В чертогах власти и в хижине бедняка (гет)

Новорождённый, как и подобало особам королевской крови, агукал в золотой колыбели, завёрнутый в шёлковые пелёнки, утопая в кружевах и тончайшем муслине с вышивкой. Наружу из них, впрочем, торчала самая уродливая головка, какую только можно представить — шишковатая, с бессмысленными рыбьими глазами и одутловатыми щёчками.

Королева Алис смотрела на сына с безжалостной трезвостью. Этот весь в отца. И последний, наверное, она уже не так молода. Старшему — Нариту, пошёл восьмой год. Пригожий, крепкий мальчик, способный к наукам. Её Величество, лежавшая на кровати под парчовым балдахином, смежила веки и предалась воспоминаниям о крепких объятиях Ргита, его неистовстве, мужской силе. Долго она не могла переступить через себя, и, однако, вот он — скукоженный плод её законного брака. Она исполнила свой долг, а о том, что лишь единожды, никто не узнает.

Шаркающие шаги возвестили о появлении в опочивальне Тсалвя Одиннадцатого, представлявшего собой увеличенную и постаревшую копию младенца в люльке. Подавив вздох, Алис приподнялась на подушках. Отдыхать ещё не время.

— Хм, — муж уставился на ребёнка водянистыми глазками. — Какой-то он страшный.

— Он только родился. Подрастёт, похорошеет.

— Но Нарит… — усомнился король.

— Младенцы иногда выглядят безобразными. Это ничего не значит, — успокоила жена и тут же ловко увела разговор в сторону. — Какое имя Вы хотите ему дать, сир?

— Имя? Имя… — Тсалвь поскрёб покрытую наростами лысину, которую сейчас не украшала корона. — По-моему, Топсед подойдёт. В любом случае, он, всего-навсего, второй сын. Хотя, подстраховаться было нужно, и мы это сделали, — сально хихикнул он.

— Вы мудры, супруг мой, — улыбнулась Алис.

Её ребёнок получил достойное, грозное имя, которое будет приводить в трепет. А должен бы, бедный заморыш, зваться Мосом, Миланом, или, лучше того, Китсавологом.

Воздух в хижине, где ютились пятнадцать прислужниц, выполнявших самую грязную и тяжёлую работу, висел плотным облаком смрада. Два надсмотрщика стояли у соломенной циновки, такой тощей, что спать на ней было едва ли комфортнее, чем на земляном полу. На этой подстилке лежала женщина — совсем юная, однако из-за чрезвычайной худобы казавшаяся старухой. Когда она только появилась здесь, полтора года назад, часто пела, срывая коробочки хлопка, и голос её звенел над хлопковой плантацией подобно жаворонку. Но об этом сейчас, наверное, только жаворонки и вспомнили бы.

— Умерла? — тот, что повыше ростом, посветил фонарём в лицо с широко раскрытыми и неестественно застывшими глазами, глядевшими куда-то вверх.

— Ты же видишь, — ответил его товарищ, тихо, словно боясь потревожить умершую.

Фонарь спустился ниже, к опавшему пустым мешком животу и бёдрам покойницы. Там копошился окровавленный комочек, чей оглушительный плач разрывал тишину.

— Вот ленивые суки! — проворчал высокий с видимым отвращением. — Даже не обтёрли щенка. И орёт, жрать хочет. Как звали эту? — фонарь качнулся в сторону тела.

— Яныбар, — помедлив, откликнулся второй.

— Кто ж ей сделал брюхо?

— Такой же сборщик хлопка, скорее всего.

— А может быть кто-то из наших? К примеру… ты? — круг света внезапно переместился на растерянное лицо.

Второй надсмотрщик отшатнулся, прикрываясь локтем.

— Что ты! Я бы никогда… И пальцем бы не…

— Ладно, — его товарищ отвёл фонарь в сторону, хохоча над своей шуткой. — Какая разница, кто её отодрал. Они же вроде животных. Работать до последнего, не отлынивая, вот всё, что от них требуется, — хлыст в другой руке щёлкнул по коже сапога. — Надо ему дать кличку. Полох и Дремс уже были… Ну, раз мать Яныбар, пусть называют Баром и дело с концом. Займись им, Чоловсь!

Из угла чуть не на карачках выползло существо, в котором не осталось ничего женского и мало что человеческого.

Надсмотрщики зашагали к выходу, туда, где можно было вдохнуть чистого воздуха, а не этой вонищи.

— Выживет, тоже пойдёт на плантацию, — разглагольствовал первый. — Или, если повезёт, возьмут в замок, прислуживать господам. Вдруг ублюдок в сорочке родился? Гы-гы-гы!

Второй, промолчав, оглянулся, точно жена Лота на Содом. В глазах, серых, с еле заметной голубизной, мелькнула тоска.

Она не плакала. За всю жизнь — ни единой слезинки горя, ни единой слезинки счастья. Так её воспитали родители. И сейчас, впиваясь зубами в мякоть руки, Алис была им благодарна, как никогда.

Роды прошли тяжко, ребёнок лишь чудом не погиб. Лучше бы ему и не рождаться. Какая судьба его ждёт? Но она узнала обо всём слишком поздно, когда уже не оставалось времени взять происходящее в свои руки.

Ргита больше не было. Её любовника двадцать три раза пронзили кинжалами, заманив в один из переходов дворца, освещённый чадящими факелами. Пять ударов пришлись прямо в сердце, а тело, сильное, красивое тело, выбросили в кучу нечистот. С этим знанием она выталкивала из чрева его прощальный дар, в миг слабости пожелав смерти не только младенцу, но и себе. И даже тогда не проронила ни слезы.

Муж успел навестить её. Смотрел с таким презрением, что Алис показалось — она недооценивала Тсалвя. Теперь ему понятно, почему Нарит и Топсед так несхожи меж собой. Позор, разумеется, будет скрыт, однако старшему принцу никогда не взойти на престол. Если не вмешается другой коридор, или случай на охоте, и горстка надёжных людей, которые пойдут за её сыном.

Алис выпустила, наконец, руку. Нет, Тсалвь всё же глуп. Ему следовало убить её. А раз не сделал этого, она начнёт свою игру, забыв о лояльности. Но не о притворстве. Она ведь, кроме прочего, настолько приохотилась носить эту маску. Для Тсалвя она не более чем слабая на передок развратница, запятнавшая честь короны? Пусть так и продолжает считать.

Ещё терзаемая болью внизу живота, королева поднялась с ложа и твёрдым шагом подошла к колыбели, ступая босыми ногами по мраморным плитам пола. Вынув из неё спящего малютку, крепко поцеловала в лоб, со страстью, какой не должно быть в материнском лобзанье.

Муж глумился, предлагая имена. Дратсаб, Дытс, Кодялбыв. Его это развлекало. Что ж, чем бы великовозрастное дитя ни тешилось, пока погремушку не отберут.

— Нарекаю тебя Еинадижо, сын мой, — произнесла торжественно, как на официальной церемонии.

Ацирещя, женщина со стройным гибким станом, узкими, миндалевидными глазами и спускающейся по спине косой, заламывала над головой прекрасные руки, похожие на тонкие ветви дерева.

— О, нет, супруг мой! Пощадите! Одумайтесь!

— Замолчите, мадам, — оборвал её стенания муж — статный мужчина лет тридцати, с пронзительными глазами хищной птицы. — Я взял вас в свой дом для того, чтобы вы рожали мне сыновей. А вы кого принесли?

Женщина покорно опустила взгляд. Возразить ей было нечего — она провинилась и заслуживала наказания. Она, но не ребёнок!

— Я в самом начале карьеры министра, — продолжал мужчина. — Мне нужен наследник. У моего друга Абажа недавно родился сын, ему было передано родовое имя. А где Нушрок восемнадцатый? Мой первый отпрыск — девчонка!

Он обращался не к жене, та не стоила объяснений. Изливал в холодное пространство пышного покоя свои горечь и раздражение. Как он торопил коня, когда получил известие, что супруга готова разрешиться от бремени! Миг, всего миг — и надежда, почти счастье, обернулась издевательской насмешкой.

Ацирещя робко прикоснулась к краю чёрного плаща мужа.

— Яемз, — прошептала, собрав всё мужество, которое у неё было. — Азрюг… Хотя бы Акюдаг! Только не…

Министр высвободил дорогую ткань из её пальцев. Тонкие губы, портившие породистое лицо, брезгливо изломились.

— Её будут звать Анидаг, — резкий голос сорвался в фальцет. — За то, что из-за неё загублен мой день. А вы, мадам, усвойте урок, и не повторяйте больше таких ошибок.

С развевающимися за спиной фалдами плаща он вышел из комнаты. Ацирещя, только вчера оправившаяся после родов, склонилась к колыбели. Девочка не спала и не хныкала — громкие голоса её не испугали. Спокойно лежала, глядя на мать тёмными, немигающими глазами.

— Ты похожа на него, не на меня, — так же шёпотом произнесла женщина. — Он поймёт. И пожалеет, что был несправедлив к тебе.

Зрачки ребёнка, оставаясь неподвижными, следили за ней. Так хищник наблюдает за слабой добычей, видя в ней лишь источник питания.

Женщина слабо простонала. Молодая, она ещё не утратила красоту, хотя нужда успела наложить на неё свой отпечаток. Но глаза, чёрные, будто спелые вишни, по-прежнему блестели, а волосы, спутавшиеся и пропитавшиеся потом, обещали опять превратиться в роскошную охапку воронёных кудрей, как только их тщательно вымоют. Сейчас они в беспорядке разметались по подушке, затянутой в застиранную и всё же сохранившую первоначальную белизну наволочку. Женщина попыталась приподняться в постели.

— Лежи, — шикнула Атобаз — повитуха, принявшая не один десяток младенцев здесь, в квартале зеркальщиков.

Новый питомец надрывался у неё на руках сердитым криком здорового малыша, впервые познающего этот мир. Атобаз горько подумала, что уже очень скоро мальчику предстоит узнать настоящие невзгоды.

— Сильная ты, Арев, — вздохнула она не без зависти.

— Почему? — выговорила та с некоторым усилием.

— Как же. Овдовела, но рожать не передумала. А я ведь предлагала избавить тебя от бремени.

Арев улыбнулась. И как ни была она устала и измучена только что закончившимися родами, улыбка вышла светлой.

— Где кормятся трое, там и четвёртому место отыщется, — голос её окреп. — Дай мне моего мальчика.

Повитуха недовольно поджала губы, однако просьбу выполнила. Молодая мать поднесла сына поближе, всматриваясь в личико с такими же огромными чёрными глазами, как у неё. Она искала другие, родные сердцу черты, а найдя, успокоилась и приложила ребёнка к груди.

— Поешь, маленький Гурд. Пока тебе голод не страшен.

— Ну конечно, Гурд, — Атобаз покачала головой, как будто ничего иного не ожидала. — До него были Аторбод и Вобюль.

Арев взглянула на неё кротко, совсем по-дочернему, но не безвольно.

— За то богачи над нами и смеются, матушка Атобаз. У них, на кого ни посмотри, имена, словно древние гербы на стенах замков. А глупые бедняки, говорят они, навыдумывали дружбу да любовь. Но послушай меня, когда-нибудь всё изменится.

Повитуха крякнула.

— Твой Дурт вечно это твердил. И что? Сгорел от чахотки. Даже сына не увидел.

— Он верил, что так будет, — Арев утомлённо прикрыла свои необыкновенные глаза, придерживая сосавшего грудь Гурда. — И я… верю.

* * *

А на улицах весеннее солнышко отражалось в зеркалах лунным полумесяцем или снежинками, сеющимися с серого небосвода. На него смотрела не по-старчески зоркими глазами гадалка и торговка каштанами Яиротси, кутая плечи в полинялую красную шаль. Она, по слухам, сидевшая тут, когда детьми были прапрапрадеды нынешних стариков, ведала, что в чертогах власти и в хижинах бедняков рождается завтрашний день и каждое рождение приближает перемены с неумолимостью вращающегося колеса.