Неправильный союзник (гет)

Том спал неспокойно. Во сне он будто снова слышал далёкие шаги в коридоре. Иногда ему казалось, что сам дом живой: стены дышат, лестницы шепчут, а где-то внизу, под подвалом, стонет железо. В приюте стояла зима. Густая и вязкая, как сырой воздух Темзы. Холод забирался под кожу, даже дыхание было видно в темноте. Его комната была крошечной, с облупленной штукатуркой и единственным окном, выходящим на двор, была тише всего дома.

Он ворочался, сжимал пальцы, губы шептали что-то, обрывки мыслей, чужие имена, страхи. И вдруг послышался лёгкий скрип.

Дверь медленно приоткрылась. В комнату вошла маленькая фигурка. Девочка. Тонкая, бледная, с рыжими спутанными волосами, мокрыми на концах. Она шла босиком, каждый шаг тихо шорохал по полу. В руках она сжимала угол серого одеяла, прижимая его к груди, как защиту. Дыхание её было частым, неровным. Луна из окна подсвечивала её силуэт серебром. Она остановилась у кровати, не смея дышать громче.

Том лежал на боку, лицо повернуто к стене. Веки подрагивали. Девочка стояла неподвижно, почти сливаясь с темнотой. Затем осторожно приложила ладонь к виску. Сквозь тонкую кожу проступала синяя жилка. Она морщилась; боль отзывалась глухо, словно память.

— Том… — прошептала она, голос едва колыхнул воздух. — Том, помоги мне…

Нижняя губа дрожала. Это не была просьба, скорее шёпот ребёнка, который не знает, к кому ещё обратиться.

Том резко вдохнул. На мгновение, в глазах мелькнуло раздражение, кто посмел потревожить сон? Потом удивление, наконец, что-то похожее на узнавание.

Он приподнялся на локте, щурясь сквозь полумрак.

— Что ты здесь делаешь? — голос хриплый, ровный.

Она сжала пальцы сильнее, взгляд устремлён в пол.

— Мне страшно, — почти беззвучно.

Том медленно сел, плечи напряжены, взгляд пронзает её молчание.

— Все здесь чего-то боятся, — наконец произнёс он. — Но это не повод приходить ко мне.

Девочка стояла, сжимая руку у виска, словно боится отпустить боль. Луна отражалась в её глазах, делая их светлее, прозрачнее, словно внутри мерцало что-то чуждое миру. Том вздохнул и откинулся на спинку кровати.

— Если уж пришла, говори. Что случилось?

Она осторожно подняла глаза, ожидая наказания за сам взгляд. Том замер, ощущая знакомую дрожь отчаяния, знакомую ему до боли.

Он потянулся к прикроватной тумбочке, щёлкнул выключателем. Ночник вспыхнул тёплым, дрожащим светом. И Том увидел всё. Колени девочки испачканы кровью и грязью, колготки рваные, один носок сполз, обнажив холодную босую ступню. На запястье темный след, как от грубого схвата. Царапина на щеке. Но лицо оставалось удивительно спокойным.

Том почувствовал, как внутри что-то сжалось, но внешне он оставался каменным. Он встал, тень от фигуры легла на неё, заставляя отступить.

— Кто это сделал? — голос тихий, но плотный, словно скала.

Она молчала. Он шагнул ближе.

— Джинни, скажи. Кто?

Она прижала одеяло к груди.

— Не надо, — прошептала. — Пожалуйста.

Том нахмурился.

— Боишься их?

Она кивнула. В его взгляде появилась та сдержанная ярость, от которой другие дети отводили глаза.

— Это были мальчишки из младшей спальни? Или старшие?

— Том… — тихо, почти дрожа, — если ты узнаешь… ты их обидишь.

Он чуть улыбнулся — тонко, холодно.

— Возможно.

— Не надо, — голос дрогнул. — Потом они снова…

Том наклонился ближе, глаза на уровне её глаз.

— Они не посмеют снова. Понимаешь?

Он говорил медленно, отчётливо, в каждом слове звенела сдержанная ярость. Девочка смотрела на него с растерянностью, не со страхом.

— Сядь.

Она подчинилась, осторожно, словно боясь нарушить какой-то тонкий баланс между ними. Том взял старый платок, смочил его в графине водой и аккуратно провёл по щеке Джинни. Вода была холодной, но мягкой, и едва касаясь кожи, смывала следы слёз и грязи. Его пальцы дрожали слегка от осознания ответственности. Каждый жест был предельно внимательным: платок скользил по шрамам, царапинам, оставляя после себя легкую прохладу, а он старался не торопиться, словно боясь, что одно неверное движение разрушит её хрупкий мир.

Он видел все: тонкие синеватые полосы на руках, едва заметные кровавые царапины на коленях, следы старой грязи под ногтями. Том аккуратно сжимал её ладонь, чтобы она не дрожала, и постепенно переносил платок на колени, осторожно промокал кровь с порезов на рваных колготках. Он чувствовал странное напряжение в груди, которое глушило всё остальное: знал, что именно он сейчас стал её защитой. Кто, кроме него, мог быть рядом, когда весь мир был жесток?

— Дыши спокойно, — сказал он тихо, почти шепотом, не отрывая взгляда от её лица. Его пальцы скользили по щеке, убирая следы слёз, и он инстинктивно поправлял прядь рыжих волос, которая упала на лоб. В этом простом движении был целый мир, нежность и уверенность, что он здесь, что теперь она не одна.

Джинни вздохнула. Его внимание давало ей необычное чувство безопасности, которого она не испытывала уже долго. Она могла позволить себе расслабиться, довериться ему, даже если сердце всё ещё дрожало. Том продолжал работать аккуратно, промокая платком порезы на руках и коленях. Он чувствовал, как напряжение внутри него постепенно перерастает в тихую решимость: больше никто не причинит ей боли, пока он рядом. Он не знал, откуда пришло это чувство, братская забота или что-то глубже, магическое и острое, но оно было. Он был её опорой. Её стеной против всего, что угрожало хрупкому миру ребёнка. Когда все раны были обработаны, и холод от воды уже не казался таким неприятным, Джинни начала дергать ногами туда-сюда, тихо постукивая носочками по полу. Она открыла глаза. Они были ярко-синего цвета. Девочка долго рассматривала его. В этом взгляде было одновременно любопытство, недоверие и удивительная лёгкость: словно она только сейчас поняла, что может быть рядом с кем-то и чувствовать себя защищённой.

Джинни закрыла глаза.

— Спасибо, — прошептала.

Том молчал, сел рядом, глядя в пол. Свет ночника дрожал, отбрасывая тени на стену.

Джинни вдруг заколебалась, будто балансировала на краю невидимой пропасти. Её взгляд скользнул к Тому, но она тут же опустила глаза, боясь, что увидит в них сомнение или отвращение. Сердце бешено колотилось. Сказать вслух было тяжело, почти невозможно, но держать это внутри было ещё больнее.

— Они сказали, что я странная. Ненормальная… — медленно произнесла она.

Том повернул голову, взгляд был острым пронзительным. Его зелёные глаза сузились.

— А ты?

Она моргнула, глаза были растеряны.

— Что я?

— Ты знаешь, что это не так, — тихо, но слова словно лезвие.

Она опустила взгляд, проглотила комок страха, сделала глубокий вдох, а затем шумно выдохнула.

— Иногда… когда я злюсь, предметы двигаются. Окна хлопают. Потом я ничего не помню.

Том смотрел на неё, и впервые за долгое время в её глазах не было отвращения. Ни тени страха. Только растерянность и просьба поверить. Внутри Тома поднялся странный жар, смесь тревоги и восторга. Сердце билось быстрее, а в груди ощущалось тяжёлое, почти физическое тепло, как если бы кто-то медленно раскалял железо прямо под ребрами. Он хотел улыбнуться, но лицо оставалось каменным, привычно холодным. Потому что улыбка могла показать слишком много: уязвимость, надежду, доверие. А доверие — это то, чего он так долго не давал никому. Том почувствовал, как напряжение в плечах постепенно спадает, хотя тело всё ещё насторожено. Каждое движение Джинни, каждое едва слышное дыхание отзывалось эхом внутри него. Он протянул руку, кончиками пальцев коснулся её подбородка, приподнял, заставляя смотреть прямо. Кожа холодная, пульс бьётся под пальцами.

— Ты не должна прятаться, — мягко, почти шёпотом. — Они не стоят твоих слёз.

Она выдохнула, судорожно.

— Они всё равно будут смеяться. Всегда.

Он отпустил её, но не отстранился, стоял близко.

— Если снова тронут, скажи мне.

Она покачала головой. Джинни выдохнула, воздух застрял в груди, и плечи её подрагивали. Слёзы подступили к глазам, но она с усилием сдержала их, дыхание стало прерывистым, как будто каждый вдох давался через плотную стену страха.

— Том… — голос дрогнул. — Не надо.

Он сделал шаг вперёд. Лбы почти соприкоснулись, и Джинни почувствовала тепло его дыхания, близость, которая одновременно пугала и успокаивала. Его глаза, всматривающиеся в её, были напряжёнными, как будто он взвешивал каждое слово и движение.

— А если нужно? — прошептал. — Иногда страх заставляет молчать.

Она отвела взгляд, ресницы дрожали, щеки слегка порозовели от напряжения и смущения. Сердце колотилось, грудь сжималась, а руки инстинктивно сжались на одеяле, как будто держась за последнее ощущение безопасности.

— Ты пугаешь меня.

Он чуть наклонился.

— Не бойся меня. Пусть боятся другие.

Она посмотрела в глаза, страх исчез. Осталось тяжёлое спокойствие.

— Почему защищаешь меня? — тихо.

Том выпрямился, вздохнул. На секунду промелькнула усталость, воспоминание детства.

— Потому что я такой же.

Он протянул руку.

— И теперь ты будешь ходить со мной.

Джинни колебалась, потом осторожно вложила ладонь в его. Маленькая, тёплая. Он сжал её чуть сильнее, чем следовало. Между ними повисла странная, плотная тишина. Две одинаковые ноты нашли друг друга. С этого вечера Том понял: у него появился союзник. Не друг, а союзник, который пройдёт рядом, против всех.

Утро в приюте, как всегда, пришло слишком рано, чтобы был шанс на хотя бы малую передышку. Тёмные стены комнат, когда-то когда-то белые, сейчас серые и облезлые, хранили все шёпоты ночи. Том проснулся первым, потому что он всегда просыпался первым. У него не было выбора: мозг, привыкший к тревоге, не позволял заснуть долго. К тому же, если он не просыпался, никто бы не спал вообще.

Он сидел на полу рядом с кроватью, спиной прислонённый к холодной стене. Комната была крохотная, как и сама жизнь здесь. Его глаза автоматически проверили обстановку. За окном всё было по-прежнему: тот же серый двор, тусклый свет, те же звуки. Дети, которые почти не общаются, кроме как через взгляды или случайные жесты. Но сегодня что-то было по-другому. Возможно, это было ощущение того, что он теперь не один, что хотя бы один человек, маленький и хрупкий, теперь зависел от него. Джинни.

Он не мог позволить себе сдаться. Он уже понял, что, если не будет стоять как каменная стена, никто не сможет выжить в этом месте. И Джинни, она будет ждать его защиты. Так или иначе. Поэтому Том сидел так, как бы не замечая тяжести собственного тела, как бы не ощущая ломоты в спине. Это было привычно. Он не жаловался.

Впрочем, он всё же был человеком, и, как и в прошлый раз, не мог позволить себе лишний раз поддаться уязвимости. Именно поэтому, хоть и лежа в спартанских условиях, он был на полу. На кровати спала Джинни. Она была ранима, она была слабее, и он знал, что она не должна остаться одна. В его мире не было места жалости, но он понимал: она — это единственное, что можно спасти. Его помощь была не вопросом выбора, а необходимостью.

Том посмотрел на неё. Она лежала, свернувшись клубочком, в его старом одеяле, будто всё ещё не веря в то, что она может спать спокойно. Её тело было напряжённым, как у животного, которое готово вскочить в любой момент. Он знал, что за её безмолвием скрывается не только усталость, но и страх, который она не могла отпустить. Страх, который жил в её глазах и каждой линии её тела.

Она была ранена, и он был единственным, кто мог хоть как-то уменьшить боль. Том отвёл взгляд, снова проверяя обстановку в комнате. Всё было по-прежнему. Но внутри него что-то дрогнуло. Он не знал, как долго он сможет держаться. Не знал, сколько времени ему нужно для того, чтобы стать для неё опорой, а не источником страха.

Он вставал, лишь когда был уверен, что Джинни спит. Осторожно подошёл к прикроватной тумбочке и вынул из неё книгу. Ту самую книгу, что он часто читал, когда мысли становились слишком громкими. Он не читал её каждый день, но в моменты, когда всё казалось пустым, она становилась его единственным спутником. Тёмные страницы, забытые слова.

Постепенно Джинни шевельнулась. Том положил книгу обратно, встал и подошёл к кровати, наклонившись, чтобы посмотреть на неё. Девочка просыпалась, её лицо было каким-то странным, беззвучным. Она открыла глаза и взглянула на Тома, чуть растерянно, но не с ужасом, как раньше. Он ничего не сказал. Она вряд ли была готова к разговорам, да и сам Том не знал, что скажет. Он просто показал ей, что она не одна.

— Ты в порядке? — его голос был хриплым, почти равнодушным. Он не хотел выглядеть мягким, не хотел показаться ей слабым. У него не было права быть слабым.

Она медленно кивнула, будто ощущала не только физическую боль, но и что-то большее. То, что нельзя было объяснить словами.

Том встал, не давая себе времени на лишние мысли, и направился к двери. Он знал, что на завтрак подадут то же, что всегда — пустую кашу, которая была больше похоже на клей. Но что-то в этом было утешительное: завтрак — это был один из немногих моментов в этом месте, когда не нужно было думать о том, что ждёт за стенами. Уходя, он остановился у двери и оглянулся.

— Пойдем, — сказал он коротко. — Тебе нужно поесть.

Она слабо подняла голову и посмотрела на него. Её взгляд был благодарным, но в то же время недоверчивым. Не потому, что она сомневалась в нём, а потому что в её мире было слишком много боли, чтобы без остатка верить даже тому, кто, казалось бы, должен был стать её опорой.

Том вёл её на завтрак, не спеша, не глядя на других детей, которые сидели в своих углах, тихо поглощая еду. Тишина в столовой была как всегда тяжёлой, как если бы все здесь пытались не нарушать этот странный порядок, в котором существовали. Том и Джинни сели за стол, и Том поставил перед ней поднос с тем, что могло быть кашей. Он заметил, как она смотрит на еду, но не берёт ложку. Это было нормально. Она не была готова. Впрочем, Том тоже не был готов. Он сам начал есть молча, в его глазах всё было так же пусто, как и прежде. Но в глубине что-то дрожало, словно под слоем льда. Время от времени он бросал быстрые взгляды на Джинни, проверяя, всё ли с ней в порядке. Она продолжала молчать, и это молчание не было тяжёлым. Это было молчание, которое тоже, как и он, училось не замечать боли.

Наконец она подняла ложку и начала есть, но медленно, осторожно, как будто боялась, что каждый её жест нарушит этот хрупкий порядок. Том продолжал молчать. Он знал: нужно было время. Время для того, чтобы она поняла, что рядом есть кто-то, кто не отпустит её. Джинни вдруг подняла глаза и тихо спросила, всё так же внимательно следя за его выражением:

— Том.. ты не злишься на меня?

Том посмотрел на неё. В его глазах не было раздражения, не было сочувствия. Были только его привычные, холодные глаза, но в них появилась одна черта. Что-то, что она могла понять.

— Нет, — ответил он равнодушно, хотя в его голосе скользнуло что-то важное. — Не злюсь.

И это было правдой.

Вдруг Джинни почувствовала, как её сердце замерло. Взгляды со всех сторон, эти невидимые стрелы, что они бросали в её спину, не позволяли дышать. Руки её начали дрожать, пальцы сжались вокруг ложки, но она так и не могла взять её. Казалось, что весь мир наблюдает за ними, за ней и за Томом, который никогда не был частью этого мира.

Том сидел напротив, не обращая внимания на шепот, который становился всё громче. Он не смотрел на других детей, он был сосредоточен на Джинни, как всегда. Но что-то в его позе изменилось. Он почувствовал, что что-то происходит. Он знал, что её трудно обмануть. Его взгляд метнулся к ней, а затем чуть заметно опустился к её дрожащим рукам.

Джинни осторожно подняла глаза и встретилась с его взглядом. В его глазах не было ни страха, ни сочувствия, ни даже беспокойства. Он не был слабым. Его взгляд был... хладнокровным. И внезапно, как всегда, он проявил свой способ отвлечь её от всего этого: от взглядов, от этого лишённого сочувствия мира вокруг.

— Хочешь развлечься? — сказал он тихо, но с тем самым выражением в голосе, которое Джинни могла бы узнать даже в тёмной комнате. Он был серьёзен, но в его словах скрывалось что-то, что заставляло её забыть хотя бы на мгновение об этой тяжёлой атмосфере вокруг. — Давай украдём что-нибудь отсюда.

Она слегка наклонила голову, сбитая с толку. Всё, что она могла бы сказать, это то, что она никогда не думала о таком. Но Том... он всегда был таким, был для неё как живой вихрь, способный снести любую заботу одним движением. Взгляд, который он теперь бросил на неё, был игривым, но при этом таким знакомым — это был тот же Том, что обычно не был склонен к играм, но иногда мог произнести что-то совершенно неожиданное. Джинни едва ли верила своим ушам, но что-то в его тоне, в том, как он смотрел на неё, заставило её почувствовать себя немного легче. Она знала, что с Томом они могли бы сделать что угодно, даже если это означало украсть ещё одну тарелку каши или сделать что-то, что казалось бы невозможно, хоть это и было бы всего лишь способом отвлечься.

— Ты правда хочешь это сделать? — спросила она, с недоверием, но всё-таки с любопытством в голосе. Её взгляд задержался на нём, и она снова почувствовала, как его присутствие изменяет весь этот серый мир вокруг.

Том слегка улыбнулся, его губы изогнулись в едва заметной, но уверенной усмешке. В его глазах был тот же блеск, который появлялся, когда он планировал что-то неожиданное. Джинни уже знала, что на самом деле он никогда не предлагал ничего случайного. Всё, что он говорил, было как вызов. Как испытание. И иногда... это было именно то, что ей нужно было.

— Почему бы и нет? — Его голос был таким тихим, что лишь они двое могли его услышать. — Знаешь, здесь есть несколько вещей, которые могли бы нам пригодиться...

Он снова глянул на неё. И на мгновение Джинни снова забыла о взглядах других детей, об их тени, которая всё ещё висела в воздухе, как невыносимое давление. Вместо этого она почувствовала себя немного легче. И это было достаточно, чтобы её пальцы перестали дрожать, чтобы она наконец подняла ложку и сделала первый, осторожный глоток каши. Но Том не отвёл взгляд. Он всё ещё смотрел на неё, зная, что теперь её мир изменился. Может быть, не полностью, но хотя бы немного. И этого было достаточно. Так он её защищал. Через эти лёгкие, почти невидимые фразы, которые позволяли на мгновение забыть, где они находятся. В его мире не было времени для страха.

Джинни наконец позволила себе выдохнуть. Она не знала, что будет дальше. Но с ним всё будет проще. Хоть на минуту. И, может быть, это было всё, что ей было нужно, чтобы снова почувствовать, что она способна дышать.

— А ты научишь, как брать чужие вещи? — произнесла она тихо

Его глаза блеснули. Он говорил это так, как если бы давал ей ключ к чему-то, что могло бы навсегда изменить её отношение к миру. Он знал, как заманить её в свою игру. И, возможно, Джинни уже сама понимала, что она может быть частью этого.

Том взглянул на неё с интересом, как будто проверяя, насколько серьёзно она это сказала. Он наклонился вперёд, улыбнувшись чуть заметно, почти с холодной уверенностью:

— Ты не просто научишься красть, — продолжал Том, его голос всё так же тихий, но проникновенный. — Ты научишься быть тем, кто может всё забрать себе. Так, чтобы никто не заметил, что ты уже в их мире. А потом, когда ты готова, ты просто уйдешь с этим, и они не смогут тебе ничего сделать.

Тон Тома был всё таким же спокойным, но в его словах было что-то, что могло соблазнить любого. Он не говорил, что она должна это делать. Он просто показывал ей, что это возможно. А выбор был за ней.