Голос сердца слышнее (гет)

Ночь пришла тихо — без звёзд и без обещаний. Она не спешила, не пугала и не утешала, просто мягко опустилась на город, как тёмное одеяло, скрывающее всё лишнее. Париж дышал ровно, устало, будто за день вобрал в себя слишком много чужих надежд, разговоров и несбывшихся ожиданий. Где-то внизу мерцали окна, редкие машины разрезали темноту фарами, но всё это казалось далёким, почти нереальным.

Маринетт сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела не столько на город, сколько на его отражение в стекле. Там, среди размытых огней и теней, она видела собственный силуэт — хрупкий, чуть ссутулившийся, будто ей приходилось защищаться даже от тишины. В груди было тесно, как если бы сердце занимало слишком много места.

Ей всегда казалось, что она чувствует больше, чем должна. Чужие улыбки отзывались эхом внутри неё — тёплым или болезненным, в зависимости от того, что за ними скрывалось. Случайные слова, брошенные мимоходом, оставляли след, словно их сказали именно для неё, даже если никто этого не имел в виду. Радость других она проживала как свою, а чужую боль принимала слишком близко, будто не умела выстраивать границы.

Она привыкла быть "слишком".

Слишком искренней — когда проще было бы промолчать. Слишком живой — когда от неё ждали спокойствия. Слишком открытой — в мире, где чаще ценят маски.

Иногда ей казалось, что именно это «слишком» и делает её одинокой. Люди восхищались, улыбались, были рядом, но редко оставались по-настоящему. Редко видели глубже поверхностного света. Редко понимали, как тяжело бывает не выключать чувства ни на секунду.

Сегодня это "слишком" болело особенно остро.

День был долгим, полным мелочей, которые по отдельности не имели значения, но вместе складывались в глухую усталость. Маринетт чувствовала её в кончиках пальцев, в напряжённых плечах, в тихом желании, чтобы кто-нибудь наконец понял — без объяснений, без оправданий, без необходимости быть удобной.

Она закрыла глаза, позволяя тишине накрыть её полностью. Без музыки, без голосов, без мыслей, которые обычно роились в голове. Только дыхание и мерное биение сердца. В этом покое она впервые за вечер позволила себе быть честной — хотя бы с самой собой.

И почти шёпотом, не губами, а мыслью, родившейся где-то глубоко внутри, она спросила: "Если ты где-то есть… ты тоже ищешь меня?"

Вопрос повис в темноте — хрупкий, уязвимый, но удивительно тёплый. Как надежда, которую страшно отпускать, но ещё страшнее — потерять навсегда.

В этот же миг Клод Буржуа стоял в своей идеально убранной комнате, где каждая вещь лежала на своём месте, будто боялась нарушить установленный порядок. Книги выстроены по высоте, одежда аккуратно разложена, ни одной лишней детали — пространство отражало его самого. Здесь не было хаоса, потому что хаос он давно научился прятать внутри.

Его чувства тоже находились там — глубоко, аккуратно сложенные, запертые на замок, ключ от которого он носил с собой годами. Не потому, что не умел чувствовать, а потому что слишком рано понял: показывать это — опасно. Сын политика, он рос под пристальными взглядами, среди правильных слов и выверенных жестов. Его учили улыбаться вовремя, говорить ровно и молчать тогда, когда внутри всё сжималось от несправедливости и одиночества.

Мир видел в нём уверенного, холодного наследника — того, кто всегда держит себя в руках. И Клод позволял этому образу существовать, потому что так было проще. Проще соответствовать, чем объяснять. Проще казаться пустым, чем признаться, насколько много он на самом деле чувствует.

Лишь тишина знала правду.

Только в эти поздние часы, когда дом затихал и ожидания других ослабевали, он позволял себе быть собой — без роли, без фамилии, без будущего, которое за него уже решили. Он стоял у окна, глядя на ночной город, и чувствовал, как тяжело дышать в образе, который стал слишком тесным.

Клод уже собирался лечь, привычно отгоняя от себя лишние мысли, когда внезапно остановился. Его будто коснулось что-то тёплое и неожиданное — не снаружи, а изнутри. Мысль, не похожая ни на одну из его собственных, прозвучала ясно, бережно, словно кто-то боялся напугать:

Ты тоже кого-то ищешь?

Он замер, не двигаясь, не дыша. В комнате было по-прежнему тихо, но эта тишина больше не казалась пустой. Это было не голосом и не звуком — скорее, ощущением, мягким, как прикосновение к груди сквозь слои защиты. Оно отзывалось там, где он давно ничего не позволял трогать.

Клод не испугался. Удивительно, но в этом странном, невозможном моменте не было тревоги. Только тепло — осторожное, почти робкое. Впервые за долгое время он почувствовал, что это одиночество… не окончательное. Что где-то в этом мире есть тот, кто задаёт тот же самый вопрос.

Он закрыл глаза, позволяя себе не анализировать, не сомневаться, не искать объяснений. Просто быть честным — хотя бы один раз.

— Да… — ответил он мысленно, почти осторожно, словно боялся, что это чувство рассыплется от резкого движения. — Я давно ищу.

И в этот миг что-то внутри него сдвинулось — незаметно, но необратимо. Замок, который он так долго охранял, впервые дал трещину, впуская свет туда, где годами царила тишина.

Так началась их история — без имён, без лиц, без встреч. Только ночи, когда город засыпал, а их сердца просыпались.

Они говорили обо всем, выстраивая мосты из слов над пропастью неизвестности. В ход шли страхи, которые не принято озвучивать даже самым близким — те самые липкие, холодные тени, что прячутся в углах сознания. Они делились мечтами настолько хрупкими, что одно неосторожное прикосновение реальности могло бы разбить их в пыль. Здесь, в пространстве, было легче доверить свою боль невидимому собеседнику, чем самому себе.

Маринетт смеялась — легко, искренне, и этот звук рассыпался в сознании Клода мириадами теплых искр. Он чувствовал, как вместе с этим смехом внутри него оттаивает лед, копившийся годами. Клод говорил редко, взвешивая каждую фразу, но каждое его слово было пропитано пугающей честностью. Маринетт ловила в его голосе ту самую едва заметную дрожь — искренность, которую невозможно сыграть или подделать.

Со временем ночи стали казаться невыносимо короткими, а томительное ожидание сумерек — единственным смыслом долгого дня. Их ментальная связь росла и крепла, пуская корни глубоко в подсознание, переплетаясь с каждым вздохом и движением. Теперь уже невозможно было представить мир без этого тихого, незримого присутствия рядом; тишина в голове без голоса другого казалась не миром, а вакуумом.

Маринетт всегда жила с ощущением, что её "слишком много" для этого мира: слишком много чувств, слишком много слов, слишком много хаотичной энергии, которую окружающие пытались усмирить. Но однажды, в тихий предрассветный час, она поймала себя на удивительной мысли: она больше не чувствует себя "слишком".

В отражении его души она увидела себя не странной или избыточной, а цельной. Клод принимал её волнение как музыку, а её порывы — как необходимый кислород. Впервые в жизни ей не хотелось сжиматься, чтобы поместиться в рамки чужого удобства.

Клод же, привыкший возводить вокруг своего сердца неприступные бастионы, вдруг осознал, что броня стала ему тесна. Его молчание долгое время было его убежищем, его способом выжить в мире, который требует открытости, не давая ничего взамен. Но теперь он понял: он больше не хочет прятаться.

Ему захотелось, чтобы та, кто знает каждый шрам на его душе, увидела и его глаза. Захотелось, чтобы честность его слов обрела физическую опору — в жесте, в шаге, в уверенном взгляде.

В их мире соулмейтов судьба была иронична. Она не оставляла кричащих знаков на коже, не выжигала имен на запястьях и не окрашивала радужку глаз в особые цвета. Она действовала тоньше, почти ювелирно.

Она просто позволила двум сердцам настроиться на одну частоту, чтобы в хаосе многомиллионного города они смогли услышать друг друга. И этого тихого резонанса — этой невидимой нити, натянутой между двумя точками на карте — оказалось достаточно.

Они больше не боялись темноты, ведь именно в ней они научились видеть самое главное. Теперь оставалось лишь одно: позволить ногам найти дорогу туда, где сердце уже давно обосновалось.