пройдёт. Это заняло гораздо больше времени, чем она предполагала, и последние отблески заката угасли к тому времени, как в поле зрения показался дом.

С первого взгляда было ясно, что в доме кто-то живёт. Из разных окон лился свет, а газон был тщательно ухожен. Фонарь у входной двери поблёскивал свежей краской цвета лесной зелени. Белая калитка прерывала низкую каменную стену, что тянулась вдоль дороги, но Гермиона проигнорировала её и неуклюже перелезла через стену, направляясь к кухонному окну сбоку дома, а не к парадной двери. Девушка напряглась, почувствовав вибрацию, пронзившую её до самых костей, и тёплая волна магии окутала кожу — это означало, что она прошла сквозь защитные чары, и, судя по всему, довольно мощные. Череп запротестовал глухой болью, когда она присела на корточки, ожидая, что обитатели высыплют в сад со сверкающими палочками наготове.

Ничего не произошло, и, когда через несколько ударов сердца стало ясно, что ничего и не произойдёт, Гермиона возобновила своё скрытное продвижение вокруг дома. Она прошептала слова искренней благодарности, когда увидела длинные, ниспадающие ветви ивы рядом с ярко освещённым кухонным окном. Наложив на себя Дезиллюминационные чары, девушка прокралась под их покров, чтобы заглянуть внутрь.

Ситцевые занавески в клетку весело обрамляли окно над раковиной, их края лениво колыхались в щели приоткрытого окна. Гермиона слышала неразборчивый гул непринуждённой беседы, смешанный со звоном и стуком посуды. Она прокралась сквозь струящиеся ивовые пряди и осторожно заглянула внутрь.

Вот он. Непринуждённо сидел за столом, расставив локти, рукава тёмно-зелёной рубашки закатаны до предплечий, волосы цвета воронова крыла, как всегда, растрёпаны. Он криво усмехнулся с ноткой самоуничижения своей собеседнице, и свет от лампы над головой отразился в металлической оправе его очков. Женщина что-то ответила тихим шёпотом, который Гермиона не смогла разобрать, и та перевела взгляд на неё.

Гермиона узнала её. Волосы женщины были светлее, чем она помнила, а с лица исчезла девичья округлость, но сомнений не было ни в том, кто это, ни в выражении её лица. Пока Гермиона её разглядывала, та посмотрела на Гарри, и в её сияющих глазах читалась неподдельная, нежная радость.

Гермиона знала, что её сердце на самом деле не остановилось, хотя бы потому, что она чувствовала, как болезненно пульсирует кровь в голове. И всё же странный, мучительный укол боли при виде Гарри со Сьюзен Боунс нельзя было игнорировать, а тошнота подступила с новой силой. Способность хоть как-то рационально мыслить покинула её, когда окно перед ней расплылось, раздвоилось и снова слилось воедино.

И тут несколько событий произошло одновременно.

Где-то в глубине дома заплакал маленький ребёнок. Это тут же привлекло внимание Гарри и Сьюзен. Гарри замер с вилкой овощей на полпути ко рту, но Сьюзен положила руку ему на плечо и предложила принести «её». Тогда-то Гермиона и увидела их обручальные кольца, сверкнувшие в свете кухонной лампы. Тошнота подступила так быстро, что едва не сбила с ног. Девушка попятилась и наступила на упавшую ветку, которая треснула с резким звуком, похожим на щелчок кнута. Она смутно заметила, как испуганный взгляд Гарри метнулся к открытому окну, когда упала на колени, и её вырвало. Зрение сузилось до тоннеля; она чувствовала траву под пальцами и волосы, прилипшие к щекам и шее, но почти ничего не видела. Боль в голове достигла невыносимой остроты, и когда она услышала, как открылась и закрылась входная дверь, звук донёсся будто бы издалека.

* * *

Первым, что осознала Гермиона, был запах и текстура мягкой, как масло, кожи. Она осторожно моргнула, ощущая в глазах песок, и приготовилась к новой волне боли или тошноты. Когда те не последовали, напряжение схлынуло с её тела. Как только потолок над диваном, на котором она лежала, обрёл чёткость, девушка узнала планировку дома, несмотря на различия в обстановке и мебели.

Он нашёл меня. Принёс в дом и исцелил. Знает ли он вообще, кто я?

Она повернула голову и увидела его. Он стоял, напряжённый и словно растерянный, будто она застала его в тот самый миг между ударом и падением. Его глаза подозрительно блестели и покраснели; этот факт, вместе с настороженным и почти недружелюбным взглядом Сьюзен, стал ответом на её мысленный вопрос.

— Кто ты? — голос Гарри был хриплым, и в нём Гермиона услышала отголоски своих собственных обвиняющих вопросов, когда другой Гарри потревожил её защитные чары в Годриковой Лощине. В руке он держал палочку, но та была направлена в паркетный пол, а не на неё. И всё же, лёжа, Гермиона чувствовала себя в крайне невыгодном положении и попыталась сесть, стараясь скрыть, что комната начала кружиться. Гарри невольно дёрнулся к ней, инстинктивно желая помочь, но сдержался. Девушка вскинула подбородок, встречая его мучительный взгляд.

— Ты знаешь, кто я.

— Это невозможно.

Она поняла, что, пока была без сознания, её, должно быть, проверили на Оборотное зелье и другие стандартные способы изменения внешности. Её появление нельзя было объяснить никакими доступными им средствами, и потому они ждали, сможет ли она сама всё объяснить.

— Сначала я тоже так думала, — загадочно ответила она, и горькая усмешка скривила её губы. Впервые девушка как следует рассмотрела малышку на руках Сьюзен, сонно привалившуюся к плечу матери.

— Она… Гермиона Грейнджер мертва уже два года. — По его лицу было видно, чего ему стоило произнести эти слова. В глазах Сьюзен промелькнула тень, и она переложила ребёнка на другую сторону, убирая с личика девочки растрёпанные каштановые кудри.

— Я пойду уложу Джинни обратно в кроватку. — Она говорила только с Гарри, демонстративно игнорируя незваную гостью в их гостиной, и скользнула к лестнице, стараясь не трясти ребёнка.

— Понимаешь, я был там, когда она… когда она ушла, так что я… я прошу тебя объяснить… чтобы… — он умолк, и повисла тяжёлая тишина. Гермиона не слушала; она следила за тем, как Сьюзен пересекла комнату и скрылась из виду. Тихие шаги затихли на лестнице.

Что-то в позе маленькой девочки, в каскаде растрёпанных волос…

— Джинни? — Она изогнула бровь, глядя на него, хотя сердце бешено колотилось в груди. Гермиона подумала, что могла бы выглядеть невозмутимой, если бы не была цвета вощёного пергамента и не боролась с желанием снова лечь.

Лицо Гарри побледнело, словно его поразило особенно эффективным Отбеливающим заклятием. Она видела, как несколько эмоций сменяли друг друга на его лице: боль, горе, досада, тоска.

— Она её, не так ли? Твоей Гермионы, я имею в виду.

Тёмные брови Гарри грозно сошлись на переносице над его сияющими глазами.

— Что это, чёрт возьми, вообще значит?

Она глубоко вздохнула, чтобы начать объяснение, но сверху донеслись усталые рыдания Джинни и напевный голос Сьюзен, в котором слышалось отчаяние.

— Гарри, она хочет к тебе.

Он тут же двинулся к лестнице, хотя прошло несколько ударов сердца, прежде чем он оторвался от её взгляда. Поставив одну ногу на нижнюю ступеньку и сжав напряжённой рукой набалдашник перил, он обернулся к ней.

— Мы ещё не закончили, — напомнил он, и хотя в его голосе звучала уверенная властность, в его взгляде было столько знакомого, столько от Гарри, что уголки её губ дрогнули в лёгкой улыбке.

Его тяжёлые шаги затихли на верхнем этаже, и недовольные всхлипы Джинни смолкли. Разглядывая весёлое пламя в каменном камине напротив дивана, на котором сидела, Гермиона осторожно дотронулась до шишки на виске. Она всё ещё была чувствительной, но уже не пульсировала и не была такой болезненной, да и в размере, кажется, уменьшилась. «Искусная работа, — подумала она. — Целительская». И задалась вопросом, кто из них наложил заклинания. Её взгляд скользнул по комнате, отмечая простую, со вкусом подобранную обстановку и разбросанные повсюду фотографии Джинни на разных этапах взросления, и совершенно не заметила лёгких шагов на лестнице, пока Сьюзен не оказалась прямо перед ней.

Другая женщина мгновение смотрела на неё с некоторой беспомощностью, словно пытаясь примирить то, что знала, с тем, что видела перед собой. Гермиона крепко сцепила руки на коленях, пока тишина тянулась бесконечно.

— Что ты такое? — наконец спросила Сьюзен, и в её голосе проскользнула умоляющая нотка. Объясни всё это, — не произнесла она вслух. — Дай мне любую причину, по которой ты можешь оказаться кем угодно, но не Гермионой Грейнджер… пожалуйста.

— Меня зовут Гермиона Грейнджер. Я окончила Хогвартс в 1998 году. Я была в Гриффиндоре. Скорее всего, всё, что ты знала о Гермионе, когда училась с ней в школе, верно и для меня. — Она начала свой рассказ тихо, в манере, призванной расположить к спокойной беседе. Это потребовало от неё определённых усилий; ради выживания она привыкла быть резкой и склонной к конфронтации.

— «С ней»? А ты — это не она?

— Я — Гермиона Грейнджер. Но я не та Гермиона Грейнджер, которую ты знала. — Она сделала глубокий вдох, выдохнула и продолжила: — Когда Гарри победил Волдеморта?

— На четвёртом курсе, — почти машинально ответила Сьюзен. — Был турнир. Гарри похитили. Был магический ритуал, который должен был использовать кровь Гарри, чтобы дать Волдеморту новое тело, но что-то пошло не так… Почему ты этого не знаешь? — В её голосе вновь появилась подозрительность.

— Я сражалась в Финальной Битве против Волдеморта в 2001 году. Гарри Поттер был убит через несколько секунд после того, как нанёс Волдеморту смертельный удар. — Гермиона заставила себя говорить невозмутимо, но болезненный, прерывистый вздох выдал её чувства. — Во вселенной, откуда я, все члены Ордена, мои одноклассники, все, кого я любила, мертвы. Люциус Малфой — министр, а я — разыскиваемая преступница.

— Твоя вселенная… — слабо повторила Сьюзен. У неё был отсутствующий взгляд, словно она пыталась ухватить обрывки сна или потерянной мысли. — Великий Мерлин… Невыразимцы… у них есть комната… она настолько засекречена, что даже мой начальник в ОМП мало что о ней знает. Но это… это что-то вроде того… Я слышала, как они говорили об этом. Они сказали: «Всего в мире больше, чем по одному».

— Отдел Мультивселенной, — кивнула Гермиона. — Я видела его — в своей вселенной, разумеется. Я встретила другого Гарри, который искал по вселенным свою Гермиону, которая потерялась. Я… я поняла, что у меня ничего… ничего не осталось в моей вселенной, ради чего стоило бы оставаться, и поэтому… поэтому я решила уйти…

— С какой целью? — донёсся до них голос Гарри, когда он спустился по последним трём ступенькам и снова вошёл в комнату. Гермиона покраснела, её взгляд метнулся на Гарри, затем на Сьюзен, а потом в сторону от них обоих.

— Чтобы… чтобы найти… — замялась Гермиона, не зная, как продолжить.

— Чтобы найти тебя, — безжизненно закончила Сьюзен, обращаясь к нему. Румянец на её щеках стал ярче, и она плотно сжала губы, словно это могло сдержать нарастающие эмоции.

— Сьюзен, я, конечно, не…

— Уверена, вам двоим есть о чём поговорить. Я пойду проверю Джинни. — Она держалась почти по-королевски, и что-то в её последней фразе было тонким напоминанием о её месте в этом доме, в этой семье. И всё же, когда она бросила последний взгляд на Гермиону, в её глазах промелькнула тень. Ты можешь отнять его у меня… если захочешь. Пожалуйста, не отнимай его у меня.

Тяжёлая тишина окутала комнату, нарушаемая лишь потрескиванием пламени в камине. Гарри взглянул на неё и кивнул в сторону кухни. Она последовала за ним и наблюдала из дверного проёма, как он начал убирать со стола и складывать посуду в раковину.

— Что с ней случилось? — Голос Гермионы был едва слышен за стуком тарелок и шумом льющейся воды.

— С тех пор как Волдеморт был убит, между аврорами и Пожирателями Смерти происходили отдельные стычки. Обычно обходилось без жертв, и это было скорее неприятностью, связанной с порчей имущества, чем чем-то серьёзным. — Гарри старался говорить отстранённо, тщательно подбирая слова. — Во время одной из них моя… моя жена получила проклятие в спину. Она упала, ударилась головой… это вызвало обширную субдуральную гематому. Повышение внутричерепного давления привело к необратимому повреждению мозга. — Он тяжело вздохнул, стоя спиной к ней у раковины. — Она была на третьей неделе беременности… мы не планировали; она не знала, иначе её бы не отправили на ту стычку. Мы… я поддерживал её жизнь с помощью ЖПЗ, пока она… пока она не родила Джинни. Она так и не пришла в сознание и не восстановила никаких самостоятельных функций мозга.

ЖПЗ… Гермиона выудила эту аббревиатуру из глубин своей феноменальной памяти — жизнеподдерживающие зелья.

— Ты целитель? — Она созерцательно склонила голову набок, пытаясь представить мир, где Гарри — целитель, а она — аврор.

— Недостаточно хороший. — Его горечь была осязаемой, пропитанной усталостью хронического сожаления. — Я ещё заканчивал обучение. Целители в любом случае не позволили бы мне лечить собственную жену. И всё же я задаюсь вопросом, что можно было сделать иначе, изменило бы это что-нибудь. Должен ли я был распознать признаки того, что она ждёт ребёнка? Разве это не уберегло бы её от участия в рейде? Не был ли я эгоистом, поддерживая в ней жизнь — просто чтобы сохранить частичку её рядом со мной?

Гермиона неуверенно подошла к нему, и сострадание, которое, как она думала, давно было задушено и вытоптано из её души, вновь вышло на первый план. Она попыталась представить, как погибает при исполнении служебного долга, а потом Гарри живёт с осознанием того, что его обучение, его работа не смогли её спасти. А узнать о беременности вдобавок ко всему остальному, должно быть, было ударом совсем иной силы.

— Я уверена, что… что она хотела бы, чтобы её ребёнок… ваш ребёнок… жил, чего бы это ни стоило. И теперь у тебя есть Джинни — у тебя есть проявление, воплощение твоей любви к ней. В моей вселенной мы с Гарри не были… мы только начали понимать, что у нас есть чувства друг к другу. А потом случилась Финальная Битва. Волдеморт убил Гарри, даже умирая от его руки. На один прекрасный миг мы подумали, что всё кончено и у нас есть всё время в мире. А потом его у меня отняли… Я была уверена, что навсегда. Но с Отделом Мультивселенной я подумала… я подумала, что где-то будет кто-то… другой Гарри… который потерял меня, который нуждался во мне так же, как я в нём. — Она подняла тёмные ресницы, чтобы взглянуть на него влажными глазами. Она взяла его руку и почувствовала, как та дрожит в её ладони. — Эта вселенная кажется почти созданной для меня, это почти то, на что я надеялась.

— Почти?

— Если бы не Сьюзен. Она очень тебя любит. Я вижу это по её лицу. Как давно вы женаты?

— Четыре месяца. — Гарри вздохнул и осторожно высвободил свою руку. — Я тоже её люблю. Она была рядом в то время, когда я едва держался на ногах. Она помогла мне, когда я был скорбящим молодым отцом, не имевшим ни малейшего понятия, что делать. И она делала всё это бескорыстно — зная, что, возможно, я никогда не отвечу ей тем же. — Лёгкая улыбка скользнула по его лицу. — А потом однажды я понял, что ответил. Но снова увидеть тебя…

— Я не она, — тихо напомнила она. — Может, я была на неё похожа… когда-то. Но я… я жила вне закона, совершала теракты, убивала людей. Я смотрю на девочку, которая окончила Хогвартс лучшей в классе, и даже не узнаю её.

— Я всё ещё её вижу. Она там — в самой глубине твоих глаз. — Его брови сошлись на переносице, когда он криво усмехнулся той самой полуулыбкой, от которой её сердце всегда таяло. — Не отказывайся от неё. — Прежде чем Гермиона успела осознать, что делает, она бросилась в объятия ошеломлённого Гарри, сжимая его изо всех сил. Последний день, когда она видела его живым, так ярко отпечатался в её памяти, что нахлынувшие чувства на мгновение заставили её забыть, что это не её Гарри, а тот, первый, её лучший друг, прибежавший предупредить о тролле.

Руки Гарри на мгновение заметались в воздухе, но затем расслабились и обняли её. Гермионе показалось, что все её чувства обострились до предела: жилистые, сильные руки, которые её держали, знакомый запах свежести и улицы — хотя и с новым оттенком лекарственных зелий, ощущение его волос на её щеке.

— Я так по нему скучала, — тихо выдохнула она и почувствовала, как его руки сжались в безмолвном ответе. Мгновение спустя он высвободился из её объятий и, держа её за плечи, заглянул ей в глаза со знакомой зелёной пронзительностью.

— Чем мы можем тебе помочь?

Это был такой утешительный, такой прямой вопрос, переходящий сразу к делу, что Гермиона вновь почувствовала, как жгучие слёзы щекочут нос. Как давно ей не предлагали помощи — не для продвижения какого-то дела или плана, не для содействия мести, а просто потому, что она в ней нуждалась? Она издала полуистерический смешок, осознав, что, вероятно, последним был Гарри — тот, что искал свою Потерянную Гермиону.

Её взгляд метнулся за плечо Гарри, инстинктивно заметив движение Сьюзен, вошедшей в комнату. Гермиона почувствовала, как щёки заливает жаркий румянец, и открыла рот, чтобы… она не была уверена… указать на платонический характер объятия?

— Всё в порядке, Гермиона, — осторожно сказала Сьюзен. В её взгляде появилось что-то новое, тёплое — жалость, возможно? Или она видела черты своей падчерицы в лице Гермионы? Гермиона не была уверена. Внутри неё хотело подняться презрение; к презрению она привыкла — жалость переносить было труднее. С рассеянностью, рождённой привычкой и уютом, Гарри обнял жену за талию и притянул к себе. Гермиона не смогла сдержать укол зависти, когда Сьюзен склонила голову на плечо Гарри — не столько из-за самого мужчины (хотя, может, и немного, призналась она себе), сколько из-за привычной близости. — Я знаю, прошло много времени… с тех пор, как ты его видела.

Гермиона пробормотала невнятное «спасибо» и, расправив плечи, попыталась напустить на себя более деловой вид. Она продолжила свой рассказ с потери Рона и Джинни, медленного, едва заметного гнёта со стороны Министерства, смерти Драко Малфоя от её руки, появления Гарри, убийства Луны (Гарри и Сьюзен обменялись испуганными взглядами)… и, наконец, дня, когда Люциус Малфой пришёл за ней — Врагом общества номер один.

— Он… он сказал мне… другой Гарри… — поспешно уточнила она, её голос дрожал от непролитых слёз. — Он сказал мне убираться оттуда, идти куда угодно, но я просто не могла смириться с мыслью, что брошу своего Гарри, предам всё, за что он отдал жизнь. Я слишком долго медлила — я почти не выбралась — и теперь, я полагаю… я дрейфую по мультивселенной. Я не могу вернуться, но и не уверена, что могу остаться.

В ответ на вопросительный взгляд Гарри она кратко рассказала о Константе и о том, что она означает для магической сигнатуры, и как её попытки изменить свою с треском провалились, причём довольно болезненно.

— Знаешь, я… я обедаю с Луной пару раз в месяц, — решился сказать Гарри. — Она Невыразимец, на самом переднем крае целительских исследований… и в рунах тоже неплохо разбирается. Мы обменивались идеями бесчисленное количество раз. Может, она сможет тебе помочь. Сьюзен, возможно, сумеет провести тебя туда — Мерлин свидетель, у меня никакого допуска нет.

Сьюзен добродушно закатила глаза, что Гермиона истолковала как: «Ой, да ладно, будто кто-то в Министерстве не расстелет перед тобой красную ковровую дорожку, в какую бы запретную зону ты ни захотел попасть».

— А то, что я здесь мертва, не создаст проблем? — Гермиона произнесла это значимое слово довольно осторожно, не желая задевать чувства Гарри.

— Для Отдела Тайн? — тон Сьюзен был недоверчивым. — По их шкале это всего лишь «слегка эксцентрично».

— Возможно, будет неплохой идеей не афишировать твоё присутствие… обычным… сотрудникам Министерства, — небрежно вставил Гарри. — Не все так широки во взглядах, как Луна. Можем пойти с утра пораньше — у меня завтра вторая смена в Отделе последствий магических повреждений.

Гермиона внезапно почувствовала, будто усталость подкралась к ней сзади и тихонько высосала все остатки сил. Она поняла, что понятия не имеет, который час, и смутно задалась вопросом, когда в последний раз спала. В комнате между ними тремя витало странное напряжение. Словно шок от её появления прошёл, и последствия и возможности становились всё более очевидными. Гарри смотрел куда угодно, но не на неё.

— У нас есть… есть гостевая спальня. — Сьюзен рассеянно махнула рукой в сторону лестницы. — Если… если ты хочешь… — Её интонация была странной, и Гермиона невольно отметила, как менялось отношение Сьюзен к ней в течение вечера. Она старалась, поняла Гермиона, но эта ситуация была, вероятно, за гранью сложного: знать, что первая, трагически погибшая жена твоего мужа была его второй половинкой; заботиться о маленькой девочке, которая, хоть ты её и нежно любишь, как две капли воды похожа на ту самую первую жену; и обнаружить на своём пороге альтернативную версию этой жены, ищущую твоего мужа. Правда была ясна: Сьюзен пыталась быть вежливой, но ей было не по себе от мысли, что Гермиона будет спать наверху в гостевой спальне.

— Я просто устроюсь здесь, — предложила Гермиона. — Всё равно до утра не так уж долго, верно? Ой! — Она подскочила от внезапного воспоминания. — У меня… у меня была сумка…

— Вон там. — Гарри указал на дальний конец дивана, где Гермиона увидела выглядывающую петлю чёрного брезентового ремня.

— Спасибо, — пробормотала она, почти проглотив слово. В камине потрескивало пламя, и тишина становилась всё более неловкой.

— Уборная вон там, — указала Сьюзен на дверь в коротком коридоре. Гермиона воздержалась от того, чтобы сказать, что уже знает, где находится каждая комната в доме, и просто кивнула в ответ. — Спокойной ночи, Гермиона.

Она стояла у подножия лестницы, ожидая, пока Гарри закончит возиться с бронзовым бра на краю каминной полки, отключая на ночь каминную сеть.

— Ты не на дежурстве? — спросила Сьюзен.

— Не раньше пятницы. Спокойной ночи, Гермиона. — Гарри сумел улыбнуться, но произнёс эти слова, глядя на рамку с фотографией на стене чуть правее её плеча. Пара вместе поднялась по лестнице, и прямо перед тем, как они скрылись из виду — на самом деле, Гарри, вероятно, уже думал, что они вне поля её зрения, — она увидела, как он нежно поцеловал кончики пальцев своей жены.

Тоска грозила подняться и раздавить её. Она издала дрожащий вздох, который, казалось, отразился от всех тёмных углов, подложила под голову диванную подушку и стянула плед, лежавший на спинке. Скинув туфли, она натянула одеяло до самого подбородка и направила палочку на огонь, чтобы приглушить его. Веки уже начали смыкаться, когда она вздрогнула от фигуры, стоявшей у другого конца дивана.

— Я принёс тебе подушку получше, — сказал Гарри почти извиняющимся тоном, протягивая большую постельную подушку.

— Спасибо, Гарри, — автоматически ответила она, отмечая, как его глаза светились в слабом свете камина, как тлеющие угли отбрасывали тёмно-медные блики на его волосы. Он держался напряжённо, почти так, словно кто-то посторонний наслал на него Империус, словно он предпочёл бы быть где угодно, но не здесь, и всё же не уходил.

— Гарри? — в замешательстве спросила она в тот же миг, как он выпалил:

— Мне так жаль, Гермиона.

— За что? — Ей удалось придать своему тону лёгкое недоумение.

И тут она поняла. Он скучал по ней. Он хотел её. И он чувствовал — или, возможно, видел написанным на её лице, — как сильно она тосковала по нему. Но были мосты, которые они перешли, а затем сожгли; были двери, которые захлопнулись и были заперты. Он был женат. Он был женат. И в тот момент Гермиона поняла, что они не могли — что даже если бы им представилась идеальная возможность, они бы не стали — действовать. «…но честь я люблю ещё больше», — подумала она с кривым восхищением.

— Я просто хотел посмотреть на тебя… — неловко, почти заикаясь, произнёс он. — Чтобы снова вспомнить её. — Гарри неловко пожал плечами, внезапно показавшись намного моложе. — Прости, если это звучит немного жутко.

Гермиона тихонько рассмеялась, но быстро стала серьёзной.

— Нет, я понимаю. Поверь мне, я всё понимаю.

— Джинни так на тебя похожа. В ней от меня почти ничего нет. Это… это замечательно и ужасно одновременно…

— Ты хороший отец, Гарри.

Он склонил голову в знак признания её комплимента, и волосы растрёпанно упали ему на лоб.

— Я только хотел бы… — Были тысячи вещей, которые он мог бы произнести в наступившей тишине. Я только хотел бы, чтобы ты осталась. Хотел бы, чтобы ты появилась полгода назад. Хотел бы, чтобы моя Гермиона была здесь. Хотел бы, чтобы ты никогда не приходила. Хотел бы я любить Сьюзен так сильно, как она того заслуживает. Гермиона гадала, какое окончание он бы выбрал, если бы закончил фразу.

— Я знаю, — успокоила она. — Гарри, завтра меня уже не будет. Она бы не хотела видеть тебя таким. И… и Сьюзен этого не заслуживает. Ты ведь начал отпускать, правда? Ты начал любить её — а потом пришла я и всё испортила. — Гарри открыл рот, чтобы защитить её от самой себя, но она поспешно продолжила: — Не отталкивай её, Гарри. Не позволяй этому разрушить то, что вы строили вместе. Обещай мне. — Он снова попытался возразить, но она опередила его, пронзая своим тёмным, освещённым огнём камина взглядом. — Обещай мне.

В его глазах отразилась беспомощность, когда он уступил её просьбе.

— Обещаю.

— Спасибо. Гарри?.. — быстро спросила она, когда он уже отворачивался, и дождалась, пока он снова повернётся к ней лицом. — Почему… почему защитные чары не сработали, когда я вошла на территорию?

Призрак улыбки промелькнул на его лице, что-то лёгкое, как пёрышко, подхваченное весенним ветерком.

— Потому что ты — Гермиона Грейнджер, — просто сказал он. — Спокойной ночи. — Гарри развернулся и взбежал по лестнице, используя набалдашник перил как опору, что, должно быть, было для него привычным движением. Она в последний раз впитала его образ, поправила новую подушку и заставила себя закрыть глаза.

Я — Гермиона Грейнджер.

Она уснула с улыбкой на лице.

Твоя любовь — как тень, она всегда со мной.

— Бонни Тайлер, «Total Eclipse of the Heart»

Кажется, я путешествую, но никогда не прибываю. Я хочу процветать, а не просто выживать.

— Switchfoot, «Thrive»

Гермиону разбудило любопытное ощущение, будто что-то ходит по её лицу. Она оставалась совершенно неподвижной, позволяя своим чувствам передавать информацию её теперь уже бодрствующему разуму. На кухне раздавался грохот и шуршание приготовления еды, сопровождаемые бормотанием тихих голосов из радиоприёмника. Слабый свет проникал сквозь окна и светился за её веками под ранним утренним углом. Она чувствовала запах бекона. И её ноги замёрзли.

— Джинни! — раздался голос Гарри, в равной степени весёлый и осуждающий. Глаза Гермионы резко открылись от ответного потока детского лепета, раздавшегося прямо у её головы. — Ты беспокоишь мисс Грейнджер. — Очаровательно круглое личико маленькой девочки, такое близкое, что почти выходило из фокуса, тут же стало виноватым, и исследующие пальчики выпрямились и нежно похлопали её по щеке в знак извинения. Последовала ещё одна непонятная череда слогов, завершившаяся повторяющимся «гу-найт, гу-найт», очевидно, приглашением вернуться ко сну.

— Ну, для этого уже слишком поздно, мисс Джин, — ответил Гарри, легко и с любовью, казалось, понимая каждую частичку тарабарщины, которую произносила его дочь. — Ты её уже разбудила, так почему бы нам не пригласить её на завтрак?

Маленькая похлопывающая ручка отбила ритм по её щеке, и Гермиона боролась с мириадами чувств, которые пробудились от этих детских пальчиков.

— Бик-фас? — спросила Джинни. — Бик-фас? — Она указала пальцем на кухню и вопросительно улыбнулась Гермионе. Выражение лица маленькой девочки внезапно так сильно напомнило фотографии в рамках, которые когда-то стояли в доме её родителей — за вычетом старомодной одежды и несколько выступающих зубов, — что Гермиона почувствовала влагу на щеках ещё до того, как поняла, что плачет. Когда маленькие глазки Джинни посуровели от сочувствия, а её нижняя губа начала выпячиваться, Гермиона решительно села, смахивая упрямые, коварные слёзы.

— Я в порядке, Джинни. Всё хорошо. Я бы с удовольствием позавтракала с тобой.

Гарри стоял у плиты, одной рукой управляя сковородой с яйцами, а другой, с помощью палочки, направляя бекон на тарелку; рубашка была навыпуск, а волосы всё ещё влажные после душа. Его слишком небрежная поза означала, что он притворялся, будто игнорирует обмен репликами между ней и Джинни, но на самом деле прекрасно всё осознавал.

— Присаживайся, — коротко кивнул он в сторону стола, раскладывая еду, и отправил тосты дугой из тостера на решётку. Гермиона выбрала стул, который не был одним из тех, что Сьюзен и Гарри использовали накануне вечером, и с недоумением наблюдала, как Джинни выбрала самый сложный способ сесть, перелезая через подлокотник своего деревянного высокого стульчика, прежде чем сесть в него и потянуться за подносом, который покоился за стулом на двух шарнирных ручках.

Гермиона помогла, подняв поднос и перенеся его так, чтобы он оказался в пределах досягаемости пухлых ручек малышки, что вызвало протестующее и возмущённое:

— Я сама! — от маленькой девочки, когда та установила поднос на место. Гарри вздохнул.

— Она становится очень независимой. Никогда не хочет, чтобы ей кто-то помогал…

— …даже если это означает, что всё займёт в три раза больше времени, — закончила за мужа Сьюзен, войдя на кухню; отутюженная министерская мантия развевалась за ней. Она всё ещё застёгивала застёжку на одной из своих серёг-колец.

— Доброе утро, дорогая, — улыбнулся Гарри и легонько чмокнул её в губы. — Есть время позавтракать? — Сьюзен виновато покачала головой, даже когда он сунул ей в руку тост.

— У меня встреча с самого утра. Но я должна освободиться к девяти. Так что, если ты приведёшь её к этому времени, я смогу помочь… если возникнут какие-либо проблемы. — Взгляд Гарри метнулся от Гермионы к Сьюзен, и он кивнул, протягивая Джинни пластиковую тарелку с яйцами и тостом, пока Сьюзен заправляла выбившуюся прядь обратно в свою высокую причёску.

— Пока, Джинни-горошинка, — пропела она, наклоняясь для объятий, совершенно не обращая внимания на грязные руки, которые роняли крошки на её мантию. Она уткнулась носом в шею маленькой девочки, пока Джинни не захихикала, отталкивая её со смешливым упрёком:

— Мам-ма!

Трое взрослых в комнате, казалось, на мгновение замерли; Сьюзен едва заметно замерла, а затем изобразила весёлость ради Джинни. Руки Гарри застыли на лопатке, и он так решительно не смотрел ни на одну из них, что с таким же успехом мог бы просто пялиться в одну точку. Гермиона сцепила пальцы на коленях, гадая, можно ли перенестись в другую вселенную, просто пожелав этого.

— Увидимся позже, ангелочек, — сказала она малышке. — Увидимся в Министерстве, да? — Её глаза были почти извиняющимися, так как вопрос включал и Гарри, и Гермиону. Последняя рассеянно кивнула, гадая, как это может так сильно напоминать удар локтем в солнечное сплетение, когда маленькая девочка, которая, по сути, не была её, называет кого-то другого «мамой».

Гарри переплёл свою руку с рукой Сьюзен и провёл её за угол к камину. Гермиона услышала приглушённый разговор, ещё один поцелуй, а затем знакомый рёв пламени. Она мельком увидела Джинни, старательно раскладывающую кусочки яйца на вилке пальцами, прежде чем действительно воспользоваться столовым прибором, а затем опустила взгляд на подставку перед собой, которая расплылась от её ошеломлённых и усталых слёз. Она даже не заметила, как Гарри снова вошёл в комнату, пока он не поставил перед ней тарелку и не присоединился к ней за столом, отчего она заметно вздрогнула.

— Ты слишком худая. Тебе действительно стоит что-нибудь съесть, — бесстрастно заметил Гарри, придвигая к себе мармелад и намазывая немного на хлеб. Гермиона почувствовала, как покраснела, увидев костлявые запястья, выглядывающие из её истрёпанных, многократно починенных рукавов.

— Еда не всегда была легкодоступна.

— Как твоя голова сегодня утром?

— В порядке.

— Тошноты нет?

— Чёрт возьми, Гарри! Не смей меня лечить! — Слёзы сдавили её голос, и она даже не была уверена, что понимает почему: только то, что ей казалось, будто она его знает, а он обращается с ней, как с какой-то случайной пациенткой, а их маленькая девочка сидит на высоком стульчике и завтракает, и ей придётся уйти… Её вспышка была несправедливой, и он имел бы полное право так сказать, но он смотрел на неё с такой скорбью, что у неё сжалось сердце.

Я Гермиона Грейнджер.

Она подумала об этих словах, тех, что он ей дал, о последнем, о чём она подумала перед сном. Она цеплялась за них, за это знание, за то единственное, что осталось, когда всё остальное — Гарри, Рон, Джинни, Мама, Папа, Луна — даже сама её вселенная, было вырвано.

Она резко вскинула подбородок, её взгляд яростно столкнулся с его, когда он протянул руку и взял её. Он, казалось, читал её так же легко, как он — или любая его версия — всегда.

— Она всегда была одной из самых сильных людей, которых я когда-либо знал, — тихо сказал он. — Я остаюсь при своём мнении, сказанном прошлой ночью. Думаю, ты больше похожа на неё, чем думаешь. Я сделаю всё возможное, чтобы помочь тебе, как смогу. — Ей удалось выдавить из себя слышимое выражение благодарности сквозь сдавленное горло, когда он сжал её руку, его большой палец скользнул по её костяшкам, и закончил завтракать.

— Я отвезу Джинни в «Нору». Молли обычно присматривает за ней во время моих смен, если Сьюзен на работе. Можешь воспользоваться душем наверху. Я скоро вернусь, и мы пойдём к Луне. — Последняя часть его речи была почти вопросом; он вопросительно посмотрел на неё, вытирая лицо и руки Джинни. — Ты… ты хотела бы увидеть Рона? У него и Шарлотты — его жены — маленький домик в Оттери-Сент-Кэчпоул.

Образ Рона, прорывающегося сквозь ряды Авроров в крутом пике, что было отчаянной попыткой спасти сестру, промелькнул у неё в голове, словно это случилось вчера. Она помнила тепло его руки на своей, когда видела в его глазах чувства, которым он никогда не даст волю. Она в тысячный раз гадала, что с ним случилось.

— Нет, — извиняющимся тоном ответила она, резко и неровно покачав головой. — Это… это и так достаточно тяжело. Ему не нужно знать. А ты… я не хочу больше причинять тебе боль, если это вообще возможно. Мне… мне невероятно жаль за всё это.

— Не надо, — почти прошептал он. — Я скучаю по ней каждый день, словно часть меня навсегда исчезла. Я не успел сказать ей «прощай»… по крайней мере, там, где она это осознавала. И мы так и не разделили радость, которую дарит Джинни. Видеть, как ты её видишь, разговариваешь с ней — это подарок, Гермиона. — Он произнёс её имя осторожно, благоговейно.

— Я тоже не успела попрощаться… пока не пришёл… другой Гарри, в поисках своей Гермионы.

— Это помогло?

— Да… — сказала она, сначала неуверенно, а затем с большей уверенностью. — Да, помогло. И я бы уж точно никогда даже не подумала попробовать это, если бы он не пришёл. Интересно, нашёл ли он её когда-нибудь.

— Моя безнадёжная влюблённость в тебя, похоже, повторяющаяся тема во всех вселенных, — заметил он с меланхоличной улыбкой, юмор ненадолго осветил его оливковые глаза. — Уверен, не все они заканчиваются трагически. — Её голос слабо вторил его, когда между её бровями появилась лёгкая морщинка.

— Уверен, нет…

Щедрые складки невзрачного серого плаща, окутывавшего её голову и тело, также приглушали слух и отсекали периферийное зрение. Она держала подбородок опущенным и старалась держать Гарри в поле зрения, идя на несколько шагов позади него. Это было нелегко, так как его одинаково часто останавливали и люди, которые его знали, и те, кто знал о нём и просто хотел пожать ему руку. Он был скромно одет в магловскую уличную одежду, а его целительская мантия была заправлена в кожаную сумку-мессенджер, перекинутую через плечо. И всё же, он привлекал внимание, даже не пытаясь. В пятый раз, когда его поприветствовали, и она изменила траекторию так, что остановила своё движение, не останавливая его по-настоящему, она гадала, не задержит ли её охрана Министерства, думая, что она преследует Мальчика, Который Выжил.

Лишь когда они прибыли в Отдел Тайн, она поняла двойное назначение своего плаща. Невыразимцы носили серую мантию и капюшон, очень похожие на тот, что надела она. Похоже, они оставались в капюшонах всякий раз, когда покидали свой отдел. Приближаясь к двери, которую она всё ещё иногда видела во сне, она увидела Сьюзен, ожидавшую их, с длинной тонкой сумкой в руках.

— Вы добрались. — В голосе другой женщины было более чем лёгкое облегчение. Она протянула Защищённый Чарами ОМП Мешок для Улик, в котором находилась палочка Гермионы, благополучно пронеся его мимо контрольно-пропускного пункта на входе, и Гермиона с благодарностью его взяла.

Втроём они шагнули через невзрачный дверной проём в конце коридора, и Сьюзен рявкнула: «Приёмная!», — почти прежде, чем Входная Камера начала вращаться. Дверь, распахнувшаяся в ответ, привела их в очень безобидно выглядящую приёмную, обставленную уродливой мебелью с цветочной обивкой, где Сьюзен показала свою палочку и значок ОМП и попросила позвать Луну Лавгуд.

Мгновение спустя эльфийская блондинка появилась из Входной Камеры, серый плащ придавал ей ещё более сильное ощущение парения.

— Сьюзен! И Гарри! Что вы здесь делаете? Неужели нашествие мозгошмыгов распространилось за пределы Восьмого уровня? Не понимаю, как — стажёры всё покрасили в жёлтый.

— Нам нужно с тобой кое о чём посоветоваться. — Почти незаметно взгляд Сьюзен метнулся к окутанной тенью фигуре Гермионы. Луна заметила взгляд, но подала лишь самый слабый внешний знак.

— Конечно. Мой кабинет по вторникам здесь. — Бывшая когтевранка повела их к невзрачной двери сразу за стойкой регистрации, жестом пригласила в запущенный на вид коридор и трижды хлопнула в ладоши. В стене материализовалась дверь, «Л. Лавгуд», выгравированное на латунной табличке с одной стороны.

— Похоже, мозгошмыги что-то оставили у тебя на руке, — дерзко заметил Гарри, его взгляд привлекло это место, когда она хлопнула.

— Не глупи, Гарри. Помёт мозгошмыгов обычно сиреневого цвета. Это мне подарил Рольф. — Она слегка покраснела, глядя на причудливо огранённый бриллиант в оправе из чего-то похожего на металлические лозы на безымянном пальце левой руки. — Он обещал мне экспедицию за Морщерогим Кичколовом, если я выйду за него замуж… так что я сказала «да».

— Кажется, справедливый обмен, — серьёзно сказал Гарри.

— Однако он настоял на том, чтобы не брать мою фамилию.

— Ну, а что не так со Скамандером? Не такая уж плохая фамилия.

— Ты бы так не говорил, будь это твоя фамилия. Гарри Скамандер? — Лёгкость их разговора поразила Гермиону как необычная и завидная.

— Ты прав, — задумчиво произнёс её лучший друг. — Звучит как какая-то ужасная венерическая болезнь.

Сьюзен фыркнула и пробормотала слегка осуждающее: «Гарри!» Когда Луна открыла дверь и впустила их, Гермиона украдкой дёрнула Гарри за рукав.

— Ты неплохо понимаешь Луну.

— На это ушли годы учёбы, — тихо подтвердил он, хотя, казалось, ему труднее было изобразить беззаботный тон с ней, чем с Луной, которой он от всего сердца адресовал свои следующие слова. — Ну, поздравляю мою любимую Орлицу. — В его голосе звучала нежность.

— И передавай наши приветы Рольфу, — добавила Сьюзен, подходя, чтобы обнять меньшую женщину. Луна ответила на жест и сделала вид, что собирается обнять и Гарри, но резко остановилась и кашлянула, махнув рукой перед лицом, словно очищая воздух. — Твоей ауре нужна чистка, Гарри. Я знаю, ты не очищаешь её так часто, как следовало бы.

— У меня тут кое-что случилось.

— Полагаю, это «кое-что» связано с тенью Гермионы, которую ты привёл с собой? — Трое других обитателей её кабинета ошеломлённо переглянулись. Гермиона откинула капюшон одной худой рукой.

— Я не тень, Луна. — Невыразимец внимательно посмотрела на Гермиону, словно оценивая её.

— Ну, тогда это делает тебя двоеженцем, Гарри Поттер. Если только ты не придумал, как сделать эфирное твёрдым, в таком случае, думаю, Бёрни Оглторп захочет с тобой поговорить. Он не смог этого сделать за семнадцать лет, что он здесь.

— Я Гермиона Грейнджер, но я из другой вселенной. И я очень рада снова тебя видеть, Луна. — Она старалась не думать о жутком последнем образе своей подруги, желая вместо этого запечатлеть тот, что видела перед собой сегодня: безмятежную, довольную Луну, счастливо помолвленную.

— Значит, в твоей вселенной я мертва? — Она, казалось, приняла эту истину с удивительным хладнокровием, пока Гермиона была занята тем, что приходила в себя от её проницательности. — Надеюсь, тебе не пришлось это видеть. Такой шок делает человека восприимчивым к колониям Коварных Кровопийц, знаешь ли.

— Ты можешь провести нас в комнату? То есть, у тебя есть доступ?

— Да, я могу вас туда провести. Не то чтобы ты не мог уговорить Стабби Бордмана впустить тебя, если бы я не смогла. — Сначала она склонила голову к Гарри, говоря, а затем покачала ею, несколько прядей волос, выбившихся из её заколки, зашелестели позади, как колосящаяся на ветру пшеница. — Я всё ещё не понимаю, как рок-звезда становится Министром.

— Было бы проще, если бы мы вовлекли как можно меньше людей, — ответил Гарри за Гермиону, которая старалась не выглядеть такой же сбитой с толку, какой себя чувствовала, услышав о должности «Стабби Бордмана» в Волшебном Правительстве. — Учитывая, насколько ваш отдел любит держать всё в секрете, я бы подумал, что необходимость объяснять волшебной общественности, как Гермиона внезапно вернулась к нам, была бы… потенциально проблематичной.

— Не говоря уже о двоежёнстве, — невозмутимо добавила Луна.

— И это тоже. — Гарри неловко поёрзал на стуле.

— Итак, Гермиона, чего ты пытаешься здесь добиться?

— Жизнь в моей вселенной стала… невыносимой для меня. Все, кого я знаю, мертвы. Гарри убил Волдеморта, но его последователям всё же удалось прийти к власти. Я… я пыталась… но этого было недостаточно… меня было недостаточно. Я пытаюсь найти новый дом. В мире, где… чьи-то… обстоятельства могут быть другими. — Она почувствовала, как жар поднялся от шеи к лицу, и не отрывала взгляда от резного края стола Луны.

— У тебя есть кристалл, не так ли? — На кивок Гермионы Луна продолжила. — Тогда тебе на самом деле не нужна ни я, ни Комната Мультивселенной. Ты будешь во власти мультивселенского течения, но сможешь беспрепятственно перемещаться между вселенными. Ты смогла бы оставаться во вселенной неопределённо долго, если твой кристалл деактивирован, но не удалён. Если только ты не пишешь диссертацию о брачных привычках Гелиопатов, я не уверена, насколько смогу помочь.

— Этого недостаточно — зависеть от ожерелья недостаточно! У меня всё отняли. Когда я найду вселенную, которая нуждается во мне, я хочу остаться там, сделать это навсегда.

— Нет известного способа…

— Я хочу изменить свою Константу, — выпалила Гермиона, прежде чем Луна успела закончить. Наступила долгая пауза, лишь довольно удивлённое моргание поразительно светлых глаз Луны было единственным внешним признаком реакции.

— Это невозможно.

— Никогда бы не подумала, что услышу это из твоих уст, — горько фыркнула Гермиона.

— Возможно, ты права. Перефразирую? Это крайне маловероятно и никогда не было успешно осуществлено… по крайней мере, в этой вселенной. — Гарри и Сьюзен обменялись несколько озадаченными взглядами, совершенно растерявшись.

— Значит, это пытались сделать? — У Гермионы было хитрое выражение лица, когда она пыталась поймать Луну на слове, используя её же формулировки.

— Была серия экспериментов… — медленно протянула Луна. Её рука слегка дрожала на столешнице; ей было трудно подбирать слова, а лоб сморщился от напряжения. — Я… — Гарри вскочил со своего места в следующую секунду, проверяя её пульс и зрачки и накладывая на неё тонкое Диагностическое заклинание своей палочкой, даже когда она пыталась отмахнуться от него. — Ничего, Гарри… просто…

— Чары действуют, не так ли? — мрачно спросил он. — Тебе не положено об этом говорить.

— Одна из опасностей быть Невыразимцем. Хотя это не так уж плохо, как дежурить с Кровожадными Лепидоптерами. — Она глубоко вздохнула, пытаясь прийти в себя, а затем сказала: — Обычно это довольно болезненно… может быть даже мучительно. Есть более чем вероятный шанс, что магия может быть полностью потеряна. — Сначала Гермиона подумала, что Луна имеет в виду последствия того, что Невыразимцы затрагивают конфиденциальные темы, но затем она поняла, что неопределённость была преднамеренной, способом обойти ограничения. — Ничего никогда не выходило за рамки испытаний на существах. Это было сочтено слишком опасным.

— Испытания на существах? — Гермиона хотела возмутиться по этому поводу, но её идеализм сильно поблёк перед лицом борьбы за выживание.

— В основном на гнарлах или муртлапах. Это должно было быть существо с магической подписью, иначе… — Луна снова остановилась и втянула воздух сквозь зубы, чтобы подавить боль. — Подпись магического зверя — по крайней мере, тех, с которыми мы экспериментируем, — намного слабее, чем подпись магического существа. Результаты неубедительны, но… животные испытывали такую сильную боль, что вполне логично предположить, что…

— …для ведьм или волшебников это было бы хуже, — глухо закончила Гермиона.

— Это никогда не удавалось успешно. — Луна быстро выпалила слова, а затем закрыла глаза, делая глубокий, успокаивающий вдох. Гарри смотрел на неё с огромной обеспокоенностью.

— Возможно, это потому, что это всегда пробовали только на существах, обитающих в этой вселенной… а не на чём-то или ком-то преходящем.

— Догадка.

— Когда это тебя останавливало?

Призрак улыбки промелькнул на лице Луны.

— Туше.

Гермиона достала книгу и записи, которые она и другой Гарри раздобыли во время своей тайной операции в Министерстве.

— У меня есть некоторая информация из моей вселенной. Там может быть что-то новое. Я пыталась изменить свою сама, но не смогла. Может быть, это потому, что я оставалась в своей родной вселенной… или, может быть, я неправильно поняла магическую теорию… или…

— Подожди минутку, — прервал Гарри, наклоняясь вперёд и опираясь локтем на узкий подлокотник своего кресла. — Ты уже пробовала? Я видел случаи магических несчастных случаев, которые временно аннулировали одну из меньших рун — от этого твоя магия становится совершенно неуправляемой. Я не думаю, что ты смогла бы удалить Константу, если бы у тебя не было другой руны, готовой её заменить — то есть, если бы это вообще можно было сделать. Это должна была бы быть… пересадка, на самом деле — почти мгновенная замена.

Гермиона почувствовала, как её кровь застыла в жилах, и она вздрогнула. Неужели она была настолько увлечена своим планом действий, что могла совершить такую потенциально смертельную ошибку?

— Что… что, по-твоему, случилось бы, если бы ты вырвала Константу? — спросила она. Луна листала кожаный портфель, надев пару очков для чтения, которые были ослепительно зелёными, и линзы, и всё остальное.

— Невозможно знать наверняка. Но это могло бы быть почти что угодно — удаление Константы могло бы стать ключом к полному разрушению способности человека творить магию. Это могло бы тебя убить. Это могло бы превратить тебя во что-то совершенно иное.

В маленьком кабинете на мгновение воцарилась гнетущая тишина. Гарри смотрел на неё размеренным взглядом, взглядом, который она определённо узнала, даже в другом времени, в другой вселенной. Было некоторое утешение в вещах, которые оставались неизменными.

— Я хочу знать, как ты это сделал. Я хочу знать всё, что только можно знать о теории пересадки Константы. Я не буду пробовать, пока не найду место, где захочу остаться, но если у меня будет только один шанс, я хочу быть максимально информированной.

— Это должно быть возможно… — допустила Луна. — Прежде чем ты уйдёшь, могу я записать твою магическую подпись? Мы можем каталогизировать твою Константу и составить карту твоей вселенной. — Ни одна из женщин не заметила, как Гарри выпрямился на стуле, словно его только что осенила неожиданная мысль, хотя Сьюзен бросила на него настороженный взгляд.

— Обязательно повесьте на неё предупреждающие этикетки, — пробормотала Гермиона, не совсем шутя, подчиняясь заклинанию. — Люциус Малфой — Министр и намерен подчинить любого, кто не является чистокровным.

— Естественно, — рассеянно сказала Луна, Акцио-нув немного пергамента из пачки на своей книжной полке и сделав несколько пометок пером, которое она вытащила из своей причёски. Гермиона гадала, знала ли та, что часть её светлых волос была испачкана чернилами.

Менее чем через пятнадцать минут Луна провожала их обратно через приёмную, возвращая Гермионе её портфель. Его продублировали в кабинете Луны, и к оригиналу также добавили несколько листов пергамента. Гермиона осторожно убрала его, снова натягивая капюшон на свои кудри.

— Спасибо за всё, — искренне сказала она Невыразимцу. Луна ровно улыбнулась в ответ, провожая их ко Входу.

— На что ещё нужны мультивселенские альтернативные эквиваленты ранее умерших друзей? — Смех, похожий на меру серебристой мелодии, непроизвольно сорвался с губ Гермионы. — Камера Завесы, — добавила Луна, обращаясь к вращающимся дверям властным голосом. Гермиона открыла рот, чтобы заговорить, но когтевранка опередила её. — Это даст вам достаточно открытое и достаточно уединённое место для смены вселенных. — Слегка ностальгическая улыбка скользнула по лицу Гарри, когда Гермиона рассмеялась, но при последних словах Луны она исчезла, словно её сглазили.

— Выход, — резко крикнула Сьюзен, заставив мужа нахмуриться в обеспокоенном вопросе. — Мне нужно возвращаться на работу, — сказала она, почти извиняясь. — И я думаю, тебе нужно, — она сжала его руку, — попрощаться с Гермионой без твоей встревоженной и слегка ревнивой жены, нависающей у тебя над плечом. — Она немного посмеялась над собой, но её глаза были мягкими от искреннего чувства и вскоре отразились в глазах Гарри.

— Борода Мерлина, я люблю тебя, — прошептал он, целуя её в волосы. — Я сразу после этого отправлюсь на работу, так что увидимся дома сегодня вечером, да? — Сьюзен на прощание сжала его руку, кивнув, а затем вышла из второй открывшейся двери в выложенный чёрной плиткой коридор Министерства.

Луна провела их в огромную пустую комнату, единственными особенностями которой были каменные трибуны и арка, занавес которой слегка колыхался от невидимого ветра. Мысли Гермионы омрачились, когда она вспомнила это место: вспомнила фиолетовую вспышку, которая была одним из последних, что она видела, вспомнила ощущение, как её кровь ревела в ушах, когда они сражались с Пожирателями Смерти, сражались с Люциусом Малфоем… Гарри с изумлением глазел на каждый угол огромной комнаты. Луна, очевидно, пыталась дать им немного уединения; она подошла к арке и снимала показания своей палочкой.

— Это Завеса? — сказал он с нескрываемым недоверием. — Я думал, это одна из тех диковинных историй, которые слышишь. Фантазии Луны довольно безобидны по сравнению с некоторыми слухами, которые ходят об этом месте — я никогда не думал… — он внезапно оборвался, увидев тень в глазах Гермионы, и помрачнел. — Ты здесь уже была.

— Да. Гарри привёл нас сюда. Его… дезинформировали о чём-то. Это была ловушка; была битва. Меня поразило проклятие фиолетового пламени… чуть не умерла. А Гарри потерял…

— Потерял что? — Но Гермиона покачала головой, заставляя себя выйти из задумчивости. «Стабби Бордман — Министр Магии».

— Это сейчас неважно. Спасибо за всё, что ты сделал. Надеюсь, я… я не слишком усложнила тебе жизнь. — Она плотно сжала губы, заставляя себя не плакать.

— Как ты можешь усложнить жизнь, когда ты освещаешь всё, к чему прикасаешься? Ты всегда так делала. — Ей хотелось указать на абсурдность мысли о том, что кто-то такой же мрачный и израненный, как она, может что-то освещать. Но он взял её руки в свои, повернул их ладонями вверх и поднёс к своим губам. Она закрыла глаза, чтобы выдержать силу нахлынувших эмоций, и когда она опустила взгляд, увидела, что он тоже закрыл глаза. Медленно он потянул её зажатые руки и привлёк к себе в объятия. — Я рад, что встретил тебя, — прошептал он с особой выразительностью ей на ухо.

— Позаботься о Джинни… за… за нас обоих. И люби Сьюзен. — Она сглотнула комок слёз в горле и медленно отступила от него, как можно дольше держась за его руки. Он кивнул, не решаясь заговорить. Когда его руки опустились вдоль тела, она вынула цепочку из-под плаща и со вздохом, едва слышно, произнесла: «Аджицио Универсум», — коснувшись кристалла палочкой.

Она не отрывала от него взгляда, когда уголки её губ приподнялись в едва заметной улыбке. Она начала двигать одной рукой, поднимая её в прощальном жесте…

…и тут она исчезла.

Занавес в арке внезапно дёрнулся, но как только Гарри поднял глаза, он снова спокойно колыхался. Луна всё ещё стояла перед ним, но смотрела на него с явным сочувствием и немалым уважением.

— Ты хороший человек, Гарри Поттер.

— Так мне говорят, — сардонически сказал он, не в силах удержать плечи от того, чтобы они не опустились под тяжестью эмоционального потрясения и вновь нахлынувшего горя.

— У тебя есть дата для поездки? — спокойно спросила она. Он не смог удержать взгляд от того, чтобы не метнуться к ней, его удивлённая вина ясно читалась в его пылающих зелёных глазах.

— Откуда ты… — Вместо того чтобы закончить вопрос, он вздохнул. — Почему я вообще спрашиваю? — Она склонила голову, спокойно моргая на него, так что украшенное пером окончание её пера небрежно свисало над одним ухом. Она постучала одной ногой по каменному полу камеры, само воплощение терпеливого ожидания. — Я поеду, как только у тебя будет один из этих кристаллов, настроенный на её вселенную. И как только ты сможешь объяснить мне правильную процедуру…

— Чтобы сделать что? — В её небесных глазах блеснул огонёк, предполагавший, что она уже знала, но хотела заставить его сказать это вслух.

— Я хочу лишить Министра Люциуса Малфоя его Константы. Для неё.

Луна улыбнулась ему в ответ, её поведение определённо не было ни расплывчатым, ни диковинным.

— Завтра утром я первым делом отправлю тебе сову.

Ибо я знаю, что любовь и убьёт, и спасёт меня.

Trading Yesterday, «The Beauty and the Tragedy»

Время текло бурными потоками, расплывалось, словно растёртый грифель, то плелось, то неслось, то маршировало, то танцевало… Гермиона Грейнджер скользила из одной вселенной в другую, подобно тому как профессиональный ныряльщик ножом входит в воду. Ожидание… этого тоже было в избытке. Наступил долгий период, когда она оставалась вне фазы, становясь зрителем в этой вселенной, наблюдателем, не способным ни на какое участие или вмешательство. Она отчаянно душила в себе нетерпение и старалась выжидать, записывая любые крупицы полезной информации на узких полях потрёпанной книги Полумны.

В одной вселенной Гарри ждал головокружительный взлёт по карьерной лестнице в Министерстве, пока сама Гермиона преподавала в Хогвартсе; оба, казалось, были довольны встречами три раза в год. В другой Гарри попал в Слизерин; у них, по-видимому, был бурный роман, несмотря на вражду факультетов, который плохо кончился, и они всё ещё пытались это пережить. В третьей распределение прошло иначе — её определили в Когтевран. Гарри знал её лишь как мимолётную знакомую и в двадцать лет победил Волдеморта в Зале Пророчеств с помощью Рона, Невилла и Кэти Белл. В некоторых вселенных она проводила лишь минуты, в других — дни. Определить течение времени — так, как его воспринимали обитатели этих вселенных, — было сложнее, но Гермиона была почти уверена, что ни в одной из них не задерживалась дольше недели.

В девятой по счёту вселенной, где она была вне фазы — если не считать ту единственную, в которой она провела в фазе самые долгие тринадцать секунд своей жизни во время, должно быть, ледникового периода, — Гермиона вскоре обнаружила, что движется через Запретный лес к Хогвартсу. Она заметила, что Годрикова Впадина и Хогвартс, казалось, были опорными точками для Гарри — местами, с которыми он почти всегда имел связь или в которых в итоге оказывался. Дом в Годриковой Впадине лежал в руинах, скелетом прежнего дома, его боевые шрамы всё ещё были хорошо видны. Гермиона не стала задерживаться в этом полном призраков месте и вместо этого аппарировала неподалёку от школьной территории.

Приближаясь к опушке леса, она заметила группу людей, собравшихся на лужайке; всеобщее внимание было приковано к небольшой группе в центре. Она видела, как последние уцелевшие листья, цеплявшиеся за корявые ветви, наконец сдались ветру; слышала его скорбный свист в верхушках деревьев. Но её волосы оставались нетронутыми, кожу не согревали тусклые лучи осеннего солнца, пока она шла вперёд, не в силах избавиться от ощущения собственной чужеродности в этой — не её — вселенной.

Там, где деревья неохотно уступали место сочной зелёной лужайке, она остановилась, застыв в недоумении, как только узнала сцену: расположение людей, торжественную ауру собрания, лица присутствующих. О боже.

Профессор Макгонагалл стояла с властным видом, лицом к остальным, в безупречной парадной мантии; на её лице появилось чуть больше морщин с тех пор, как Гермиона в последний раз видела её живой. Она видела Рона, Джинни, всех Уизли, Римуса, Тонкс, Полумну… своих родителей. Она почувствовала, как горло сдавило, и подумала, можно ли умереть, задохнувшись от невыплаканных слёз. Там, перед своей бывшей главой факультета, стояли Гарри и… и она сама.

Лицо её двойника сияло лучезарным счастьем, но блеск в глазах был вызван не только радостью. На ней была элегантная парадная мантия цвета слоновой кости, а волосы были уложены в высокую причёску и украшены цветами, хотя ветер и выбил несколько непослушных прядей. А Гарри — великолепный в парадной мантии такого тёмно-зелёного оттенка, что она казалась почти чёрной, — стоял лицом к ней, держа её за руки, с выражением восторженного изумления на лице, словно ему только что исполнили все его желания… и он не мог до конца в это поверить. Мама Гермионы держала под руку отца; оба впитывали эту сцену, будто пережили долгую засуху. Улыбка Рона была столь широка, что грозила разорвать его лицо надвое; он отвернулся лишь затем, чтобы поцеловать в макушку светловолосую Полумну, надёжно укрывшуюся в его объятиях.

— Мы собрались здесь сегодня как свидетели союза Гарри Джеймса Поттера и Гермионы Джейн Грейнджер, скрепляемого узами брака в соответствии с законами магической Великобритании. — Лицо стареющего профессора было стоическим, но в голосе слышалась дрожь, которую она не могла скрыть, а глаза были мягче обычного. — Любая свадьба — это, конечно, особенное событие. Эта же — особеннее многих, просто из-за благородства и характера этой пары. Но кроме этого, есть великая любовь двух людей: любовь, что не увяла, когда большинство говорило, что надежды нет, любовь, что порой отчаивалась, но никогда не сдавалась, любовь, что выстояла перед лицом невероятных трудностей, пересекла вселенные и в конце концов восторжествовала. — В голосе Макгонагалл звучали нотки гордой победы. — И я думаю, что говорю от имени всех присутствующих, когда заявляю, что для нас большая честь и привилегия быть свидетелями этого момента, видеть, как годы скорби преображаются таким образом, видеть, как это самое место вновь освящено не горем, болью и утратой, а надеждой, единением и радостью.

Послышались всхлипы, в том числе и от жениха с невестой, а также ещё один, которого никто не услышал. Гермиона-наблюдательница подняла обе руки, чтобы смахнуть влагу со щёк, в то время как Гарри нежно вытер слёзы с лица своей невесты. На его лице было такое невыразимое умиротворение, взгляд человека, которому подарили давно отложенную мечту. «Наконец-то…» — казалось, читалось в его взгляде. И этого было достаточно.

Сердце Гермионы начало медленно и мучительно колотиться, когда Макгонагалл заговорила о вселенных. Это, в сочетании с выражением лица Гарри, с тем, что никто из присутствующих, казалось, не мог перестать одновременно плакать и улыбаться, с тем, как родители Гермионы смотрели на неё… Всё это складывалось в единую картину. Гермиона не сомневалась, что подобная ситуация могла произойти во многих вселенных, возможно, с почти незаметными отличиями — её собственный опыт с кареглазым Гарри это показал, — но, хотя она и не могла бы рационально это объяснить, почему-то была убеждена — она знала, — что это тот самый Гарри, которого она встретила в своей печальной маленькой камере в Годриковой Впадине, Гарри, который убедил её отправиться в это путешествие, Гарри, который вернул надежду в её ожесточённое и одинокое сердце.

И он нашёл её. Он дошёл до конца своего пути. Он победил.

Вытерев слёзы с лица Гермионы, Гарри не стал снова брать её левую руку в свою правую. Вместо этого он обхватил её щеку ладонью и посмотрел на неё с такой обнажённой эмоцией, что наблюдавшей за этим Гермионе было трудно не разрыдаться вслух.

— Я до сих пор не могу поверить, что нашёл тебя, — только и смог вымолвить он, прежде чем ему пришлось сделать паузу и собраться с мыслями. — Директор представляет всё очень благородно и… и очень по-гриффиндорски, но… — Он снова остановился и сглотнул. — Но на самом деле выбора не было. Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, и я никогда не переставал, Гермиона, никогда. Даже когда здравый смысл говорил мне, что эта любовь невозможна. Если был хоть малейший шанс найти тебя, он стоил того — стоил любой цены, которую пришлось бы заплатить. — Гермиона слегка повернула голову, оставляя призрачный поцелуй на его ладони. — Мультивселенная сочла нужным вернуть нас друг другу. — Моргнув, он собрался с мыслями, чтобы говорить более официально, в манере, соответствующей свадебным клятвам. — Я не отношусь к этому легкомысленно. Тебе будет принадлежать весь я, моё сердце, моя душа, моя любовь — до конца моих дней. В этом я клянусь.

Гермиона сделала глубокий, прерывистый вдох и мягко опустила его руку, так что их ладони снова были соединены.

— Ты пришёл за мной однажды — давным-давно, в туалете для девочек. — По рядам собравшихся пробежал лёгкий смешок. Воспоминания затуманили улыбку Гарри. — С тех пор и до сего дня ты бесчисленное множество раз спасал мне жизнь. Даже в отчаянии и страхе, которые я чувствовала, глядя, как горит Хогвартс в чужой вселенной, я не сомневалась, что ты снова придёшь за мной, что если есть способ, ты его найдёшь и придёшь за мной. И ты оправдал мою веру в тебя, как и всегда. Я люблю тебя. Я любила тебя, когда мне было двенадцать лет, и я люблю тебя сейчас. Мы были разлучены достаточно долго. Я хочу, чтобы остаток нашего пути мы прошли вместе. Тебе принадлежит всё моё сердце, моя непоколебимая преданность и моя неизменная любовь до конца моих дней. В этом я клянусь.

Профессор Макгонагалл попросила обменяться кольцами. Гермиона стояла слишком далеко, чтобы разглядеть их как следует, но видела, как Римус указал на их руки, когда они надевали обручальные кольца, шепча что-то на ухо Тонкс, что та, очевидно, сочла и интересным, и трогательным.

— Властью, данной мне как директору Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс и от имени Министерства магии магической Великобритании, я объявляю вас мужем и женой. — «Моя жена», — беззвучно произнёс Гарри, его глаза сверкали, как подсвеченные изумруды. — Можете поцеловать невесту, разумеется.

Он взял лицо Гермионы в обе руки, растрёпанные ветром пряди волос запутались в его пальцах, и они на долгий миг просто растворились во взглядах друг друга.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

— Я знаю, — ответила она с дрожащей улыбкой.

И только тогда их губы соединились в поцелуе, ставшем таким же сладким таинством, как и произнесённые клятвы. Рон пронзительно свистнул, некоторые из его братьев закричали «ура», и вокруг раздался смех и многочисленные поздравления.

Гермиона наблюдала за всем этим, незамеченная и незаметная, прижав одну руку к основанию шеи, с улыбкой на лице и слезами, блестевшими на щеках. Часть её сердца ликовала: она помнила мрачный взгляд, полный печали, голода и тоски в глазах Гарри, и знала, как сильно он любил и скучал по Гермионе, потому что она тоже чувствовала эту острую, едкую пустоту, агонию потери. И теперь она могла видеть его таким, каким он должен был быть, со стёртой с лица мукой, полным надежд, счастливым, цельным. Другая часть её была охвачена мучительным желанием испытать то, что так явно излучали новобрачные.

Небольшая группа неспешно направилась к замку. Гарри и Гермиона шли рука об руку, продолжая оживлённо болтать с самыми близкими. Гермиона скользила сквозь толпу, одинокая, словно капля воды, стекающая по оконному стеклу. Она улыбнулась тихому, бессвязному разговору Рона и Полумны, с тоской взглянула на нежные взгляды, которыми обменивались её родители, и почувствовала, как сердце с каждым ударом грозит разбиться вдребезги.

Занятия в школе, несомненно, шли, подумала Гермиона, но директор, должно быть, пригрозила ученикам всеми карами, потому что на территории Хогвартса никого не было видно. Её острый взгляд улавливал мелькание мантий за углами, до неё доносились отголоски хихиканья и шёпота, разносимые замковыми сквозняками, но все держались на расстоянии, пока свадебная процессия и гости поднимались в кабинет директора.

Комната, охраняемая каменной горгульей, была куда менее загромождена, чем помнила Гермиона. Она была почти уверена, что в любой другой день её можно было бы счесть даже аскетичной, но в этот день, в этот самый день, она была украшена полотнами бледного шёлка и ароматными цветами, а повсюду мерцали плавающие свечи. Это была сдержанная элегантность, и Гермиона на миг подумала: «Именно это я бы и выбрала, если бы…» — прежде чем осознать, что она, в общем-то, её и выбрала. «Точно», — подумала она, мысленно закатив глаза.

Затем она внезапно замерла, чувствуя себя до нелепости похожей на ученицу, пойманную старостой после отбоя. Шум вечеринки нарастал, превращаясь в гул, и Гермиона была уверена, что здесь не обошлось без определённых чар, потому что, хотя комната была заполнена почти до отказа — одну дугу круга занимал стол в форме полумесяца, на котором стоял многоярусный торт и переливающаяся всеми цветами радуги чаша с пуншем, — тесноты не ощущалось. И посреди всего этого движения и шума… призрак сэра Николаса де Мимси-Порпингтона смотрел на неё.

Не просто «в её сторону», а на неё… она была в этом уверена.

Призрак поплыл в её направлении, и смесь удивления и любопытства пересилила инстинкт бежать. Невольно её взгляд отыскал Гарри, который разговаривал с Роном и Римусом и раскраснелся от смеха. Призраки видят тех, кто находится вне фазы! Гарри говорил ей об этом — воспоминание внезапно и грубо ворвалось в её сознание. Она не смогла сдержать вспышку раздражения на саму себя.

— Что это за колдовство? — тихо спросил её сэр Николас. — Вы — явление? Фантом? Вы определённо не похожи ни на одного призрака, которого я когда-либо видел. Ваше сходство с новой миссис Поттер, надо сказать, весьма тревожит. Я бы обеспокоился, что вы замышляете нечто зловещее против Спасителя Магического Мира, но сомневаюсь, что вы представляете реальную угрозу, поскольку вы, по-видимому, невидимы для живых в этой комнате и только что просунули локоть сквозь тот Вредноскоп.

— Я… я не из этой вселенной. Я — версия Гермионы Грейнджер из другой реальности. Я… я, конечно же, не желаю Гарри зла. — Она провела кончиками пальцев по лазуритовому глобусу, изображающему положение звёзд на ночном небе. — Как видите, я не смогла бы причинить ему вреда, даже если бы захотела.

Сэр Ник проследил за её взглядом через комнату. Жена Гарри снова подошла к нему, принеся чашки с пуншем, и он крепко обнял её за талию свободной рукой.

— Тогда зачем вы здесь?

— Я знаю его. Этого… этого Гарри, я имею в виду. Я встретила его однажды. Он… он изменил мою жизнь. Я видела свадьбу на улице. Когда я… когда я поняла, что это он… я просто хотела посмотреть. Я… я так рада, что он нашёл её.

— Так это вы, значит? Та мисс Грейнджер, что помогла ему найти способ отыскать её? — Он склонил голову, довольно гротескно, в сторону новобрачных, его улыбка съехала набок над жабо.

— Он… он рассказал вам об этом? — Гермиона не смогла скрыть нотки замешательства в своём голосе. Гарри никогда не был из тех общительных душ, что добровольно делятся подробными историями с широкой аудиторией. Но сэр Ник имел достаточно такта, чтобы выглядеть слегка пристыженным.

— Ах да, ну… Он рассказывал им — своей жене, мисс Лавгуд и мистеру Уизли — о… ну, о вас… в гостиной Гриффиндора после их возвращения. Я… я, э-э, подслушивал. — Он наклонился к ней ближе, протянув руку, чтобы положить её на руку девушки — прикосновение, которое было бы ледяным, если бы она могла его почувствовать. — Вы совершили прекрасный поступок, мисс Грейнджер. Не сомневайтесь. — Во взгляде призрака было почти что-то похожее на гордость. — Я очень давно не видел такой улыбки на его лице.

При словах сэра Николаса Гермиона посмотрела на Гарри и с холодом в спине поняла, что он смотрит в их сторону. Она попыталась представить, что он видит: Почти Безголовый Ник оживлённо беседует с… никем. Поэтому она была немало удивлена, когда его взгляд безошибочно остановился на её месте, и глаза вспыхнули от внезапного осознания и напряжения. Он наклонился, чтобы прошептать что-то на ухо своей невесте, высвободился из объятий и решительно зашагал к ним, полы его парадной мантии развевались за спиной.

— Сэр Николас, — весело и непринуждённо поприветствовал он гриффиндорского призрака, но этот тон никого не обманул. Его взгляд был прикован к пустому пространству рядом, и он с трудом оторвал от него глаза. — И с кем это вы разговариваете?

— Готов поспорить, вы точно знаете, с кем я беседую. — Голос призрака был излишне официальным, но в глазах плясали смешинки. — Иначе бы вы сюда не подошли.

Гарри просиял, и сердце Гермионы сжалось от тоски, словно сэр Ник просунул руку сквозь её грудную клетку и стиснул его своей холодной ладонью.

— Гермиона.

Она просияла и кивнула, не заботясь о том, что он не может её видеть. Достаточно было того, что он знал о её присутствии.

— Как… как ты узнал, что я здесь? — спросила она, и Почти Безголовый Ник передал вопрос.

— То, как… как я видел, что сэр Ник видит её, как он разговаривает с ней, хотя казалось, что там никого нет. Ну, это было не так уж давно, но даже если бы и было… Не думаю, что я когда-нибудь это забуду. И я просто… я посмотрел сюда, и всё снова выглядело так же. Это мог быть кто-то другой, полагаю, но… — он пожал плечами, криво усмехнувшись. — У меня просто было предчувствие. И вы не просто какая-то Гермиона, верно? Вы — та самая, которая помогла мне проникнуть в Отдел Тайн, которая помогла мне зачаровать кристалл моей Константой и вернуть её домой.

— Да… это я, — дрогнувшим голосом произнесла она. Сэр Николас снова выступил посредником между ними.

Гарри крепко сжал губы, и на мгновение его взгляд, казалось, обшарил высокие углы кабинета директора.

— Спасибо, — сказал он наконец, глядя на неё так пристально, будто действительно мог её видеть. — Я… я пытался придумать… что-то красноречивое, но… — он виновато пожал плечами. — Я бы не нашёл её без вас. — Его взгляд снова метнулся в сторону, отыскивая и задерживаясь на его сияющей невесте. — И… и вы ушли, — заметил он, внезапно снова обратив на неё внимание. — Я рад. Я не был уверен, что вы решитесь.

— Не думаю, что я бы решилась, возможно, никогда, если бы не ты. Ты… ты показал мне, что это вообще возможно. И я благодарю тебя за это.

— Значит, теперь вы странница? — Его глаза зажглись над тёплой, товарищеской улыбкой. «Он был там, где я сейчас, — внезапно подумала она. — Может, это значит, что однажды я смогу быть там, где он».

— Просто прохожу мимо… — сострила она, увидев, как Гарри кивком головы подозвал кого-то. Она, не оборачиваясь, знала, что её альтернативная версия присоединяется к ним, и заворожённо наблюдала, как сияющее счастье в глазах Гарри стало почти ослепительным.

— Гермиона здесь… — пробормотал он, его губы едва коснулись ушка его жены. На мгновение в её тёмных глазах промелькнуло замешательство, но, заметив близость сэра Ника, она сложила все части головоломки.

— Та, что помогла тебе… привела тебя ко мне? — Она не стала дожидаться утвердительного ответа Гарри, а повернулась к пустому пространству с излиянием благодарности. — Спасибо. Огромное. Слов недостаточно. Я никогда не смогу… ничто не сможет отплатить…

— Это же Гарри. Разве я могла поступить иначе? — произнёс за неё сэр Николас.

— И всё же, это значило для нас обоих целый мир. Вы дали нам… всё.

И крошечный огонёк чего-то снова зажёгся в сердце Гермионы — стремление, жажда, которые долгое время были подавлены тяжёлым чувством неудачи, потерей друзей и семьи и безнадёжностью её поисков возмездия в своём мире. «Роптать на судьбу…» — подумала она о словах Джинни. Часть её стыдилась того, как легко, казалось, она теряла из виду, кто она такая, а другая часть поражалась тому, что именно этот Гарри — снова и снова — продолжал играть ключевую роль в том, чтобы вновь обратить на это её внимание.

Впервые с тех пор, как она покинула оживлённый коттедж в Годриковой Впадине, где жили Гарри и Сьюзен Поттер, она почувствовала, что у неё есть цель и присутствие, даже здесь и вне фазы. Она помогла им, когда думала, что давно уже не может быть полезна ни Гарри, ни Ордену, ни Свету.

— Пожалуйста. — Она ответила просто и со всей искренностью, какую только могла вложить в свой голос. — Я бы сделала это снова, не раздумывая. — Наступила пауза, и она позволила себе в последний раз взглянуть на счастливую пару. «Даст Мерлин…» — подумала она. — А теперь мне действительно пора двигаться дальше.

Оба запротестовали, но Гермиона была непреклонна. У неё действительно не было больше желания невидимой расхаживать на собственном свадебном приёме с призраком в качестве переводчика. И она почувствовала это, тот спусковой крючок, словно переключатель внутри неё щёлкнул, когда она увидела плоды своих трудов в счастье Гарри и его невесты, — она тоже сможет. Она не забыла особо поблагодарить сэра Николаса за всю его помощь и, с последним невидимым взмахом руки, больше для себя, чем для кого-либо ещё, прошла сквозь тяжёлую каменную стену и толстые гобелены, пока снова не оказалась на территории замка.

По причинам, которые она не могла объяснить даже самой себе, она вернулась в Годрикову Впадину, бредя по улочке, пока не дошла до каменного моста, перекинутого через каменистый, журчащий ручей и ведущего из деревни. Она постаралась не стоять на самом мосту, а села, скрестив ноги, на берегу и стала ждать. Она всегда могла бы самой запустить сдвиг, наверное, но беспокоилась о том, насколько ближе это может перенести её к родной вселенной.

Она свернулась калачиком на боку в траве, ещё влажной от недавнего дождя. Однако влага не впитывалась в её одежду, и кожа не реагировала на холод, усилившийся, когда солнце скрылось за горизонтом. Зная, что никто её не увидит, она достала свою палочку и книгу Полумны и начала изучать, её гибкий ум пытался заполнить оставшиеся пробелы в теории мультивселенной. Она снова задалась вопросом, как ей скорректировать свою Константу, чтобы защититься от отрыва от любой вселенной, которую она выберет своей.

И тут она это почувствовала. Едва уловимый намёк на движение, почти незаметное мерцание на периферии зрения. Сдвиг был неминуем. Она спрятала книгу и палочку в надёжное место и глубоко вдохнула, готовясь к предстоящему движению.

Крик ужаса внезапно вырвался из её горла, когда земля ушла из-под ног. Воздух со свистом пронёсся мимо ушей, когда она падала, а затем дыхание перехватило, когда она погрузилась в ледяную воду. Её ноги коснулись дна, и она оттолкнулась обратно к поверхности, но её движение вверх было резко остановлено, когда край портфеля, пристёгнутого под одеждой, зацепился за клубок подводных ветвей. Она запротестовала, и струя пузырьков устремилась вверх по быстрому течению. Палочка всё ещё была в кармане, но её Чары Головного пузыря оказались несовершенными и пропускали воду, что, однако, дало ей несколько драгоценных секунд, пока она пыталась освободить свои вещи.

Она сделала последний яростный рывок, и сумка оторвалась, один ремень полностью отделился, но теперь был крепко зажат в её руках. Она загребла ногами, чтобы вытолкнуть себя наверх, как раз в тот момент, когда её Чары Головного пузыря полностью отказали, и холодная вода снова хлынула ей в лицо. Она едва успела вынырнуть на поверхность и наполнить лёгкие драгоценным кислородом, и совсем не успела смахнуть речную воду с глаз, как что-то довольно тяжёлое приземлилось прямо на неё, толкнув обратно под воду. В месте соединения шеи и плеча возникла острая боль.

Она дико замахала руками, казалось, обременённая слишком большим количеством конечностей, и снова вынырнула, отплёвываясь и кашляя, едва успев схватить болтающийся сломанный ремень кожаного портфеля, который начал уплывать.

— Какого чёрта? — прохрипела она, выплёвывая воду и пытаясь что-то разглядеть, пока рядом с ней барахталась тёмная и явно человеческая фигура. Судя по звукам, этот человек был почти так же полуутоплен, как и она, и ей удалось схватить его за воротник и подтянуть ближе. Мышцы плеча запротестовали, и она сдержала стон. — Ты чуть не утопил меня. — Барахтаясь в воде, она потянулась за палочкой, в глубине души надеясь, что та всё ещё в кармане, и с облегчением хмыкнула, когда её онемевшие пальцы сомкнулись на ней.

— Я слышал твой крик. Я пытался тебя спасти. — Это был мужской голос, хотя и смазанный из-за попавшей в лёгкие воды и кашля.

— Не то чтобы я не ценила этого, но прыгать в реку вслепую — не самая мудрая затея.

Старинные фонари по обоим концам моста казались очень далёкими, и Гермиона поразилась, что в этой вселенной очаровательный ручеёк, бегущий по речным камням, был гораздо более крупным водоёмом, врезавшимся гораздо глубже в землю. Надеясь, что близость магической деревни означает, что ей не придётся применять Обливиэйт к человеку, который так бесцеремонно приземлился ей на голову, она зажгла кончик своей палочки, прошептав «Люмос».

— Извини, — говорил человек с несколько ехидным тоном в голосе, намекавшим, что он, на самом деле, не извиняется. — Это единственный способ, которым я могу прыгать в реки.

Она не смогла сдержать вздох, вырвавшийся из её приоткрытых губ, когда мокрый и дрожащий мужчина был освещён сине-белым светом её поднятой палочки. Его тёмные волосы прилипли ко лбу и капали в глаза, которые были серовато-белыми и затуманенными. Взгляд был направлен чуть в сторону, куда-то через её плечо, а не на неё. Его имя сорвалось с её губ сдавленным шёпотом, прежде чем она успела себя остановить.

— Гарри…

Безопасно ли здесь? Можно ли приземляться? Ведь с пустым сердцем далеко не уйдёшь.

— Jars of Clay, «Safe to Land»

В какой-то момент сквозь их тяжкое дыхание и плеск воды от барахтающихся тел он услышал её потрясённый вздох узнавания. Его поведение неуловимо изменилось; не успела она и слова вымолвить, как он выхватил палочку и направил в её сторону. Направление было немного неточным, но, пока она приходила в себя, он уже скорректировал прицел, идеально нацелившись на неё. С его губ сорвалось глухое проклятие, и он не мог унять дрожь в руке, сжимавшей палочку.

— Экспеллиармус! — Заклинание прозвучало не совсем в унисон; он опередил её на удар сердца, и её палочка взмыла в воздух. Юноша умудрился поймать её с ловкостью, напомнившей о летних днях верхом на метле и отблесках ускользающего золота.

— Гарри, стой! Это я. Это я. Отдай мне палочку. — Её лепет был бессмысленным; она знала это, но не могла остановить поток слов.

Это я? Если я здесь, в этой реальности, то он, скорее всего, понятия не имеет, кто я. Как долго меня не было? Была ли я здесь вообще?

— Я тебя не знаю. — Резкость в его голосе немного смягчалась стуком зубов.

— Я никогда не причиню тебе вреда. Если ты вернёшь мне палочку, я смогу вытащить нас из воды.

— Я и сам могу вытащить нас из воды. — Его слова были короткими, рефлекторными, защитными.

— И высадить нас где? — Она старалась говорить мягко, но всё же видела, как в слабом свете полумесяца сжались его губы. Без дальнейших комментариев юноша ткнул ей палочку обратно, немного промахнувшись, но то, как он ориентировался с помощью остальных чувств, было просто поразительно. Подражая его молчанию, она изменила заклинание «Левикорпус», чтобы перенести их на берег, а он уже наложил на них обоих Высушивающие чары, прежде чем она успела ощутить пронизывающий ветер. — Спасибо, что спас меня, — сказала она, когда молчание стало совсем неловким. Он презрительно фыркнул.

— Я тебя не спасал.

— Но ведь спас.

— Кто ты? — В его голосе вновь послышалось раздражение, и она осознала, как, должно быть, тяжело сомневаться в подлинности всего, что тебя окружает.

— Меня зовут Гермиона Грейнджер. — Она уже решила, что он её не знает, никогда не знал. Остальные его чувства были слишком обострены; если бы он был с ней знаком, то узнал бы её голос, а он явно не узнавал.

— Вы из прессы? — В его голосе было столько настороженности, что ей захотелось рассмеяться.

— Нет. Но я знаю тебя, Гарри Поттер.

— Не так уж это и особенно. Все думают, что знают меня. Спасибо, что вытащила из воды. — Его торс дёрнулся, поворачиваясь обратно к городу, пока ноги осторожно нащупывали опору для следующего шага. Он направил палочку на землю, сотворяя незнакомое ей заклинание, которое, как она предположила, действовало подобно магловской трости.

— Стой! — Слово сорвалось с её губ прежде, чем она успела подумать, потому что, когда он обернулся, она поняла, что ей нечего ему сказать. — Мне… мне негде остановиться в городе. Ты… ты не знаешь какого-нибудь места? — Она готова была вырвать себе язык, съёжившись от отчаянной небрежности в собственном голосе. Его глаза, может, и были затуманенными и ничего не выражающими, но губы скривились в сардонической, всезнающей усмешке, которая её раздражала.

— В городе есть книжная лавка. Ведьма, которая ею заправляет, сдаёт комнаты на двух верхних этажах. — Он поделился этой информацией с явной неохотой.

— Ты там живёшь? — Чёрт, чёрт, чёрт, — корила себя Гермиона. Она видела напряжение, проступившее в каждой жилке его тела. Слишком настойчиво, слишком заискивающе. Он не знает тебя, Грейнджер!

— Нет.

Большинство людей добавили бы хоть толику объяснений: «но она моя хорошая подруга»; «я живу на окраине»; «мой школьный приятель там однажды останавливался». Но, очевидно, Гарри Поттер никогда не был «как все»… ни в одной из вселенных. Молчание затянулось, долгое и чрезвычайно неловкое. Гермиона почувствовала, как кровь прилила к щекам, несмотря на то, что он не мог этого видеть.

— Просто идите к центру города. Лавка прямо напротив паба и рядом с аптекой. Не пропустите. — Эти слова он бросил через плечо с попыткой изобразить непринуждённую дружелюбность, которая её ничуть не обманула.

— И это всё? Ты просто оставишь меня здесь? — Она снова поморщилась, когда он медленно развернулся к ней на пятке. Её рот, очевидно, решил полностью исключить мозг из процесса принятия решений.

— Вы ведь в полном рассудке, не так ли? Не понимаю, почему вам может понадобиться помощь, чтобы вернуться в деревню. — В его голосе звучало высокомерное раздражение.

Он говорит почти как Малфой, — с долей отвращения подумала она. И всё же что-то было там, в глубине его затуманенных глаз, скрывавшееся за раздражённой маской — что-то, что она узнала, что взывало к ней как к чему-то фундаментально гарриному. Почему-то она знала, что, несмотря на всё, что он хотел показать миру, он всё ещё был Гарри. Именно этот слабый проблеск чего-то родного удержал её от того, чтобы использовать кристалл прямо сейчас, умыть руки от этой чужой вселенной и этого печального, злого человека.

Гермиона выпрямилась, собрала всё своё достоинство и тихо сказала: — Я бы хотела вернуться в город с тобой, Гарри.

Он колебался, и она увидела лёгкое расслабление в его позе, трещинку в алмазно-твёрдом щите Протего, которым он себя окружил. Он издал вздох человека, на которого свалилось тяжкое бремя.

— Ладно. — Он сдался с явным недовольством. Она встала рядом с ним, у его локтя, надеясь поймать, если он споткнётся, но старалась не вторгаться в его личное пространство. Шум реки затих позади, пока они медленно брели вперёд, а палочка Гарри постоянно сканировала землю перед ним. — Так ты говоришь, что знаешь меня. Как так вышло, что я тебя не знаю? — Его тон был обманчиво небрежным; он пытался поймать её на лжи.

— Это очень долгая история. — Она попыталась рассмеяться, но смех вышел горьким и сдавленным. Она скорее почувствовала, чем увидела, любопытный взгляд, который он бросил в её сторону.

— У меня есть время. — Его тон звучал так же едко, как и её. Гермиона ощутила укол сочувствия к нему. Волшебный мир не славился пониманием к своим героям или принятием их человечности. Она задалась вопросом, что этот мир сделал с героем-инвалидом.

— Твоё имя — Гарри Джеймс Поттер, — ответила она, сохраняя голос холодным и ровным. — Ты поступил в Хогвартс в 1991 году. Был в Гриффиндоре и стал самым молодым Ловцом за последние сто лет. Ты любишь паточный пирог… твой любимый цвет — зелёный… — Она начала замедляться, пытаясь вспомнить вещи, которые с наибольшей вероятностью остались бы неизменными, предпочтения, которые могли сохраниться независимо от изменившихся обстоятельств этой вселенной. Но он её прервал.

— Всё это ты могла прочесть в любой статье до или после Войны. Могла увидеть в любом новостном репортаже, которые лепят повсюду каждый раз, когда очередная попытка вернуть мне зрение проваливается. Они поразительно неоригинальны. И ничто из этого не объясняет, почему я тебя всё-таки не знаю.

— Меня зовут Гермиона Грейнджер. И в другой… в другой вселенной мы с Роном Уизли были твоими лучшими друзьями.

В его походке произошла едва заметная заминка, сопровождавшаяся сардонической усмешкой.

— Полагаю, не стоит удивляться, что моя преследовательница — психопатка. Я был лучшим на курсе по Защите, — предупреждающе добавил он. — И до сих пор могу за себя постоять, если дойдёт до дела.

— Я не сумасшедшая. Существуют множественные вселенные и множественные версии нас самих. У Невыразимцев в Отделе Тайн есть целая комната, где они их отслеживают. Я из другой вселенной, где мы были… друзьями. — Она резко кашлянула, чтобы прочистить горло. — Я… путешествую уже некоторое время и встретила несколько разных версий тебя. — Он рефлекторно скосил на неё глаза, но, казалось, принял её историю с относительным спокойствием. Комнату Мультивселенной, полагала она, было довольно легко проверить.

— Так ты Невыразимец? Проводишь исследование Мальчика-Который-Выжил? — Он, казалось, был полон решимости думать о ней худшее.

— Нет! — Она хотела топнуть ногой от досады. — Я была твоим другом — я твой друг. Гарри в моей вселенной погиб, убивая Волдеморта. А потом мир покатился к чертям… так что… я ушла.

— И ты сбежала… полагаю, ты не из Гриффиндора? — В его голосе прозвучала странная, дикая нотка. — С чего бы тебе бежать с поля боя?

— Я была в Гриффиндоре. И я ушла, потому что мне больше не за что было сражаться.

Гарри фыркнул и покачал головой. — Жаль, я не знал, что был такой вариант, — пробормотал он, скорее себе под нос.

— Ты… ты сказал, что была Война. Ты был Мальчиком-Который-Выжил. Хотя бы это совпадает. Ты победил его?

— Победил. — В его голосе не было ни гордости, ни удовлетворения, лишь сухое подтверждение факта.

— А… Рон?

— Он мой лучший друг с самого первого дня в Хогвартс-экспрессе. И до сих пор им остаётся. — Его взгляд на мгновение стал тёплым и отстранённым.

— Значит, в конце… остались только вы вдвоём?

Выражение ностальгии на его лице резко сменилось каменной замкнутостью.

— Мы были теми, кто остался. — Его слова были загадочны, и Гермиона знала, что за ними скрывается другой смысл, который она упускала. То немногое товарищество, которое им удалось наскрести, казалось, испарилось. Впереди стали появляться огни Годриковой Впадины; она видела тусклые очертания первых домов.

С ними был кто-то ещё, — подумала она, — кто-то, кого больше нет.

— Так что же изменилось для тебя? Почему ты здесь не училась в Хогвартсе? — Его голос был повелительным, и у неё сложилось впечатление, что он спрашивал, не особо заботясь об ответе.

— Я не знаю. Может, я никогда не рождалась, или умерла в детстве, или была маглом. Если моя альтернативная версия и существовала, то сейчас её здесь нет. Будь она здесь, ты бы вообще не знал о моём присутствии. Ты не смог бы меня видеть, слышать или касаться…

— Два из трёх не так уж и плохо, верно? — прервал он её с очередным безрадостным смешком, и она запоздало поняла, что сказала.

— Что случилось… — мягко спросила она. — С твоим зрением, я имею в виду. — Она поспешно добавила: — Если ты не против, что я спрашиваю.

Он вздохнул, давая понять, что очень даже против, и сунул свободную руку в карман.

— Волдеморт был мёртв. — Он произнёс это с видом скучающего рассказчика, много раз повторявшего одну и ту же историю. — Один за другим Пожиратели Смерти начали падать, обездвиженные своими Тёмными Метками. Падая, Долохов задел меня по лицу проклятием — что-то фиолетовое, они даже не уверены, что именно. Миссис Уизли говорит, я чуть не умер там, на лужайке…

Чуть не умер там, на лужайке.

Гермиона снова увидела это: тела, разбросанные по полю битвы, почувствовала нарастающую волну эйфории, когда поняла, что Гарри победил, а затем ужас, увидев Волдеморта и Гарри, лежащих ничком, дышащих в унисон, и почему-то зная, не зная, что произойдёт дальше.

— Ты идёшь? — В его голосе прозвучало нетерпение; она остановилась, и он заметил это лишь через шаг или два.

— Прости, — шумно шмыгнула она носом. — Битва… это до сих пор… иногда тяжело об этом думать. Продолжай.

— Ну, они меня спасли, но глаза спасти не смогли. И, к моему счастью, проклятие оказалось стойким. Оно влияет на любое восстанавливающее зелье или зачарованный имплантат, которые они пробуют. — Он занялся настройкой заклинания на своей палочке, когда они вошли в деревню и земля под ногами сменилась брусчаткой. Ночь полностью опустилась, но улицы были залиты медовым светом фонарей, и люди сновали туда-сюда, заканчивая последние дела. Гермиона поймала один или два украдкой брошенных на них взгляда — на неё или на Гарри, она не была уверена, — но большинство, казалось, воспринимало его присутствие как должное.

Они дошли до одного из главных перекрёстков в центре города, и Гермиона как раз заметила книжную лавку, о которой говорил Гарри — над ней виднелись ряды освещённых окон, — когда услышала знакомый возглас, от которого её сердце подпрыгнуло.

— Эй, Поттер! У некоторых из нас есть своя жизнь, знаешь ли, и мы не можем тратить её, ожидая твою жалкую зад… — Голос резко оборвался, и Гермиона догадалась, что только что попала в его поле зрения.

— Привет, — сказал Рон достаточно радушно, хотя в его тоне отчётливо слышалось любопытное удивление. — Гарри? Познакомишь меня со своей подругой?

— Она мне не друг, — ответил Гарри. Мгновенный и лаконичный ответ больно уколол Гермиону, словно заноза в пальце, даже при всей иррациональности этого чувства.

Он тебя не знает!

— Девушка упала в реку. Мы помогли друг другу. Почему бы тебе не выпить с ней? Я вымотался. Спокойной ночи. — Поток слов вырвался из него отрывисто и быстро. Рон всё ещё стоял с открытым ртом, когда Гарри развернулся на месте и с громким хлопком, похожим на винтовочный выстрел, трансгрессировал.

— Я… я… я Гер… Гермиона Грейнджер, — пролепетала она, едва вспомнив протянуть руку.

— Привет, Гермиона Грейнджер. Рон Уизли, — ответил Рон с озорной ухмылкой, пожимая ей руку. Он бросил взгляд через плечо, предположительно в ту сторону, где жил Гарри. В его глазах читалось недоумевающее веселье. — Кажется, ты ему очень понравилась. — Искренний смех, внезапно вырвавшийся из её губ, удивил её саму.

— Ты шутишь! А как он тогда обращается с людьми, которые ему не нравятся?

— Я вовсе не шучу. Он почти никогда не трансгрессирует. Говорит, ему не нравится это вращение и приземление куда-то… э-э, ну… вслепую. И, по-моему, он только что наговорил больше, чем обычно говорит за неделю.

— Мы разговаривали всю дорогу от реки. Он… он упомянул Финальную Битву… и… и тебя… и что случилось с его глазами… — Она замолчала, когда Рон тихонько присвистнул, качая головой с впечатлённым видом.

— Это невероятно! Мы все так старались и… — Его слова и улыбка всё ещё были дружелюбными, но в голубых глазах появилась какая-то подозрительная надежда. — Нам стоит поговорить об этом за выпивкой.

— И ты сможешь попытаться выяснить, та ли я, за кого себя выдаю, и как я пытаюсь воспользоваться Гарри, верно? — Она поразила его своей проницательностью, и это снова заставило её рассмеяться. — Я рада, что у него есть ты. Каким бы трудным и угрюмым он ни становился, он всегда может на тебя рассчитывать, не так ли?

— Он… он знает тебя откуда-то? — Рон теперь щурился на неё, совершенно сбитый с толку. Она взяла его под руку и потянула к пабу через дорогу.

— Пойдём, — улыбнулась она, и её голос наполнился весельем, которого она не чувствовала очень давно. — Для этого тебе лучше присесть.

* * *

— Так… ты хочешь сказать, что существуют бесконечные версии… нас… в бесконечных вселенных, и Мерлин знает, чем они там занимаются, а Невыразимцы в курсе. — Рон выглядел ошеломлённым, жестикулируя одной рукой, пока другая обвивала ручку его кружки. Несколько пустых кружек стояли на столе между ними. — Чёрт побери.

— Да. Я и понятия не имела, пока меня не нашёл Гарри из другой вселенной. Он искал Гермиону из своей вселенной — её отправили куда-то и бросили в рамках какого-то плана мести Беллатрисы Лестрейндж…

— Ты имеешь в виду Малфой?

— Что?

— Беллатриса Малфой. Гниёт в Азкабане, если не ошибаюсь.

— Там, откуда я, Люциус Малфой был женат на её сестре, Нарциссе. Беллатриса была замужем за Родольфусом Лестрейнджем. — Она задумчиво посмотрела на него поверх края своей кружки, вспоминая Драко Малфоя во главе авроров, пришедших арестовать — или казнить — её, и её хижину, впоследствии охваченную пламенем. Гермиона не могла не почувствовать удовлетворения от того, что здесь, по крайней мере, младшего Малфоя никогда не существовало. — У них есть дети нашего возраста?

— У кого? У Малфоя и Беллатрисы? — Он продолжил, когда она кивнула в подтверждение. — Да… Вега. — Он произнёс имя так, будто она должна была её знать.

— В моей вселенной у Люциуса и Нарциссы Малфой был сын нашего возраста по имени Драко, — терпеливо сообщила ему Гермиона, пытаясь понять, чего она не улавливает.

— Ты сказала, что Гарри рассказал тебе… о Финальной Битве. Он… он совсем не упоминал Вегу? — Рон тяжело вздохнул, когда Гермиона покачала головой, выругался себе под нос и сделал большой глоток эля.

— Он сказал мне, что убил Волдеморта… и что Долохов ударил его проклятием, когда Пожиратели Смерти падали, и это чуть не убило его. Это… это очень похоже на то, что произошло в моей вселенной. Гарри убил его… но у Волдеморта было… какое-то заклинание… связь… между жизненной силой Гарри и его собственной. Я до сих пор не знаю, что это было, но когда Волдеморт умер, Гарри ушёл вместе с ним. — Она сделала два-три судорожных вдоха, явно пытаясь сдержать слёзы.

Рон сочувственно наблюдал за ней. После минутного молчания, которое, вероятно, показалось дольше, чем было на самом деле, и в течение которого он, по-видимому, принял решение, он снова заговорил.

— На первом курсе у нас был чокнутый профессор Защиты — у него, представь себе, Волдеморт рос из затылка, — начал Рон.

— Квиррелл?

— Петтигрю. — Рон снова искоса взглянул на неё. — В общем, Вега весь первый месяц в школе была очень расстроена — она была такой застенчивой, милой девочкой… попала в Пуффендуй, и, видимо, её родители отнеслись к этому не очень хорошо.

— Малфой в Пуффендуе? — Брови Гермионы взлетели к линии роста волос, и Рон фыркнул.

— Так отреагировали все. Вега большую часть времени проводила в одиночестве. Пуффендуйцы её боялись, Слизерин над ней смеялся, а два других факультета её сторонились просто из-за её родителей. — Он покачал головой, кажется, вспоминая собственные поступки, и воспользовался паузой, чтобы сделать ещё глоток. — В ночь на Хэллоуин Петтигрю решил использовать пир как отвлекающий манёвр, чтобы пойти и попытаться украсть Философский камень, который Дамблдор спрятал в замке. Он умел превращаться в крысу; он был…

— …анимагом, да, я знаю.

— В общем, у Хагрида трёхголовый пёс охранял люк, и, увидев крысу, ну, думаю, он пришёл в ярость. Вега пряталась где-то рядом, плакала, и… ну, Петтигрю сбежал через дыру, когда Пушок взбесился, но пёс разнёс дверь в щепки — она практически взорвалась в коридоре. Вегу придавило. Гарри почему-то не нашёл её за ужином, потащил меня туда, и… ну, нам удалось снять с Веги дверь и убраться…

— Дай угадаю: Вингардиум Левиоза. — Она улыбнулась, увидев, как Рон вздрогнул от удивления, но её глаза блестели от непролитых слёз. — Вы с Гарри спасли меня от тролля в женском туалете в тот Хэллоуин. Тем самым заклинанием. С того дня мы стали лучшими друзьями.

— То же самое случилось у нас с Вегой. У нас были свои ссоры, конечно. Гарри всё держал в себе, а я слишком много болтал. А Вега… изменить своё решение после того, как она что-то надумала… ну, легче было бы приманить скалу Гибралтара. Ей было тяжело. Думаю, Гарри всегда понимал её лучше, чем я. Вся её семья была на стороне Тёмных, всегда была. Как только они оправились от шока, что она пуффендуйка, они начали придумывать, как использовать это в своих интересах. А когда узнали, что она близко дружит с нами — ну, это было просто масло масляное. На неё дома оказывали невероятное давление. Гарри был уверен, что над ней издеваются.

— Он бы смог распознать такие признаки, не так ли? — Это было тихое размышление вслух, но Рон уловил его и кивнул.

— На шестом курсе всё достигло предела. Напряжение было невероятным. Дамблдор отправлял Гарри на какие-то задания, о которых тот не говорил. Никто в Ордене не доверял Веге, и она это знала. Она начала бормотать себе под нос, что если люди собираются верить в определённые вещи о ней, то она может и сделать их правдой.

Гермиона подалась вперёд в предвкушении, думая о бледном лице МакГонагалл, постаревшем на десятилетия, когда та расхаживала по общей гостиной, ожидая, когда её ученики спустятся к завтраку. Гарри и Рон вышли из своей спальни всего через несколько минут и сразу же встали по обе стороны от неё, поняв по испуганным глазам декана, что что-то очень не так. Она схватила Гарри под локоть, когда его колени подогнулись от новости о смерти Дамблдора, отравленного бутылкой медовухи — рождественским подарком, подумать только. Позже выяснилось, что весь заговор был устроен отпрыском Малфоев.

— Что она сделала? — прошептала она почти бездыханно. Рон выдохнул безрадостный полусмешок и допил свой эль, шумно поставив кружку на побитый стол.

— Она влюбилась в Гарри, вот что. А он влюбился в неё. — Он снова почти рассмеялся, и его глаза были отстранёнными и полными сожалеющей ностальгии. — Конечно, вся школа годами шепталась о нас троих, гадая, с кем она в итоге останется. Я никогда не смотрел на неё так… и думал, что Гарри тоже. Оглядываясь назад, я удивляюсь, как я этого не видел. — Он подыскивал слова, и наконец спросил: — Твой Гарри играл в квиддич?

— Да, он был одним из лучших Ловцов, которых когда-либо видел Хогвартс. Он говорил, что будет играть профессионально, когда всё закончится…

— Здесь то же самое. Мы все играли. Я был Вратарём Гриффиндора, а Вега — Загонщиком Пуффендуя. Потрясла нас с Гарри до глубины души, когда сказала! И она была хороша. Правда, никогда не могла заставить себя нацелить бладжер на Гарри, когда мы играли против них. Однажды ей даже засчитали фол за то, что она врезала своему же товарищу по команде, когда тот это сделал. Мадам Хуч не знала, как наказать за такой фол, хотя и объявила его! В последней игре сезона, на шестом курсе, играли Гриффиндор и Пуффендуй. Кубок уже был наш, Пуффендуй ничего не мог с этим поделать, но… В общем, Пикс ударил по бладжеру, а другой пуффендуйский Загонщик его отбил. Мяч срикошетил прямо в сторону Гарри, а тот и не подозревал об этом. Вега пронеслась туда — быстрее Снитча, как говорил Симус, — попыталась отбить его битой снизу, но не рассчитала или что-то в этом роде. Бладжер ударил её по верхней части ноги так сильно, что и метлу пополам сломало, и она начала падать… — Рон, казалось, смотрел на эту сцену в своей памяти, как на фильм. — Всё произошло так быстро. Учителя выпустили пару заклинаний, но промахнулись. Я отбил квоффл и понял, что что-то не так, только когда никто не закричал, а потом Гарри… Гарри ушёл в пике почти отвесно вниз, потерял очки; прутья его метлы дымились. Когда он поймал её, он был так низко, что попытался оттолкнуться от земли, чтобы изменить направление, и, чёрт возьми, сломал себе ногу. К тому времени, как мы все спустились на землю, они как бы обнимали друг друга — было видно, что им обоим больно, — и Гарри как-то накричал на неё, словно не мог решить, задушить её или нет: «Какая же ты дура!». А Вега улыбнулась и сказала: «Ага…». И он просто схватил её за лицо и… ну, я, право, не уверен, кто кого поцеловал первым. Перед всей школой. — Он криво усмехнулся. — Никто не скажет, что Гарри когда-либо делал что-то наполовину. Нам просто повезло, что МакГонагалл была слишком занята, пытаясь не расплакаться, чтобы снять очки!

Гермиона некоторое время сидела в задумчивости, рассеянно вращая пальцами свою кружку, пытаясь представить историю так, как её рассказал Рон.

— Она погибла в Битве… спасая его, не так ли? — Её голос был хриплым от непролитых слёз. Рон кивнул и отвёл взгляд, неровно прокашлявшись. Гермиона напомнила себе, что в некотором смысле он потерял в тот день обоих своих лучших друзей.

— Они были помолвлены. Гарри сделал предложение на Рождество. Он никогда не мог по-настоящему избавиться от бремени мира, но бывали моменты, когда он выглядел совершенно одурманенно счастливым. И я был так рад за него, Гермиона. — Он удивил её, назвав по имени. — Я думал, мы всё-таки сможем выкарабкаться. — Он попытался сделать глоток, но слишком поздно понял, что его кружка пуста. — Битва была почти окончена. Пожиратели Смерти это знали. Мы это знали. Палочка Гарри сошлась с палочкой Волдеморта. Когда все его крестражи были уничтожены, Гарри был явно сильнее. Почти в тот же момент, как он покончил с ним, Люциус Малфой подкрался к нему сзади, намереваясь ударить Авадой в спину. Я в это время сражался с Макнейром и не видел всего, но мне рассказывали. Вега была ранена в дуэли и обезоружена, но она бросилась под проклятие. Её убил собственный отец. Всё произошло так быстро. — Он невольно повторил фразу из своей предыдущей истории. — Затем пал Волдеморт, а потом Долохов достал Гарри, и мы чуть не потеряли и его. Когда мы узнали… когда мы узнали, что он не умрёт, мне пришлось сказать ему, что… что с ней случилось. — Он сцепил руки перед подбородком и невидящим взглядом уставился на стол. — Худший опыт в моей жизни, без сомнения.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — вздохнула Гермиона, думая о Гарри, рухнувшем, словно марионетка с перерезанными нитями. Она слегка наклонилась вперёд, чтобы положить свою руку на его. Наступила минута товарищеского молчания. — Очень рада снова тебя видеть, Рон.

— Так… э-э, что случилось со мной? В твоей вселенной, я имею в виду.

— Мы ворвались в Министерство. Джинни арестовали, и мы её вытащили. Была погоня на мётлах, и Джинни упала. Ты полетел за ней… Я больше никогда вас не видела. Малфой захватил всё. Другой Гарри убедил меня уйти… посмотреть, смогу ли я найти себе дом.

— Тебе, должно быть, было тяжело, — сказал он, удивив её своей проницательностью, — остаться совсем одной.

— Всё было напрасно. Волдеморт был повержен, но победила не та сторона. И я потеряла всё, что имело значение.

— Ты останешься здесь?

— Я… я не знаю. Здесь всё так по-другому… то есть, каждая вселенная была другой по-своему, но… я просто… я просто не знаю, смогу ли я.

— В каком смысле?

Гермиона заёрзала на месте, сцепляя и расцепляя пальцы, прежде чем наконец решила быть с ним честной.

— Он здесь такой… другой. Такой ожесточённый. И… и… — она выглядела почти отчаявшейся, пытаясь заставить Рона понять, — …я — не она.

— А-а, — с полным пониманием протянул Рон. — А-а. Понятно. Ты была в него влюблена. — Гермиона прижала кулак к губам и кивнула, её взгляд устремился куда-то вдаль. — Так… ты ищешь не просто место, где тебе будет дом… но и кого-то, кому ты будешь принадлежать — Гарри, которому ты будешь принадлежать. — Она снова кивнула, её лицо пылало.

Как жалко я звучу, — подумала она в приступе ненависти к себе.

— А как ты… как ты это делаешь, вообще? Переходишь в другие вселенные, я имею в виду.

— У меня есть ожерелье. Его можно настроить на определённую вселенную, если знаешь руну. Или можно оставить без настройки, и тогда будешь просто дрейфовать по вселенным, как… как лист на ветру, наверное. — Она зацепила большим пальцем золотую цепочку на шее и вытащила ожерелье из-под рубашки. Кулон качнулся на цепочке и поймал свет лампы, отбросив призму на противоположную стену.

Рон побледнел как полотно, выглядя так, словно столкнулся лицом к лицу не с одинокой женщиной со странным ожерельем и ещё более странной историей, а с убийцей. Гермиона отпустила цепочку, так что кристалл лёг на её грудину, и наклонилась вперёд с обеспокоенной мольбой.

— Рон, ты в порядке?

— Святой Мерлин! — воскликнул он. — Ты… т-ты… ты… Мы не думали, что это правда. Она большую часть времени та ещё сумасбродка.

— О чём ты говоришь?!

— Та, что пришла из чужого мира, затопленная, в ожерелье из звёздного света. Опустошённая она, львица, и её пора — опустошение, ведомая барду, но неведомая миру. Узурпатор она, призванная и призывающая, но отринутая прочь. Избранному не дано вернуть её к жизни.

Гермиона и Рон в удивлении подняли головы, потому что ни один из них не произнёс этих строк. Воздух вокруг барного стула напротив их столика исказился, и появился Гарри, сжимая в кулаке свёрток серебристой ткани.

— Подслушиваешь, Гарри? — упрекнул его Рон с игривой гримасой. Он подвинулся, чтобы Гарри мог сесть рядом, направляя его лишь лёгким прикосновением к локтю. — Это немного ниже твоего достоинства, не находишь?

— Но подслушивающий всегда слышит такие интересные вещи. — Гарри пронзил Гермиону взглядом, который был почти достаточно острым, чтобы заставить её забыть, что он не видит. Она почувствовала мимолётный укол вины за то, что они обсуждали его потерю в таких подробностях, что она назвала его «другим» и «ожесточённым». Как будто я сама — луч света.

— Что ты только что говорил? Ты что-то цитировал? Это… это было Пророчество?

— Да, — сказал Гарри, опередив Рона, который только что открыл рот, чтобы ответить, и теперь смотрел на Гарри с нескрываемым удивлением. — Профессор Трелони сделала его на нашем четвёртом курсе. Там есть и продолжение, много другой туманной тарабарщины — у меня где-то записано…

— Он не говорит, что это та часть, которую мы оба выучили, потому что… потому что… — Рон смотрел на Гарри со смесью сострадания и вины.

— Вы думали, оно о Веге, — тихо предположила Гермиона. Лицо Гарри исказилось в почти дикой маске боли.

— Мы… мы задавались вопросом… — вставил Рон. — Из-за её родителей и факультета, из-за того, что она, казалось, никуда не вписывалась. Но были части, которые мы не могли объяснить, части, которые не сходились и которые мы до сих пор не понимаем. А после того, как она… после того, как её… не стало, мы задались вопросом, может быть, Трелони всё-таки имела в виду её.

Гермиона протянула руку и снова положила её на руку Рона; затем она сделала то же самое с Гарри, который напрягся, рефлекторно дёрнув рукой. Она подумала, что он собирается вырвать руку, но через мгновение та замерла, хотя казалось, что он держит её под её прикосновением исключительно силой воли.

— Я знаю, что вы никогда раньше не решали проблемы со мной. Но я решила множество проблем с вами двумя. Мы сможем в этом разобраться, я уверена.

— Но там сказано, — Гарри говорил с какой-то сдавленной напряжённостью, выдавливая слова сквозь почти сжатые зубы. — Там сказано: «Избранному не дано вернуть её к жизни». Если это о тебе… это не… ты могла бы…

— Вы двое со мной. Это то, что, я думала, больше никогда не случится. Я не боюсь. — Её вздёрнутый подбородок и уверенный тон подчёркивались невольным вздохом, который завершил её фразу. Гарри перевернул свою ладонь, крепко сжав её пальцы, и она почувствовала его прикосновение по всей руке. Судя по выражению его лица, этот импульсивный поступок удивил всех за столом, даже его самого. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но эмоции перехватили горло. Её улыбка была одновременно трепетной и радостной.

Впервые за пять лет Рон почувствовал, как в нём зажглась искра надежды.

Одну душу излить, одной любовью всё объять.

Нет стен для защиты, нет войн, чтоб встать в их строй.

Отдай мне своё сердце, моё уже твоё.

— Jars of Clay, «Heart»

Гермиона бесшумно двигалась по своей просторной комнате, складывая одежду и аккуратно убирая её в шкаф, в котором не было ничего, кроме пары саше ручной работы. Кезия Эшбертон, женщина, сдававшая комнаты над книжной лавкой, дала ей дополнительный комплект постельного белья, который девушка трансфигурировала в пижаму. Гермиона прокручивала в уме события минувшего вечера, размышляя, какими будут её дальнейшие действия.

Им с Роном удалось дружелюбно поболтать, пока они втроём шли к книжной лавке. Но с Гарри всё было несколько натянуто, словно тот внезапно осознал, насколько вышел из своей раковины, и тут же поспешно в неё спрятался. Рон не на шутку удивил девушку, сгребя её в медвежьи объятия после того, как они передали её в надёжные руки Кезии, но если его и смутили слёзы, пролившиеся на воротник рубашки, он не подал виду. Гермиона повернулась к Гарри и с ужасом осознала, что призналась в любви… ну, во всяком случае, одной из версий Гарри… и что он это слышал. Им удалось обменяться формальным, но в целом дружеским рукопожатием, а Гарри почти пообещал увидеться с ней на следующий день. Рон даже не потрудился скрыть свою ухмылку.

— Да, некоторым из нас приходится работать, чтобы платить по счетам, — съязвил Рон. — А некоторые называют себя министерскими «консультантами» и на самом деле ничего не делают.

— Я работаю над мемуарами. — Отвращение Гарри к этому занятию было очевидно по тому, как он произнёс последнее слово.

— Если уклонение от сов того биографа ты так называешь, — сострил Рон. Но его улыбка была искренней и тёплой, когда он, помахав на прощание, отошёл немного в сторону от площади, чтобы аппарировать.

Гермиона закрыла дверцу шкафа и подошла к кровати, чтобы откинуть покрывало. Казалось, Рону сходили с рук замечания, которые, будь они сказаны кем-то другим, заставили бы Гарри ещё глубже уйти в себя или вовсе сбежать. Она надеялась, что со временем и ей удастся выстроить с ним подобные отношения. Её сердце сжималось от того, каким сломленным и потерянным он казался, как его предназначение потребовало от него всего, и он всё отдал. А теперь ему приходилось в одиночку справляться с последствиями.

«Может, он напоминает мне саму себя», — уныло подумала Гермиона. Она достала из кожаной сумки зубную щётку и пасту и прошла в ванную, которая показалась бы невероятно огромной, не будь она в волшебном заведении. Завершив вечерние процедуры, она забралась в постель, глубоко вдыхая свежий аромат чистого белья. Рефлекторно потянулась к сумке, чтобы обвить ремешок вокруг руки, но замерла. Вместо этого Гермиона взялась за цепочку с кристаллом на шее; она знала, что он деактивирован, но знала и то, что если его когда-нибудь снимут или она его потеряет, то утратит всякую связь с этой вселенной и будет изгнана. После недолгой внутренней борьбы она всё же обмотала ремешок вокруг запястья. «На всякий случай», — сказала она себе.

Слова из пророчества Гарри встревожили её больше, чем она готова была признаться даже самой себе.

— «Призванная и призывающая, но отринутая прочь», — пробормотала она себе под нос. Что ещё это могло означать? Гермиона сжала воротник пижамы вокруг ожерелья. Это был её величайший страх: найти место, которое можно назвать домом, а затем быть отринутой, изгнанной из вселенной, полностью во власти ненадёжного неодушевлённого предмета.

Тот Гарри, которого она встретила первым, тот, что вдохновил её на поиски, как и Гарри, женатый на Сьюзен Боунс, — они показали ей, что есть выход, способ принять то, что даёт тебе жизнь, и превратить это в нечто удивительное, бороться за счастье, за любовь. Этот Гарри так не поступал, он, казалось, сомневался, что такое вообще возможно. Она назвала его другим, ожесточённым, но вдруг осознала, что отчаянно хочет стать для него той самой причиной, чем-то, за что стоит бороться, ради чего стоит жить.

И он был влюблён в Вегу Малфой… Малфой и Лестрейндж… как странно. Люциус Малфой разрушил обе наши жизни. Она почувствовала, что начинает засыпать, убаюканная теплом постели и чудесным запахом белья. Её глаза внезапно распахнулись от шальной мысли: А что случилось с Люциусом Малфоем из этой вселенной? Рон упоминал, что Беллатриса в Азкабане, но что насчёт Люциуса? Он погиб в Битве?

Если удастся деликатно поднять эту тему, она спросит Гарри утром, решила Гермиона, чувствуя, как веки отказываются оставаться открытыми. Всё ещё сжимая кулон, словно он был её спасательным кругом, она погрузилась в безмятежный сон.

* * *

Кезия Эшбертон была дородной, приятной женщиной, смутно напоминавшей Гермионе Молли Уизли, хотя она и не могла бы сказать почему. Физического сходства между ними было мало. Она проводила всё ещё зевающую Гермиону к большому обеденному столу, спрашивая, как ей понравилась комната, и не успела та и рта раскрыть, как перед ней уже стоял огромный английский завтрак.

— Я спала очень хорошо, спасибо, — ответила Гермиона, обхватив руками дымящуюся кружку чая и наслаждаясь её теплом.

— И какие у вас планы на этот прекрасный день?

— Ну, я… я думаю, мне стоит поискать работу. Вы не знаете, может, кто-то нанимает?

— Мьюриг из аптеки уже несколько месяцев говорит, что возьмёт ученика. Вы учились в Хогвартсе? Как у вас с зельями на Ж.А.Б.А.?

— Я… я вообще-то не училась в Хогвартсе, — пробормотала Гермиона, и смущённая улыбка тронула её губы, пока она пыталась придумать правдоподобную ложь. — Я посещала школу на континенте. Мои родители много путешествовали. Но… но мои оценки по зельям были на высшем уровне. — Взгляд Кезии стал несколько более сдержанным, а от последовавшей паузы ладони Гермионы вспотели.

— Что ж, если Рональд Уизли ручается за вас, то мне, полагаю, нечего сказать против.

Гермиона с благодарностью ухватилась за возможность сменить тему. — Значит… вы хорошо знаете Рона?

— Он приходит каждую пятницу за пастушьим пирогом. Утверждает, что у меня он получается лучше, чем у его мамы. Хотя я поклялась никогда ей об этом не рассказывать. — Женщина усмехнулась, и Гермиона не смогла сдержать ответной улыбки. — Так, вам, похоже, нужно ещё… Мистер Поттер! Доброе утро. — Кезия внезапно прервалась и выпрямилась, её манеры стали заметно официальнее.

Гермиона резко вскинула голову, её глаза расширились в тревоге, а руки сами собой запорхали вокруг того безумия, что она иногда называла своими волосами. Проницательная ухмылка Кезии заставила лицо девушки вспыхнуть, и она была благодарна, что Гарри не мог видеть, в каком глупом виде она себя выставила.

— Доброе утро, Гарри, — сумела она произнести почти естественным тоном. Кезия предложила завтрак, и Гарри согласился с вежливой отстранённостью, которая, казалось, была ему свойственна. Гермиона воспользовалась моментом, чтобы набить рот тостом с джемом в надежде, что сможет восстановить самообладание, пока от неё не потребуется говорить. Отношение Кезии к Гарри, подумала девушка, было интересным. Пожилая женщина не лебезила и не старалась удушающе угодить, но вела себя с тихим уважением, возможно, проистекающим из постоянной благодарности. Такое проявление признания его известности, размышляла Гермиона, вероятно, было куда менее раздражающим.

— Гермиона… — неуверенно произнёс Гарри, кивнув в её сторону и ведя рукой по спинкам стульев, чтобы найти место рядом с ней за большим столом. Кезия уже расторопно наполняла его тарелку и чашку, и Гермиона наблюдала, как руки Гарри грациозно скользят по предметам, отмечая их расположение относительно себя. — Как… как прошла ночь?

— Очень хорошо, спасибо. И спасибо, что направил меня сюда. Условия замечательные. — Она не смогла удержаться и мысленно закатила глаза. Называть его угрюмое упоминание о сдаваемых комнатах, сделанное лишь для того, чтобы она от него отстала, направлением было некоторым преувеличением. Но он явно старался; она вспомнила, как нехарактерно он вёл себя прошлой ночью. — Я не ожидала увидеть тебя так рано.

Гарри выбрал этот момент, чтобы попытаться скрыть покрасневшее лицо за поднятой чашкой чая, но отпил слишком быстро и был вынужден отпрянуть от стола в приступе кашля. У Гермионы промелькнула паническая мысль, что проклятие Долохова могло вызвать у него и другие хронические проблемы со здоровьем, и она с беспокойством наклонилась к нему.

— Гарри, ты в порядке? — Он перестал кашлять, но всё ещё пытался отдышаться. Она положила свою ладонь на его, и по её руке словно пробежал электрический разряд. Он резко вдохнул через нос, и на его лице появилось невероятно пронзительное выражение. Она почувствовала, как его рука дрогнула под её ладонью, словно он снова боролся с инстинктивным желанием её отдёрнуть. С видимым усилием, повторяя свои движения прошлого вечера, он перевернул ладонь и сжал её пальцы в своих; его большой палец нервно скользнул по её костяшкам, и она затаила дыхание.

— Я… я в порядке, спасибо.

Гермиона боялась пошевелиться или даже моргнуть, опасаясь, что этот прекрасный момент между ними лопнет, как мыльный пузырь. Они оба вздрогнули, когда Кезия шумно загремела посудой, что-то напевая себе под нос и пронзая Гермиону понимающим взглядом.

— Я… эм… я тебе кое-что принёс. Копию… копию полного текста пророчества. Я подумал… ты, может, захочешь взглянуть на него целиком. — Он выудил из кармана слегка помятый клочок пергамента, и Гермиона невольно расстроилась, когда ей пришлось убрать свою руку, чтобы развернуть его.

Трагедия и победа — две стороны одного зеркала. Зеркала отражают зеркала до бесконечности, освещаемые лунным светом. Лев в буре ищет свою вторую половину; вихрь унёс её прочь.

Фальшивый свет отнимает жизнь, рушит веру, сеет яд. Зеркала отражают зеркала до бесконечности. Зеркала отражают фальшивый свет, и равновесие утеряно.

Та, что пришла из чужого мира, затопленная, в ожерелье из звёздного света. Опустошённая она, львица, и её пора — опустошение, ведомая барду, но неведомая миру. Узурпатор она, призванная и призывающая, но отринутая прочь. Избранному не дано вернуть её к жизни.

От первой строки пророчества глаза Гермионы защипало от слёз. Трагедия и победа… её разум снова прокрутил неизгладимую плёнку той сцены — дуэль Гарри и Волдеморта, краткий взгляд недоверчивого триумфа на лице Гарри, взгляд, обещавший ей будущее… а затем его падение. Всё, что имело значение, было обретено и вновь потеряно в один и тот же миг — две стороны одного зеркала. Она шмыгнула носом и с удивлением почувствовала, что рука Гарри снова в её руке. Выражение его лица было точной копией её собственного; в нём не было сочувствия — он был слишком поглощён собственной болью для этого, — но он понимал. Она попыталась сказать что-нибудь нейтральное.

— Здесь… здесь много образов, связанных со светом, — хрипло произнесла она. — Лунный свет, звёздный свет, фальшивый свет… зеркала… э-э, ты не против, если я сделаю копию? — Гарри пренебрежительно пожал плечами, и она дублировала пергамент.

— Прогуляемся? — прервал её Гарри, его голос был резким, слишком грубым. Гермиона взглянула на остатки завтрака, который так и не доела. Аппетит пропал, как только Гарри достал пергамент.

— Конечно… Мне… мне только нужно… э-э… я сейчас вернусь. — Она так быстро встала, что стул с грохотом отлетел назад, и она поморщилась. — Я сейчас, — повторила она, вкладывая оригинал пророчества обратно в руку Гарри, и поспешила по коридору в свою комнату.

Когда она вернулась в столовую, одетая и приведшая себя в порядок, с волосами, туго заплетёнными в косу, и кожаной сумкой через плечо, за столом уже завтракали другие постояльцы, но Гарри исчез. Кезия, выходя из кухни с подставкой для тостов, поймала её взгляд, в котором смешались тревога и разочарование, и просто сказала:

— Он ждёт тебя внизу. — Гермиона попыталась скрыть облегчение, но, судя по пляшущим искоркам в глазах Кезии, оно всё же просочилось наружу.

На двери книжной лавки внизу всё ещё висела табличка «Закрыто», но замок был открыт. Гермиона почувствовала, как её сердце подпрыгнуло от облегчения, когда она увидела Гарри, сгорбившегося на крыльце магазина в ожидании. Он поднял голову, когда дверь открылась и колокольчики звякнули.

— Ты готова? — спросил он без предисловий.

— Я… да, — беспомощно закончила она. Ей отчаянно хотелось спросить, как он узнал, что это она, но не хотелось показаться бестактной.

— По звуку твоих шагов… и по… по твоему запаху, — выпалил он. — Пахнет… э-э… ванилью… — Он ужасно покраснел, и Гермиона не смогла сдержать слабую удивлённую улыбку.

— Это мыло, которым я пользуюсь, — она похлопала ладонью по сумке. — А как ты догадался, что я об этом думаю?

— Люди всегда об этом думают. — Слова Гарри были жёсткими, и к нему вернулась его обычная замкнутость. — Я ходячий аттракцион. — Он встал и легко сбежал по четырём каменным ступеням, оставив Гермиону стоять у двери с протянутой рукой, словно она собиралась помочь ему, хотя ещё даже не коснулась его. Девушка открыла рот, чтобы заговорить, но он прервал её, смерив взглядом настолько испепеляющим, что она задумалась, не был ли его недуг каким-то трюком, который он разыгрывал перед всем волшебным сообществом. — Я прекрасно могу справиться сам. Если мне понадобится твоя помощь, я попрошу.

Она была так ошеломлена, что позволила ему отойти на полквартала, прежде чем в ней взыграло праведное негодование. Он шёл быстрым шагом, и ей пришлось почти бежать, чтобы догнать его. Было ещё довольно рано, и влажный утренний туман не успел рассеяться. Улицы были почти пусты.

— Да что ты себе, чёрт возьми, позволяешь? У тебя нет причин кричать на меня за то, что я хочу тебе помочь. Как… как ты вообще узнал, что я хотела помочь?

— Застёжки на твоей сумке звякнули, когда ты шагнула вперёд. Я… я услышал их, и… к тому же, я могу сказать по твоему голосу…

— Что сказать по моему голосу?

— Что ты добрая. Но ты не знаешь, каково это! Когда люди лебезят перед тобой, потому что ты Мальчик-Который-Выжил, а потом жалеют, обращаются с тобой как с ребёнком, как с кем-то сломленным… как… — Он замолчал, чтобы восстановить самообладание; его рука с палочкой неподвижно висела у бока, хотя заклинание Обнаружения всё ещё светилось на её кончике.

— Гарри, я не жалею тебя. И все мы сломлены… так или иначе.

Они почти дошли до окраины города, когда Гарри остановился, и Гермиона с удивлением поняла, что узнаёт эту дорогу. Колеистая тропа, вдоль которой тянулись низкие каменные стены, вела к дому семьи Гарри — дому, который, казалось, был константой во многих вселенных.

— Не притворяйся, что знаешь, через что я прошёл! Я очнулся в агонии, словно мне в глаза плеснули кислотой. Мне сказали, что я сделал это, что я победил его… но что я больше никогда не буду видеть. И моей первой мыслью… моей первой мыслью было: «Интересно, Вега будет не против?». А потом… а потом вошёл Рон, и… и его голос… Часть меня тогда поняла, просто по тому, как он произнёс моё имя… — Он несколько раз моргнул, крепко сжимая веки, словно пытаясь сдержать слёзы. — Я ведь не видел, как это случилось. И всё равно мне это снится. Иногда я это останавливаю, иногда я становлюсь причиной. Но каждый раз… я просыпаюсь, а её всё равно нет.

— Часть меня умерла в тот день на поле боя, когда я увидела, как пал мой Гарри. Я это видела, и это впечаталось в мой разум. Я видела, как пал Рон, как пала Джинни. Подвергнутая заклятию «Империус» версия моей матери пыталась меня убить, — тихо сказала Гермиона с задумчивым выражением на лице. — Я знаю, каково это, Гарри. Я знаю, как это больно.

— Настолько, что ты пришла сюда — искать его, кого-то, кто его заменит… Но я не он! Я не твой Гарри. И никогда им не буду! Ты не можешь ожидать от меня этого… ты не можешь…

— Гарри, я и не ожидаю. — Она с некоторым удивлением поняла, что это правда. Девушка протянула руку, словно собираясь положить её ему на предплечье, но остановилась. — Я убивала людей, Гарри. Я заманила целую команду авроров — во главе с Драко Малфоем, сыном министра, между прочим, — в ловушку, а потом взорвала здание. Я была разыскиваемой террористкой, врагом Министерства номер один. Ты не тот Гарри, которого я потеряла. Но и я уже не та Гермиона.

— Драко Малфой… — Гарри покачал головой, и недоверчивая, почти сардоническая улыбка появилась на его лице. — Трудно поверить…

— Во что?

— Что она… что её даже не существовало в твоей вселенной… когда она так сильно повлияла на мою. — Лицо Гермионы исказилось от сочувствия, и тогда она всё же коснулась его, проведя пальцами по тыльной стороне его ладони.

— Это одна вещь, которую я определённо заметила… что иногда малейшие различия могут привести к таким глубоким изменениям, и всё же… всё же иногда — даже при наличии этих изменений — есть фундаментальные вещи, которые остаются схожими.

— Да, например, Люциус Малфой. — Затуманенные глаза Гарри были жёсткими и отстранёнными.

— Не понимаю.

— Ему это сошло с рук, не так ли? В твоей вселенной он даже, чёрт возьми, стал министром магии. А в этой…

— Я думала, он в Азкабане… Я думала, он… Рон сказал… — Она вспомнила свои довольно путаные мысли прошлой ночи. Что сказал Рон?

— Его жена в Азкабане. Авроры так и не нашли Люциуса. Рон практически поэтому и стал аврором, но от него не осталось и следа. Он… он… убил своего ребёнка, оставил свою злобную жену-гарпию гнить в Азкабане… и… — он пожал плечами, — …и ему это сошло с рук.

— Жертвы не всегда получают справедливость, Гарри, — с сожалением напомнила она ему. Он повернулся к ней, а затем, к её великому удивлению, поднял свободную руку, чтобы нежно коснуться её щеки.

— Я не понимаю этого… — беспомощно признался он и продолжил, прежде чем она успела попросить его уточнить. — Тебя здесь не существовало. Я никогда тебя не встречал, я до сих пор тебя не знаю. И всё равно… я чувствую, будто… я… — Он замолчал, не находя слов.

— В моей вселенной, в других вселенных мы были лучшими друзьями. Наверное, в наших характерах есть что-то общее, что-то, что тянет нас друг к другу. Ты, должно быть, чувствуешь это, хоть и не знаешь меня… пока.

— Не самая надёжная причина, чтобы остаться, я имею в виду. А что, если я… если я никогда… то есть…

— Снова сидеть за одним столом с тобой и Роном… Гарри, это было чудесно! Я не уверена, что до конца осознавала, как сильно мне этого не хватало. Я не откажусь от этого снова так легко. Даже если всё, что у нас получится, — это дружба. — Само это утверждение причинило лёгкую боль; она не была уверена, что это правда.

— А что, если я… начну чувствовать то же самое… и… и вселенная заберёт тебя? — Он качнулся к ней, сделав едва заметное движение вперёд. Сердце Гермионы почти болезненно заколотилось в груди, она замерла в ожидании, что он вот-вот её поцелует. — «Избранный не сможет вернуть её к жизни». Так сказано в пророчестве. Я не могу снова кого-то потерять.

— Я пытаюсь найти способ остаться навсегда. Но сейчас у меня есть только кристалл. Я наложила на него всевозможные защитные заклинания, какие только смогла придумать. Но… гарантий никогда не бывает, Гарри… на самом деле.

Она надеялась, что молящий взгляд, который, она знала, был на её лице, отразился и в её голосе. Но Гарри отступил, высвобождая свою руку из её. Он качал головой, отходя всё дальше, и что-то вроде паники читалось в изгибе его бровей, в напряжении шеи и рта.

— Я не могу пройти через это снова. Я не могу рисковать снова. И Вега… она… я… Мне жаль, Гермиона. — Он выглядел так, будто ему действительно было жаль. — Мне нужно… я… я должен идти. — Он неопределённо махнул палочкой в сторону дороги. В том месте, где тропа изгибалась и скрывалась из виду, можно было разглядеть блестящую белую краску штакетника.

И Гермиона стояла там, не зная, что чувствовать — сочувствие или досаду, — пока он решительно шагал прочь, спасаясь бегством от одной лишь мысли, что когда-нибудь сможет испытать к кому-то другому то же, что чувствовал к Веге Малфой.

* * *

— …а потом он ушёл. — Гермиона развела руками, и в её голосе намеренно было больше досады, чем отчаяния. Рон сидел напротив неё в пабе; перед каждым стояла порция рыбы с картошкой и сливочное пиво.

— Не могу сказать, что я удивлён. Знаю, ты, должно быть… в замешательстве… или расстроена… или и то, и другое, но ты… правда в том, что ты не знаешь Гарри… э-э… во всяком случае, не этого. А я знаю. И я говорю тебе, что это на него не похоже. — Он поднял руку, чтобы остановить зарождающийся протест Гермионы. — О, убегать в мрачном настроении и отказываться разговаривать — это на него похоже. Но появиться на завтраке… разговаривать с тобой. Ты ему нравишься. Очень. И он знает, что не должен влюбляться так сильно и так быстро в кого-то, кто для него совершенно незнаком, и это его до чёртиков пугает.

— Он пришёл на завтрак не просто так. Он принёс мне пророчество. — Практичный тон Гермионы начисто отверг теорию Рона.

— Как только смог. При первой же возможности. Ты знаешь, как долго он водит за нос того автора насчёт своей биографии? Ты ему нравишься, Гермиона. — Ухмылка Рона была дерзкой. — Готов поставить на это галлеоны. А я аврор, так что у меня их не так уж много.

— Гарри сказал мне, что ты аврор, — резко произнесла Гермиона, ухватившись за возможность сменить тему. — Он сказал, это из-за Люциуса Малфоя. Потому что тот сбежал. — Добродушное выражение на лице Рона сменилось смертельно серьёзным.

— Это дело до сих пор не даёт покоя всем в Департаменте. — Он положил в рот кусок рыбы и указал на неё вилкой. — Он был на Битве. Люди видели его, были свидетелями того, как он проклял Вегу. И он исчез. У богатых волшебников часто больше одной палочки, так что тот факт, что его зарегистрированная палочка больше не использовалась, на самом деле не так уж и весом. — Его глаза сузились. — Я просто знаю, что он где-то там, на свободе, смеётся над нами. Он даже не смог проявить ни преданности, ни любви к своей жене или дочери — поверь мне, он фальшив до мозга костей. По крайней мере, это хоть какая-то константа, а, Гермио… что случилось?

Вся кровь отхлынула от лица Гермионы, и она издала писк, полный потрясённого осознания. Она отчаянно зарылась в свою сумку и через мгновение вытащила сложенный лист бумаги. Она развернула его и с дрожащей рукой сунула под длинный нос Рона.

— Это пророчество Гарри. Я не понимаю.

— Я дублировала его сегодня утром. Посмотри, Рон, посмотри. Ты только что это сказал. — Глаза Рона долго скользили по строфам, прежде чем он снова посмотрел на Гермиону, недоумённо качая головой.

— Я сказал… что это по крайней мере константа… что Малфой лжец… Я… прости, я не уверен, что понимаю, к чему ты клонишь.

— Ты не сказал, что он лжец, Рон. Ты сказал, что он фальшив. Фальшив! Посмотри на пророчество! — Голос Гермионы становился всё выше от близости возможного открытия. — «Фальшивый свет» — ты знаешь, что означает «Люциус»? Это происходит от латинского слова lux, что значит…

— Свет, — закончил за неё Рон, выглядя так, словно его оглушили.

— «Фальшивый свет отнимает жизнь, рушит веру…» Его собственное имя означает «дурную веру». Святой Мерлин, Рон! Эта часть пророчества точно о нём.

— А что насчёт зеркал?

Гермиона снова пробежалась взглядом по пророчеству, её губы беззвучно шевелились, пока она читала, а глаза горели от напряжённой мысли.

— Ты когда-нибудь так делал? Подставлял зеркало к зеркалу?

— Лишь однажды, — признался Рон. — От этого зеркала становятся очень раздражительными.

— Не волшебные зеркала. Обычные. Они отражают друг друга — кажется, будто их сотни, что это продолжается вечно… бесконечность зеркал… — Её голос затих, когда она уставилась вдаль.

— Гермиона? — наконец неуверенно подтолкнул её Рон.

— Вселенные… новая рождается из каждого нашего индивидуального решения. Зеркала — это разные вселенные.

— Значит, часть про львицу — это о тебе.

— Похоже на то. Я пришла из другой вселенной, чужого мира, и я упала в реку, затопленная… даже «ведомое барду». Бард — это распространённое прозвище знаменитого магловского драматурга…

— Уильяма Шекспира, — подсказал Рон и, поймав удивлённый взгляд Гермионы, добавил: — Что? Я читаю. Гермиона… «Зимняя сказка», верно?

— Там, откуда я пришла, я почти уверена, ты никогда не читал Шекспира, — сообщила она ему, не в силах сдержать кривую улыбку. Рон закатил глаза.

— Ну, не скажу, что он многое упустил. Да там нужно чёртово заклятие-переводчик, чтобы хоть что-то понять!

— А вот это уже больше похоже на того Рона Уизли, которого я знаю! — Они дружески улыбнулись друг другу на мгновение, прежде чем Рон вернул их к делу.

— Так если часть этого о тебе…

— И о Гарри. Лев в буре — его шрам — это точно он.

— Это мы и так предполагали. Неудивительно, что он боится. Звучит так, будто он точно тебя потеряет. «Избранный не сможет вернуть её к жизни». И при чём тут Люциус Малфой? Он пропал пять чёртовых лет назад.

— А при том, что… я знаю, где он. Или, точнее, я знаю, где его нет.

— Я знаю много мест, где его нет, — сардонически сообщил ей Рон поверх края своей кружки.

— «Зеркала отражают фальшивый свет»… Его нет в этой вселенной.

— Что ж, полагаю, это несколько затруднит его поимку.

— Я знаю, как это сделать. — Голос Гермионы был триумфальным. — Я помогла другому Гарри найти его Гермиону… в другой вселенной. Константа — это часть твоей магической сигнатуры, которая одинакова для каждого волшебника в данной вселенной. Моя отличается, потому что я не отсюда. Мы можем отследить вашего Люциуса Малфоя по его Константе. Всё, что нам нужно, — это пустой кристалл из Отдела Тайн.

— И как, по-твоему, мы его достанем? У меня не такой уж высокий уровень допуска; скорее всего, нам всё равно никто не поверит; а ты технически не существуешь. — Он методично загибал пальцы.

Улыбка Гермионы сияла в насыщенном жёлтом свете паба. Если бы её спутник знал её дольше, чем один день, он бы узнал эту радость — трепет от найденного решения. Её указательный палец уверенно постучал по одной фразе в пророчестве. Рон наклонился, чтобы посмотреть, что это было: освещаемые лунным светом.

— Скажи-ка мне, Рональд Уизли, — поддразнила она. — Ты знаешь Полумну Лавгуд?