Окно в купальню (гет)

Солнце в Майноуле ещё не встало, и на дворец ещё не опустился невыносимый зной. Небо уже немного посветлело, и майноульские сады благоухали сильнее...

Было очень тихо. Абелин знала — большинство слуг ещё спят. Не дремлят лишь те, кто греет воду для Марка, что ещё — наверняка — не успел отойти ко сну. Здесь, в Майноуле Марк всегда ложился позже, чем вставало солнце.

Марк, в общем-то, и был причиной, по которой Абелин выбралась из своих покоях в такой час. Вообще-то, наверное, не стоило замышлять такое, но сил сдержать любопытство не было никаких. Абелин очень хотелось... Чего именно ей хотелось, Абелин и сама толком не понимала. Но любопытство и что-то ещё влекло её ранним утром в сторону майноульских купален.

У последней из лестниц Абелин Вудвард замерла, прислушалась, осмотрелась и, не заметив ничьего присутствия, что могло бы её смутить, торопливо, придерживая подол длинной ночной рубашки, чтобы не упасть, спустилась по каменным ступенькам, завернула за угол, прижала ладонь к груди, пытаясь успокоить громко бьющееся сердце, и выдохнула, стараясь делать это всё же потише.

Ну ты и дура, подумала Абелин про себя. Глупая девчонка... Щёки обдало жаром, а сердце всё ещё колотилось, словно бешеное. И всё же, любопытство, жгучее, почти болезненное любопытство вперемешку ещё с чем-то неизведанным, не утихало.

Одно из небольших окошечек купальни было приоткрыто, и, привстав на цыпочки и прильнув к нему, Абелин Вудвард могла увидеть стройную фигуру Марка, его влажные тёмные кудри, капли воды на его плечах, спине, пояснице... И Абелин смотрела с жадностью, стараясь запомнить каждую черту, каждый изгиб, каждый из многочисленных шрамов на теле своего спасителя. Смотрела — и боялась даже дышать, опасаясь, что Марк сможет услышать её неосторожный вдох, почувствовать её присутствие и обернётся.

Тогда Абелин просто не сможет смотреть ему в глаза! Или умрёт на месте! Но, хуже того — тогда Марк, должно быть, перестанет учить её фехтованию. Не захочет, обидевшись. Или — что казалось Абелин куда более неприятным, нежели любая маркова обида — сочтёт её всего лишь глупой девицей, которой не нужно ни уметь владеть мечом или шпагой, ни хорошо стрелять, ни знать геометрию и основные торговые пути, чему Абелин учил Диего.

Нет, лучше уж было, чтобы Марк не оборачивался! Так у Абелин будет возможность посмотреть на него ещё чуть-чуть и не навлечь на свою голову негодования или насмешки. Будет возможность запомнить каждый шрам, каждую мышцу... Будет возможность смотреть... Иногда. Изредка. Когда любопытство снова погонит Абелин в сторону купальни.

Если Абелин и думала когда-то в далёком родном Ториаде, что сам вид обнажённого мужского тела заставит её сгореть от стыда и смущения и непременно упасть в обморок, то теперь от этих мыслей не осталось и следа. Щёки её, и правда, пылали так, что, казалось, способны были костёр разжечь, но падать в обморок Абелин совсем не хотелось... Хотелось смотреть на белую худую спину, на узкую поясницу с особенно крупным шрамом, не отводить взгляда и на минуту и молиться, чтобы Марк не обернулся, не увидел её взгляда... И не узнал, как часто она подкрадывается к окнам купальни, чтобы взглянуть ещё разок... Не узнал, какие мысли просыпаются в её голове, когда она...

— Senhora? — послышался удивлённый знакомый голос позади Абелин, и она, дёрнувшись и отшатнувшись от окна, взвизгнула от неожиданности.

Смуглая служанка с тюрбаном на голове держала руках поднос, на котором лежал кусок местного благоухающего мыла, гребень для волос и что-то ещё, на что Абелин и посмотреть не могла от страха и смущения. Она вообще ни о чём не могла сейчас думать...

Ей послышалось, что Марк в купальне завозился, быть может — привстал — и...

Абелин трусливо сбежала, думая лишь о том, как сильно пылают от смущения её щёки. Так стыдно ей было, наверное, впервые.