Хозяйка Кайлаша (гет)

I

В эту пещеру не заглядывал солнечный свет, но темнота трусливо пряталась по углам, не смея бросить даже тень на того, кто восседал на камне в самом центре, погружённый глубоко внутрь себя. Сияние окутывало его полупрозрачным покрывалом.

Сморгнув с ресниц невольные слёзы, Парвати замерла в нерешительности и оглянулась. От входа за ней тянулась цепочка ярко-алых следов, словно она шла по шипам и колючкам или порезала ноги об острую ледяную кромку и не заметила. «Это краска со ступней», — сказала она себе и сделала ещё один шаг, ближе к неподвижной фигуре.

Лицо Шивы казалось высеченным из камня. Парвати нестерпимо хотелось дотронуться до него, согреть в ладонях щёки холодней льда. В реальности она бы не осмелилась. Но это был сон. Во сне же можно? Она подняла дрожащую руку. Однако коснуться не успела.

Пальцы опалило жаром, и фигура осыпалась пеплом.

Парвати подскочила на кровати. Впилась зубами в запястье, чтобы не разбудить криком служанок. Они начнут её расспрашивать и, чего доброго, не добившись от своей госпожи вразумительного ответа, пойдут к царю и царице, заодно встревожив и их. Парвати никогда им не лгала. И огорчать не хотела тоже. Отец и матушка любили её без памяти. Если бы она попросила звезду с неба или глоток амриты — эликсира, дарующего бессмертие, пить который имели право только боги, — они бы исполнили её желание несмотря на последствия, преодолели бы любые трудности. Признание, что её дом не с ними, в просторных и богато украшенных дворцовых залах, ничем не отличалось бы от стрелы, выпущенной из лука прямо в сердце.

Парвати взглянула на манговое дерево за окном. Сколько раз в детстве она бесстрашно спускалась по его стволу и безмятежно спала под сенью его ветвей, предпочитая траву мягкой постели, пока колесница Сурьи не показывалась в небесах? Сколько раз с тоской смотрела на громаду Кайлаша вдали, не в силах объяснить, почему стремится туда всей душой? Маленькая девочка выросла, смутные образы оформились в воспоминания, но поделиться ими с кем-то не поворачивался язык. Юность — редкая пора без тревог и забот в судьбе женщины; время, проведённое с родителями, дороже камня Каустубха, украшающего грудь самого Вишну. Как сказать матери и отцу, что ей не терпится пройти все испытания, чтобы вновь занять законное место слева от Шивы? При этом мысль о свадьбе не вызывала восторга. Слишком много обрядов, дней и часов. Она просто мечтала взойти на Кайлаш, сесть рядом с мужем на камень для медитаций, прижаться к его плечу.

Странный сон ей привиделся. Парвати должна была узреть Шиву в облике старика-брахмана, услышать его речи о силе аскезы. Вместо этого она очутилась в пещере Амарнатх, где Шива когда-то попытался открыть ей секрет вечности. В этот раз она получила лишь пепел. К худу или добру?

Парвати опустила глаза. Пепел на одеялах в рассветных лучах отливал серебром, а лепестки синего лотоса наполняли комнату благоуханием. Она зачерпнула горсть, провела ладонью по лбу и предплечьям. Пепел был тёплым и ощущался на коже как поцелуй.

~*~

Мудрецы обладали властью над движимым и неподвижным. Они не пророчествовали и не прорицали, а провозглашали истину, и происходило так, как они говорили. Нарада, как дэвриши — божественный мудрец, — тем более не мог ошибаться.

— На ладони твоей дочери благоприятные знаки и необычная линия, царь Гималаев. Шамбху — её суженый. Он придёт на твои вершины, чтобы предаться медитации, и случится много знаменательных событий.

Ей бы зардеться от радости, что они с Шивой вскоре встретятся. Пусть он не обратит на неё внимания, не молвит ласкового слова, но будет рядом, на расстоянии протянутой руки…

Парвати почувствовала, как кровь отлила от щёк. Сумеет ли она его не коснуться? Удержит ли рвущиеся с губ мольбы? «О Шанкара, и во дворце, и среди дикорастущих деревьев мне не хватает воздуха; прошу тебя, отправимся на Кайлаш, ты и я, прямо сейчас». Хотеть домой — не преступление, и чтобы туда вернуться, не надобно разрешения.

Когда-то она думала так же про дом Дакши. Она заблуждалась.

Необычная линия. Парвати силилась её разглядеть и не видела ничего особенного. Рука как рука: тонкое запястье, на котором до сих пор виднелись следы зубов, изящные пальцы с кончиками, выкрашенными в красный цвет.

Умолкший Нарада смотрел почти до неприличия пристально, будто что-то смутно его беспокоило, что-то, до конца не осознаваемое и оттого ускользавшее от понимания.

— Мои поклоны, о Индра среди мудрецов, — выдохнула Парвати и, закрыв покрывалом лицо, выбежала из зала, где отец принимал гостей. Удаляться в спешке было невежливо, но она боялась выдать себя. Подозрениям, что ей известны все прошлые жизни, лучше оставаться подозрениями. Иначе родители и подруги начнут глядеть на неё со страхом или с жалостью, как на больную смертельным недугом. Парвати этого не вынесла бы.

«Забвение — дар. Одари меня, Шамбху. Сделай так, чтобы я помнила лишь то, что дóлжно».

Шива слышал. Конечно, слышал, всеведущий и всезнающий. И он не давал ответа в двух случаях: когда этот ответ уже находился в уме преданного или если преданный, пребывая в иллюзии, отринул бы представшую перед ним правду.

«Какой ответ в моём разуме, Шамбху? Какой правды я избегаю? Ты не хочешь, чтобы я забывала? Это твоё желание?»

Парвати не думала о ждущих её горестях и испытаниях. Болью в памяти отзывались моменты счастья.

Однажды она не пожаловалась, всего лишь упомянула, вскользь, мимоходом, что детство и юность её прошли во дворце, а она так мечтала увидеть что-то за его пределами, что-то необыкновенное, из тех чудес, о которых с благоговением рассказывали мудрецы.

Шива улыбнулся её любимой улыбкой — неуловимой, но непостижимым образом смягчающей суровые черты, кликнул Нанди, и тот, приняв образ быка, радостно подставил спину. Бог, привыкший довольствоваться малым, чьим домом являлся весь мир, отправлялся в путь налегке и брал в дорогу самое важное — себя и свою Шакти. Парвати решила последовать его примеру и не тратить драгоценные минуты на сборы.

Шива был с нею; от его тела всегда исходил жар, и когда на Землю спускалась ночь, он согревал Парвати лучше тысячи одеял. Вода из рек утоляла жажду, фрукты — голод, а коровы с козами не отказывались поделиться сладким густым молоком.

Купались в озёрах. Любопытные рыбки вились вокруг, блестела разноцветная чешуя. Парвати любовалась ими, заворожённая пёстрым танцем. Шива подкрадывался сзади, брызгал водой на шею и плечи. Парвати забавляло его веселье, но она притворно хмурила брови, и белый лотос сам собою оказывался в руке. Шива подставлял ладонь, добровольно принимая наказание, и вскоре начиналась совсем иная игра.

После они отдыхали в тени раскидистых дерев. Голова Шивы покоилась на коленях Парвати; она перебирала спутанные пряди и напевала что-то нежное, без определённой мелодии или слов — каждый раз песня, рождённая в глубине сердца, звучала по-разному. Шива наблюдал за ней из-под ресниц, и когда она замолкала, тянулся к ней, чтобы поцеловать, а затем полюбоваться румянцем, заливающим щёки.

Странствовать, останавливаясь, где захочется, проводить в понравившемся месте несколько дней или месяцев, не считаясь со временем, — это было восхитительно. И всё же Парвати не променяла бы ни на какие блага тихие, ясные ночи на Кайлаше.

Шива медитировал на вершине — ближе к небу и звёздам. Парвати подходила, стараясь ступать как можно тише, устраивалась рядом на камне, устланном тигровой шкурой, и ждала. Спустя мгновение рука Шивы приятной тяжестью ложилась на плечо, и они созерцали созвездия, молча дыша в унисон.

~*~

В один из дней царь Химаван вернулся во дворец, едва сдерживая волнение.

— Господь Шива здесь, на вершине горного хребта, известного как Гангаватарана; мне следует приветствовать его. Дочь моя, приготовь свежие цветы, а я распоряжусь, чтобы принесли фрукты.

Парвати поклонилась и побежала за корзинкой.

— Кали! Царевне не пристало носиться подобно дикому зверю! — крикнула Мена ей вслед.

— Прости, мама! — отозвалась Парвати, не оборачиваясь. Мысль о скорой встрече с Шивой полностью завладела её сознанием.

Дно корзинки она устлала листьями бильвы. И не переставала улыбаться, осторожно срывая цветки дурмана. Шиву не беспокоило, что белые колокола таили ядовитую сердцевину. Он просто любил их: «Они прекрасны. Красота есть во всём и всегда».

«Даже в местах для кремаций, о Шанкара, в близости к которым тебя упрекают?»

«Да», — следовал серьёзный ответ без намёка на улыбку. А когда она просила нарисовать пеплом на её предплечье три параллельных линии — его знак, — в глазах Шивы вспыхивал счастливый свет.

…Он не повернул головы, хотя, несомненно, ощутил её приближение. Парвати же не могла на него насмотреться, и ничто не ускользнуло от её взора: ни хмурая складка между бровей, несмотря на отрешённое выражение лица, ни лёгкая скованность позы, ни то, как чуть дёрнулся кадык — движение, когда стараются проглотить воображаемый ком.

При пахтании океана на поверхность первым всплыл яд калакута. Своими парами он отравлял всё живое. По просьбе богов, взывавших о помощи, Шива выпил его. Ядовитая синева намертво въелась в горло — ещё в тот, самый первый раз; со временем она не потускнела, только сделалась насыщенней, ярче. Парвати гладила эту синеву кончиками пальцев, Шива вздрагивал и не сдерживал вздох удовольствия.

Как ей хотелось дотронуться до него сейчас, проверить, пробежит ли по телу такая же дрожь. Парвати усилием воли отвела взгляд и принялась раскладывать цветы на алтаре.

— О Махадев! — воскликнул Химаван. — Многие стремятся достичь тебя, и не всем это удаётся. Твоё присутствие здесь — величайшая милость и наполняет душу радостью. Позволь же мне и моей дочери служить тебе.

Парвати знала, что скажет Шива: «Не приводи свою дочь. Йог не должен отвлекаться на мирские привязанности. Он должен сосредоточиться на чистом разуме и отречься от природы». Знала, что вступит с ним в спор: «Подобное полное отречение невозможно, о Шамбху! Если бы природа — Пракрити — прекратила своё существование, ты не смог бы что-то произносить или что-либо делать; всякая деятельность требует участия Пракрити». И что Шива, довольный её речью, разрешит ей приходить и уходить, когда она пожелает. Но так и не посмотрит ей в глаза.

Парвати приносила воду, цветы и масло для обрядов. Нетерпение зрело в ней, мешало дышать. Будь её воля, она тут же бы переоделась в одежды отшельницы и удалилась в лес для подвижничества, чтобы быстрее пройти единственный доступный ей путь на Кайлаш. Но она не могла. Она должна была дождаться появления Камадева.

Предвестником прихода бога любви стал ветер, растрепавший косу Парвати и джату Шивы. Воздух наполнился сладостным ароматом, от которого закружилась голова. Птицы запели, охваченные весенним безумием, проросла и зазеленела трава, засохшие деревья расправили ветви, словно приосаниваясь и желая походить на молодые саженцы.

Рати, жена Камы, появилась первой. Её танец был полон очарования юности: легко скользили по земле разрисованные киноварью ступни, грациозно двигались руки, воспевая красоту страсти. Глаза Рати сияли, на губах играла улыбка — лёгкая, шаловливая, влюблённая. Скоро эта улыбка сменится слезами и стонами горя, неизбывного, глубокого, как Молочный океан. Красную краску на пальцах скроет пепел, потому что дэвы скажут нечастной богине:

— Сохрани прах своего мужа, дэви Рати, он тебе ещё пригодится.

…Кама сгорит за секунды: Индра и остальные не успеют вымолить для него пощады у Шивы, открывшего грозный третий глаз. Никто не сумел бы остановить исторгнувшееся из него безжалостное пламя, в том числе и он сам.

Парвати замотала головой, отгоняя жуткое видение. Воспоминание. Рядом с Рати возник Кама, вскинул лук, натянул тетиву. Прицелился. Шива не пошевелился, но три мира явственно замерли в ожидании трагедии.

Парвати не думала. Ноги понесли её наперерез Камадеву без какого-либо участия с её стороны.

— Поклон тебе, о Мадана! Знаю я о том, что тебе поручено Индрой, и о важности этого поручения для вселенной. Всё ж послушай меня тот, на чьём знамени рыба! Грех отвлекать аскета от медитации, кем бы он ни был, обычным отшельником или богом богов! И пусть стрелы твои могущественней всего на свете, ты не поможешь мне получить любовь Махадева.

— Почему, дочь Горы? Мне обещали, что перед моими стрелами не устоит и Триада.

— Единственный путь к Шанкаре — преданность и аскеза. Такую мудрость открыл мне дэвриши Нарада, сведущий во всех вопросах. — На самом деле Нарада сообщил ей об этом после гибели Камы. Неважно. Парвати молилась, чтобы её речь звучала достаточно убедительно. — Неужели ты, Панчашара, позабыл о проклятии Брахмы? Если выпустишь стрелу в грудь Махадева, то умрёшь в сей же миг.

Кама побледнел. Рати шагнула к нему. Гневно сдвинула брови.

— Какое проклятие? Муж мой, ты ничего не хочешь мне рассказать?..

Ответа Камы Парвати не услышала: внезапное осознание того, что она натворила, заставило её опрометью броситься вниз по склону.

Она только что направила историю по новому пути. И лишила Шиву одного из его имён — Манматари, губитель Камы. Что теперь будет? Что сделает Шива, её муж и повелитель?

Парвати споткнулась о камень и чуть не полетела вниз, в пропасть. Сильные руки цвета грозового облака подхватили её.

— Куда ты спешишь так, бхагини?

Перед Парвати стоял её названый брат. Почему он пришёл сюда, ведь он должен был пребывать на Вайкунтхе?

Вишну… улыбался ей. Словно знал наперёд всё её мысли. Знал, что она помнит, кто они для Махадева и друг для друга.

— Мои поклоны, о Хари! Я иду просить благословения у родителей, чтобы начать моё подвижничество как можно скорее, — запинаясь, пробормотала она.

Вишну одобрительно кивнул.

— Удачи тебе, сестра.

II

Ещё одна ночь во дворце. А дальше — Кайлаш или иссохшее от старости тело и потрескавшиеся от жажды губы, повторяющие пять священных слогов до последнего вдоха.

Парвати поклялась: она не прервёт аскезы, не остановит умерщвление плоти и чтение мантр, пока Шива не предстанет перед нею в своём божественном образе и не примет её, как возлюбленную супругу. Это слышали люди и боги; им было известно: произнесённое вслух отменить, взять назад невозможно. А тот, кто клятв не держит, пожинает кармические плоды, и на вкус они горше змеиного яда.

— Благословите меня, отец.

Химаван без лишних слов положил руку на голову Парвати.

— Матушка?

Мена медлила, беспомощно глядя то на дочь, то на мужа.

— Кали, милая, выдержишь ли ты, хрупкая девушка, испытания, что оказывались не под силу самим мудрецам? Мурти богов есть у нас дома, рядом храмы и святые места. Зачем тебе горная вершина, на которой почти ничего не растёт?

— Прости меня, мама. Утром я отправлюсь туда, где медитировал Шанкара. И я молю тебя — позволь мне уйти. Без благословения матери ни одно начинание не бывает успешным.

«А мне нужны все благословения, какие вы можете дать», — добавила Парвати про себя.

Она так гордилась тем, что не делает ничего без дозволения Шивы. С его согласия она воплотилась как дочь Дакши. С его согласия родилась в семье Химавана и Мены. И вот, всегда покорная его воле, она неожиданно вмешалась в то, что оставалось неизменным из кальпы в кальпу, и разрешения не спросила. Потому что не хотела, чтобы жена Камы Рати опять собирала пепел и кости сгоревшего мужа, стоя на коленях и задыхаясь от слёз под равнодушными взорами дэвов.

«Шива не плакал, но и ему пришлось собирать пепел и кости. Твои пепел и кости, дорогая Парвати-Сати. Его ты не пожалела. Почему ты думаешь, что сейчас он пожалеет тебя?»

Если бы тогда у неё была память о прошлом, если бы она распознала усталую обречённость в голосе Шивы, когда он сказал: «Злые речи родичей страшнее вражеских стрел», и всё же отпустил её на роковое жертвоприношение, приняла бы она другое решение, избежала бы огня и рождения в новом теле? У Парвати не находилось ответа.

Жестокий закон. Честь жён, честь мужей. Людская молва, жалящая сильнее осиного роя.

Могла ли она остаться на Кайлаше? Просто остаться: «Ты прав, муж мой, без приглашения не стоит приходить и в дом отца …», и он поведал бы ей какую-нибудь историю, чтобы она отвлеклась от безрадостных мыслей. Рассказывать Шива умел, как и петь. А Дакша… он в любом случае получил бы воздаяние за свой грех.

…Почему, почему Шива вообще её отпустил? Не удержал, не запретил? Почему не остановил её?

«Он пытался. Вспомни. Вспомни, как ты приняла свою грозную форму. И Шива отступил, поняв бессмысленность попыток».

Если он и смирился, это не значило, что каждый раз, когда она уходила, он испытывал меньшую боль. Тем не менее, знание о будущем дарило надежду. Слабое, но утешение.

А теперь Парвати нарушила правила игры — правила, не ею установленные, — и изменила привычный ход событий. Какое наказание её ждёт?

— Благословляю тебя, — выдавила Мена.

— Благодарю вас, матушка и отец. Позвольте же мне удалиться, — сложив ладони, Парвати поклонилась родителям, как послушная дочь. «Простите меня за огорчения, что я вам причинила, вольные и невольные…»

Ей следовало молить о прощении Шиву и надеяться не на снисхождение, нет, а на его сострадание.

Но…

«О Шанкара, как мне каяться в том, о чём я ничуть не сожалею?»

Кайлаш был далёк от неё как никогда.

~*~

— Нараяна-Нараяна! — Парвати вздрогнула. Нарада возник во вспышке света, зазвенели струны ви́ны, его вечной спутницы. — О чём задумались, дэви?

— Нарада-муни! Мои поклоны. Я думала о пепле. И о гордыне. — «И о желаниях, которым, скорее всего, не суждено сбыться…»

— Я слышал о вашем намерении достичь Махадева путём истинной преданности. Неужели вашим разумом завладел страх?

— Я тверда в своём стремлении. Но мне необходимы ваши наставления, мудрец.

— О дэви! Объяснять вам, что такое истинная преданность, нет нужды. Единственное, что вам требуется, — соответствующая мантра.

— Из пяти слогов? — не сдержалась Парвати. В прошлые кальпы именно Нарада учил её Панчакшара-мантре.

Нарада улыбнулся — хитро и вместе с тем как-то по-доброму.

— Мне сказали: в этом случае подойдёт нечто иное. Например, мантра, дарованная Махадевом мудрецу Маркандее.

Парвати не сомневалась: это послание от Вишну. Он назвал её сестрой и пожелал удачи. И в тоже время… подталкивал её к новым нарушениям правил? Парвати хотелось верить: Вишну знал то, что было ей неизвестно, и повторение другой мантры не доведёт ярость Шивы до предела. К тому же, если вопреки чаяниям Парвати он уже разгневан и не собирается принимать её, терять ей всё равно нечего.

— Нарада-муни? Я готова. Научите меня.

~*~

— Поклон тебе, Трёхокий, Господь Шива, благоухающий и щедро питающий всё сущее. Освободи нас от привязанности и смерти во имя бессмертия, как освобождают плод от связи со стеблем…

Парвати потеряла счёт времени. Не обращая внимания ни на пронизывающий ветер, ни на проливные дожди, ни на невыносимую жару, она повторяла молитву. Вслух или беззвучно шевеля губами — она уже не сознавала.

Джая и Виджая, её подруги и наперсницы, следили, чтобы на алтаре не погас жертвенный огонь. Парвати не уставала их благодарить: она не позволяла себе отвлекаться, а в редкие часы отдыха продолжала заниматься делом — проверяла, принялись ли священные травы, прижились ли деревья, хватает ли им воды и солнца. Ей хотелось верить: то, что Земля не отвергла посаженные ею семена, — это хороший знак. И Шива явится, когда лесные собратья сравняются ростом с его любимым баньяном.

Порой она чувствовала чужое присутствие: боги и мудрецы смотрели, как она стоит, не меняя позы, воздев руки, не поддаваясь влиянию стихий. Они восхваляли её и восхищались силой духа дочери Горы. Парвати упрямо не открывала глаз — того, кого она ждала, не было рядом, а остальные её не интересовали.

— Пусть во всём будет благоприятие, пусть будет мир повсюду, пусть полнота будет повсюду, пусть всё процветает…

Химаван и Мена — Парвати узнала поступь отца и шелест одежд матери — просили её одуматься.

— Кали, — плакала Мена, — твой возлюбленный бог равнодушен к мирскому, он не назовёт тебя своей избранницей. Господь Шива недосягаем так же, как недостижима Луна. Не мучай бедное тело, не истязай душу напрасно, ибо эта аскеза не принесёт желанного плода. О моя дорогая дочь, пойдём же скорей во дворец.

Прежде бы Парвати гордо сказала: «Шива благосклонен к тем, кто ему предан. Услужить ему подвижничеством легче всего — вот святая истина», — но уверенность её покинула. Всё изменилось, предсказанное будущее потеряло определённость, поэтому Парвати промолчала, лишь слёзы текли из-под век. Химаван и Мена удалились, ничего не добившись.

— Пусть все будут счастливы, пусть освободятся от бессилия, пусть позаботятся о ближних, пусть никто не страдает от печали…

Дни и ночи сменяли друг друга, бесконечные, похожие как братья-близнецы. Деревья росли, зеленели травы, распускались цветы, и коровы без опаски паслись рядом с дремлющими львами.

Надежда светильником вспыхнула во тьме, когда к Парвати приблизились семь мудрецов.

— Красавица, — произнёс старший из них, — поведай нам, какого бога ты желаешь умилостивить и с какой целью?

Шива послал их, чтобы они испытали её. Пока он придерживался проторенной дороги —мудрецы, повинуясь его приказанию и с его одобрения, говорили о нём дурное и всячески хулили его:

— Шамбху, носитель трезубца, уродлив, лишён стыда и родословной. Живёт он без крыши над головой, спит на камнях, водит дружбу с призраками и упырями, змеи и пепел служат ему украшением. Ему неведомы душевные переживания. Такого мужа ты ищешь, царская дочь?

— Наряды и украшения важны для тех, кого подчинила иллюзия. Махадев свободен от иллюзий и заблуждений, он непостижим в своих действиях, и не нам судить его. Вашим речам не смутить меня: даже если солнце взойдёт на западе, а гора Меру сдвинется с места, я стану женой Шивы или умру незамужней.

Из кальпы в кальпу Парвати давала мудрецам один и тот же ответ, однако правдой от этого он быть не перестал.

Почтительно склонившись перед ней, мудрецы затем пропали из вида, чтобы передать её слова Шиве.

«О Шанкара, прими же облик умудрённого годами брахмана, появись, реши нашу судьбу. Неизвестность меня убивает».

Напряжённая как струна, что вот-вот порвётся, Парвати вздрагивала от малейшего шороха. Ей чудились знакомые шаги и родной голос, окликающий её по имени.

— Что с тобою? —тревожились Джая и Виджая. — Ты бледна, твоё сияние поблекло. Непревзойдённая подвижница, ты отказалась от пищи. Но дозволь хотя бы напоить тебя водой из горного родника. Она принесёт тебе благо. Как мы посмотрим царю и царице в глаза, если ты не возвратишься к ним живой и здоровой?

Обещание Парвати, что её аскетический подвиг завершится тогда, когда бог богов согласится взять её в жёны, засвидетельствовали обитатели трёх миров, о нём знали каждая травинка и каждый мотылёк. О клятве «Кайлаш или смерть» она никому не сказала, даже подругам. Они заботились о ней, переживали, видя её удручённой, но их присутствие — да и присутствие любого живого существа — делалось невыносимым. Мысли Парвати были беспокойны, как стайка попавших в ловушку охотника птиц, её бросало то в жар, то в холод.

— Джая, Виджая, прошу, не волнуйтесь. Несомненно, близок конец трудного пути, но последнюю часть я должна пройти в одиночестве. Поэтому ступайте во дворец и сообщите моим родителям, что скоро они получат добрые вести. — «Я надеюсь, что добрые. Где ты, Шанкара?»

Джая и Виджая хмуро переглянулись. Всё же спорить они не посмели и скрылись за деревьями.

Парвати рухнула на колени перед алтарём. Глубоко вдохнула и выдохнула, стараясь успокоиться.

— Поклон тебе, Трёхокий, Господь Шива, веди нас от нереального к реальному, от тьмы к свету, от смерти к бессмертию…

~*~

Темнота подкралась как тать — незаметно, неслышно. Накрыла землю одеялом с серебряными проблесками звёзд. Облака сокрыли Луну, будто уговаривая ночное светило вздремнуть. Парвати смотрела на огонь, горящий на алтаре.

Люди рассказывали друг другу о дочери Дакши, и в одних историях Сати оставляла тело при помощи йоги, в других — сгорала в костре, предназначенном для подношений. В прошлом Парвати тоже шагала в костёр, несмотря на мольбы старика-брахмана со спутанными волосами, убеждённая — раз Шива до сих пор не явился ей, значит, в этой жизни она им отвергнута: «Прощайте, подруги, но где бы ни приняла я следующее рождение, я вечно буду стремиться к Тому, кто держит трезубец, великому духом». Высшей волей пламя не вредило ей, гасло, и зола оседала на коже сандаловой пастой.

Сегодня воплощение Агни удовольствуется маслом и цветами, обычным приношением отшельницы, как и завтра и послезавтра — сколько бы ни продлилось ожидание Парвати. Предав физическое тело огню на жертвоприношении Дакши, она отреклась от родства с владыкой созданий, установителем законов, забывшимся гордецом. От мужа она не отрекалась. Шива всё ещё был им (чтó бы он там ни думал), и если хотя бы сейчас она могла уберечь его от боли утраты, она сделала бы для этого что угодно.

Хрустнула сухая ветка — кто-то шёл сюда. Парвати поднялась с колен, но не увидела брахмана, чью спину сгорбили многолетние странствия и лишения, заставив опираться на посох.

К ней медленно подходил Шива. В тигровой шкуре и ожерелье из черепов и костей он выглядел строгим. Бесстрастным. Боясь того, что он скажет, Парвати опустила голову. Ресницы тут же слиплись от слёз — а она-то считала, что после сурового поста плакать ей нечем.

— Парвати.

Голосу Шивы, глубокому, требовательному, нельзя было не повиноваться, и она встретила его взгляд — пронзительный, бездонный. Нечитаемый. Кончиками пальцев он принялся стирать солёную влагу с её щёк. Прикосновение обжигало. А может, это она успела замерзнуть. Губы пощипывало: она всё-таки прикусила их до крови. Шива стёр и кровь. Дрожа, как в лихорадке, Парвати перехватила его руку, сжала запястье. Будь Шива обыкновенным человеком, на белой как камфара коже проступили бы синяки.

— Ты — моя жена, — вымолвил он.

— Ты — мой муж, — откликнулась Парвати, проклиная плохо слушавшийся язык.

Её качнуло вперёд. Она уткнулась лицом в плечо Шивы и замерла. Ей стоило бы выпустить его руку, чтобы он мог обнять её по-настоящему, но пальцы, словно сведённые судорогой, не разжимались.

— Ты — моя жена, — со значением повторил Шива. И следом прошептал невероятное, немыслимое и такое желанное: — Мы с тобою немедля отправимся на прекрасную гору, в нашу обитель.

~*~

Бык с сияющей белизной шерстью поджидал их у подножия горы. Джая и Виджая несмело гладили его. Как преданные подруги, они не ушли далеко. Кроме того, царь Химаван не обрадовался бы, узнав, что его дочь бросили одну на поросшей густым лесом вершине.

Молитвенно сложив ладони, Джая и Виджая поклонились Шиве и изумлённо воззрились на Парвати. И, если смотреть их глазами, им было отчего прийти в изумление.

В лесу Парвати не удержалась, потрогала ядовитую синеву, коснулась губами груди Шивы, а он притиснул её к себе, и они дышали в едином ритме с друг другом и вселенной.

В итоге её волосы окончательно растрепались и спутались, на лице виднелись следы слёз и пепла. В довершение ко всему, она бесстыдно прижималась к полуобнажённому мужскому боку.

Парвати выпрямилась и вскинула подбородок. У неё не имелось причин для стыда. Шива был её мужем. Она чувствовала его молчаливое одобрение, и он не убирал тяжёлой руки с её предплечья.

— Благородные девы, ныне мы с супругой возвращаемся домой, — торжественно объявил он тоном, не терпящим возражений. — Поделитесь же радостной вестью с царём Гималаев.

Из воздуха соткалась колесница бога-Луны.

Парвати кивнула подругам. Их с почётом довезут до дворца, и при Чандре отец не выразит недовольства, что своенравная дочка не приехала с ними.

Ей же не терпелось взобраться на спину Нанди. Шива не даст ей упасть, если сон смежит веки, когда Парвати на минутку закроет глаза.

А когда она их откроет, будет рассвет. И Кайлаш.

III

Дома. Наконец-то дома. Тут дышалось легко, и Парвати ощущала себя рыбой в океане, птицей в воздухе, цветущим манговым деревом на плодородной земле, камнем на освещённой солнцем вершине.

Она нырнула в тёплую воду, затем вынырнула и засмеялась. Торопливо прижала ладонь ко рту — вдруг кто услышит? Тряхнула головой и вновь рассмеялась. Пусть слушают. Столько лет Парвати блуждала во мраке, тосковала, молилась и плакала. И наконец вернулась на лучшую из гор в трёх мирах.

Сезон дождей её не испугает. Она не вздумает жаловаться на холод и ветер, не скажет: «О муж мой, из-за скрывших небеса облаков день превратился в ночь, а молнии напоминают огонь, что изошёл из твоего третьего глаза, тот огонь, который Самудра хранит в своих глубинах по твоему повелению и который поглотит и богов и асуров, когда настанет пора разрушенья вселенной. В это трудное время даже вороны и чакоры строят себе гнёзда, но не ты. О Шанкара, прошу, сделай и нам подходящее жилище». Нет, она не скажет ничего подобного, особенно если его горячие руки будут лежать на плечах.

Эти руки держали Парвати бережно и крепко весь путь до Кайлаша. Нанди ступал осторожно, будто опасался потревожить её, пока она дремала, прислонившись к груди Шивы, убаюканная ровным биением его сердца.

— Парвати.

Щемящая нежность всегда грозила затопить её целиком, от макушки до кончиков пальцев на ногах, если, выходя из глубокой медитации, Шива выдыхал её имя, ещё толком не открыв глаза. Вот и сейчас дыхание перехватило, а невидимые колючки царапнули горло, мешая вымолвить хоть слово.

Кайлаш не изменился: по-прежнему гордо стремился ввысь, и снег серебрил величественные склоны — самое прекрасное зрелище на свете.

Шива спрыгнул на землю, подхватил Парвати, словно она весила не больше пушинки. Нанди негромко фыркнул.

— Тебе и остальным ганам придётся набраться терпения, дружок, — ласково произнёс Шива.

Нанди огорчённо потупился, прядая ушами. Парвати утешающе погладила мягкую белую шерсть и обняла Шиву за шею.

Знакомая тропинка змеилась вверх и вела в укромную пещеру с небольшим озером.

Пещера появилась на Кайлаше не сразу. По крайней мере, точно после того, как Дакша, ещё не терзаемый высокомерием, отдал Сати Шиве в жёны и они провели вместе несколько тысяч лет, полных радости и блаженства. Она не знала, возникла ли пещера из ума Шивы, её ума или стала нечаянным совместным творением, рождённым из желания обрести место, где никто не посмеет нарушить их уединение. Да и какое это имело значение?

Парвати сбросила оленью шкуру и одеяние из древесной коры и погрузилась в озёрную гладь, с наслаждением смывая с себя грязь, усталость и запутавшиеся в волосах сухие листья. Вскоре Шива присоединился к ней.

Она снова и снова трогала ядовитую синеву в ямке между ключицами и ожерелье из черепов и костей, чувствуя внутри ответную, едва заметную дрожь.

Поцелуи печатью ложились на кожу, подтверждая старые узы и скрепляя новые. Пламя разгоралось между ними — одно необдуманное движение, мир взорвётся болью, и Парвати вспыхнет, оставив после себя сожаления и пепел. Шива остановил её, выпил разочарованный вздох с её губ.

— Моя возлюбленная жена. Твой разум знает меня, но твоё тело — нет. Пока нет. Поэтому мы не будем торопиться. У нас есть время.

Последняя фраза прозвучала клятвой ей и предупреждением — для вселенной. Парвати показалось, что вселенная услышала. А потом Шива доказал: для того, чтобы увидеть россыпи звёзд, торопиться и правда не обязательно.

Она неохотно выбралась из воды, выжала волосы и закуталась в одеяло.

Шива ненадолго отлучился — за едой и одеждой. После восхода солнца на Кайлаш потянутся гости. Среди них непременно будут и отец с матушкой, и царица Мена примется причитать, если дочь встретит их простоволосой и в оленьей шкуре. Парвати и так провинилась перед ними: не пришла во дворец после аскетического подвига, не попросила смиренно у бога богов, чтобы он забрал её из дома родителей, соблюдая предписанные обычаи и обряды. И — её главный грех — она не испытывала ни малейших угрызений совести по этому поводу.

Шива позвал её. Так душа взывает к душе. А она, глупая, боялась: он её не примет из-за того, что она сознательно нарушила правила, внесла смуту в устоявшийся порядок вещей. Но и он не мог быть уверен, что Парвати согласится немедленно отправиться с ним на Кайлаш. Однако предпочёл рискнуть, предложить себя, протянув ей ладонь. И она доверилась ему в ответ, не в силах поступить иначе. Знание о прошлых жизнях проросло в ней синим лотосом, отравило как яд калакута и продолжило петь горько-сладкую песнь в её крови. Возможно, в одну из следующих кальп, в сто девятый или тысячу девятый раз свадьба Махадева и дочери Горы заставит три мира смеяться, плакать и танцевать, но не сегодня. Ведь Парвати помнила.

Шива приблизился бесшумно. Принёс обещанное — и как только хватило рук: цветы и гирлянды, драгоценности и сари, расшитое чудесными узорами, свежие фрукты, лепёшки и сладости.

Парвати ждали на Кайлаше. К её приходу готовились. У неё опять перехватило дыхание и как-то расхотелось пенять, что Шива не удосужился чем-то прикрыть собственную наготу. Ну, не считать же нарядом ожерелье из черепов и костей.

Оно, словно против воли, притягивало взгляд.

Время отполировало части скелета до алмазного блеска, но устрашающего смысла ожерелье не потеряло.

…Парвати пугалась, когда Шива рассказывал ей, чьи черепа носил на груди. Она сознавала себя песчинкой в дюнах, маленьким камнем в огромных жерновах, листом баньяна, отрываемым от родной ветки ветром, не ведающим пощады. Шива говорил про жизнь за пределами Калы и о том, как достичь её. Парвати его не слышала: сердце билось так часто, что звенело в ушах. Ужас, не поддававшийся контролю, овладевал ею, мешая внимать сакральному знанию. Шива замолкал — из сострадания или признавая свою неудачу, чтобы попытать счастья в новую кальпу.

Парвати коснулась костей, шелковистых на ощупь. Страха не было, были любовь и печаль. И вопрос, не дававший покоя.

— Ты всеведущ, Шанкара. Нет сомнений, ты понял — моя память всё сохранила.

Шива кивнул.

— Я не смел верить. Прежде такого никогда не случалось.

— Почему же, придя в царство моего отца Химавана, чтобы предаться подвижничеству, ты ни разу не посмотрел на меня, даже вступив со мною в беседу?.. — «Почему тогда ты не позвал меня на Кайлаш?»

— Я не мог. Чтобы вернуться домой, тебе не нужно ничье позволение. Но…

Некоторые условия не обойти никому — ни Высшему Брахману, ни его Шакти. Им было суждено обрести друг друга лишь после совершения аскетического подвига, и никак иначе. Дочь Горы и женщины в смертном теле, уже не человеческое дитя, но ещё не богиня… Без аскезы её физическое воплощение не выдержало бы силы, которую ей предстояло использовать ради блага вселенной и тех, кто её населяет.

Мысль о необходимости долгой разлуки и невозможности соединиться раньше срока не принесла утешения. Шива истолковал вздох Парвати по-своему:

— До нашей встречи в царстве твоего отца ты молилась и просила о даре забвения. Ты всё ещё этого хочешь?

Махакал, властитель над временем. Парвати представила, как он дотрагивается до её висков, и колесо поворачивается вспять. Её перестали бы мучить воспоминания о прежних рождениях, она жила бы, не подозревая, что ждёт её в будущем и о бремени, которое её муж безропотно нёс в одиночестве.

Шива застыл изваянием, но показное равнодушие не могло её обмануть. Парвати обхватила его лицо — кожа была тёплой, не ледяной, как у статуи — и произнесла, глаза в глаза, чтобы он не только почувствовал, но и увидел её искренность:

— Нет. Я хочу помнить. — «Потому что помнишь ты. Ноша станет легче, если разделить её на двоих».

— Да будет так.

У Парвати вырвался смешок, отчего-то походивший на всхлип.

~*~

Лепешки — чудо из чудес — не остыли, а фрукты не утратили свежести. Персики, золотистые, спелые, пахли зноем и мёдом. Парвати брала каждый предложенный кусочек из ладони Шивы, медленно жевала, наслаждаясь мгновением.

На свадьбе пришедшие поздравить новобрачных богини и небожительницы шутили и поддразнивали их обоих. Щёки Парвати алели, от стеснения она мечтала провалиться в Паталу. В этой пещере некому было смущать её. Она ухватила с подноса манго, поднесла к губам Шивы, улыбаясь и не опуская ресниц.

К концу трапезы они перемазались сладким соком. И долго брызгали в друг друга водой, когда умывались.

В какой-то момент Шива посерьёзнел. «Сурья уже осветил Кайлаш своими лучами, — подумала Парвати. — Невежливо заставлять гостей ждать, пусть им никто не отправлял приглашения».

Она направилась к принесённой мужем одежде, сложенной аккуратной стопкой.

— Позволь мне.

Парвати замерла в предвкушении. В ритуале одевания было что-то безмерно волнующее. Шиве нравилось заплетать ей косы, рисовать хной узоры на её руках и ступнях.

Складки сари легли идеально, шёлк приятно холодил разгоряченное тело. Застегнув ножной браслет, Шива погладил её лодыжку. От нехитрой ласки замерло сердце. «Я не готова покинуть нашу пещеру, мёрзнуть без твоего огня. Не отпускай меня далеко от себя, дай мне ещё этого пламени».

— Парвати.

В одно слово Шиве удалось вложить бесконечное количество смыслов: утешение, зарок, страсть и заботу. Глупо, эгоистично, но отныне и до разрушения вселенной Парвати желала слышать своё имя только из его уст. Спокойными и уверенными движениями он вплёл в её волосы лотосы и жасмин. Не забыл про синдур и мангалсутру — свидетельства её статуса хозяйки Кайлаша. Искать зеркало не было необходимости: и без него Парвати знала, что её одеждам и драгоценностям позавидует любая богиня.

Сам Шива не стал наряжаться — облачился в привычную тигровую шкуру, оставив ожерелье из черепов в качестве единственного украшения.

Парвати усмехнулась, и он послал ей вопросительный взгляд.

— Ты носишь то, что принадлежит мне, — объяснила она, пьянея от собственной смелости. — Будет справедливо, если и я получу что-то твоё.

~*~

Когда-то, возвратившись в свою обитель после подвижничества и обнаружив, что любимая жена добровольно оставила тело из-за оскорбления, нанесённого Дакшей, Шива заплакал.

Дэвы, наблюдая, как он рыдает, томились тревогой: достигнув земли, слёзы бога богов сожгли бы её. Брахма и Вишну умолили Шани-Сатурна удержать их волшебною силой, но часть всё же упала на гору Джаладхару и расколола её пополам.

В эту кальпу Шивой владела ярость. Глаза у него были сухими, как поле в период засухи.

Теперь крупные прозрачные капли жгли Парвати ладонь и превращались в багряные многоликие семена.

Шива скрепил их прядью своих волос и повязал получившийся браслет Парвати на запястье. Подул на ожоги, исцеляя дыханием невольно нанесённые раны.

— Исполнил ли я твоё желание, жена моя?

Ощущения подсказывали Парвати: в вопросе не таилось подвоха. Шива доверил ей величайшую ценность — физическое проявление любви и скорби. И если она сочтёт, что этого мало, он отдаст ей всё, что она вздумает потребовать. Стоит лишь попросить. «Велики страдания матери, когда она не может спеть сыну колыбельную, увидеть первые шаги и улыбку. Не знает покоя отец, когда сын растёт вдалеке от него. Избавь нас обоих от подобных мук, пусть в этот раз всё будет иначе».

Парвати коснулась щёк Шивы, стёрла следы слёз, не обращая внимания на боль.

— Да, муж мой, — твёрдо сказала она. — Ты исполнил моё желание.

Как Парамешвара и Парашакти они оба несли ответственность за свои действия. С судьбой можно и нужно было бороться, но она не терпела обмана и жестоко наказывала тех, кто искал лёгких путей. Картикее суждено убить асура Тараку, а Ганеше — обрести голову слона.

Всё же…

Волны расходятся даже от мелких камней, брошенных в океан. Время покажет, сколько правил им удастся нарушить, не вызвав махапралайи.

Дыхание Шивы вновь прошлось по ожогам прохладой. Они вышли из пещеры навстречу свету, окутавшему их фигуры сиянием.

Всколыхнулась трава, и Васуки обернулся вокруг шеи Шивы с довольным шипением.

Верный Нанди спешил вверх по тропинке — сообщить о первых гостях.

Шива протянул руку. В его взоре горела решимость.

Парвати вложила свою ладонь в его.

Её пальцы совсем не дрожали.