Иной Невилл. Книга вторая (джен)

Даже утро не приносило свежести в отделение «Вечного покоя» — лишь стерильную тишину. Её нарушало только тихое, ровное сопение Невилла.

В это утро мальчик проснулся от приглушённых шагов и голосов в коридоре. Он сел на койке, мышцы отзывались вялой ломотой, но в голове была пока ещё непривычная, хрустальная ясность.

Дверь распахнулась, и в палату вошли Августа, Элджи, Мэтт и Рой. Следом за ними, заталкивая небольшую тележку, вошла Роза. Стеклянные баночки для капельниц тихо позвякивали на полках.

Бабушка выглядела уставшей до предела: мантия безвольно висела на острых плечах, а лицо, некогда напоминавшее высеченный из камня монумент, сморщилось, словно помятый лист пергамента. Элджи же, обычно шумный и суетливый, шёл следом, осунувшийся и с растрёпанными волосами. А Мэтт выглядел так, будто годы навалились на него разом — у висков отчётливо проступила седина.

Невилл вскочил с кровати, первым подбежал к бабушке и прижал её к себе. Он чувствовал, как она вся дрожит.

— Невилл… родной… — голос её сорвался, стал хриплым.

Она гладила его по спине, по волосам, по щекам, словно боялась, что он исчезнет. Слёзы катились по её морщинистым щекам, оставляя мокрые дорожки. — Я думала… думала, что больше никогда… Ох, Мерлин, ты живой, ты здесь…

Невилл молчал, просто держал её, чувствуя, как она цепляется за него. Ему было больно смотреть на неё — на эту женщину, которая всегда была скалой, а теперь казалась такой хрупкой.

Элджи, дав им время, потянулся к Невиллу, но Августа резко выставила ладонь.

— Не смей приближаться к нему! — прошипела она, и в голосе снова вспыхнула ярость, придавшая ей сил. — Ни ты, ни Мэттью! Я вам этого не прощу. Никогда.

Мэтт опустил взгляд, Элджи отступил, лицо его побелело ещё сильнее.

Невилл, который это предвидел, аккуратно вышел из объятий бабушки и кивком попросил Розу выйти из палаты. Та недовольно поджала губы, но всё же вышла.

— Дядя, повесь, пожалуйста, на дверь заклятие недосягаемости.

Мэтт молча взмахнул палочкой — воздух у двери слегка задрожал.

Убедившись, что магический барьер установлен, Невилл глубоко вдохнул и посмотрел бабушке прямо в глаза.

— Послушай, у тебя нет причин на них злиться. Наоборот — ты должна быть им благодарна. Они меня спасли…

Мэтт не сдержался — сжал кулак и резко встряхнул рукой, ухмыльнувшись. Элджи тоже улыбнулся, глаза его заблестели. Они уже знали, догадывались: когда им сообщили, что Невилл вышел из комы и говорит связно, они поняли, что причина в действии эликсира. Но им требовалось убедиться в этом воочию. А теперь видели сами — его взгляд, осанка, манера речи. Сомнений не оставалось — перед ними был совершенно другой человек.

От их реакции бабушка и Рой были в замешательстве. Августа нахмурилась, переводя взгляд с одного на другого.

— Что всё это значит? Невилл, объяснись сейчас же.

Он взял её за руку и повёл к кровати, усаживая.

— Сядь, пожалуйста.

Невилл рассказал ей тщательно выверенную историю. О том, как он мучился от последствий той, первой травмы. О том, что существует зелье — Эликсир Надежды, — способное исцелить такие повреждения мозга. О хвосте единорога, который он «выкрал» из кабинета Квиррелла в конце учебного года (он повторил легенду, придуманную Мэттом). Падение из окна он назвал несчастным случаем — из-за побочного эффекта зелья появилось внезапное головокружение, оступился. А потом рассказал о самом главном. О том, что теперь он полностью здоров.

Августа долго молчала, хмурясь и изучая его лицо, пытаясь понять, говорит Невилл правду или нет. Потом её плечи опустились, и она тихо сказала:

— Ох, Невилл… Если бы ты только знал, что я пережила за этот месяц. Я думала, не выдержу. Как же я рада, что тебе лучше… Ты единственный, ради кого я продолжаю жить…

Эти слова до глубины души тронули Невилла. Он присел рядом с ней и снова обнял её, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза.

— Я знаю, бабушка. Прости меня.

Наконец, когда эмоции чуть улеглись, Невилл повернулся к остальным. Элджи шагнул вперёд, и на этот раз Августа не остановила его. Дядя крепко обнял племянника, бормоча: «Прости, мальчик мой… Это из-за меня ты столько натерпелся». Мэтт подошёл следующим — его объятие было коротким, но сильным, как всегда, с хлопком по спине. Рой, немного неловко, просто пожал руку.

Августа, однако, не могла так просто отпустить ситуацию. Она выпрямилась и строго посмотрела на Невилла.

— Но кража, Невилл… Это совершенно неприемлемо. Безумно рада, что это помогло тебе выздороветь, но ты должен понимать: я воспитывала тебя иначе. Что, если бы тебя поймали? Пообещай, что это в последний раз.

— Обещаю, — серьёзно ответил он.

— И не дай Мерлин, этот разговор выйдет за пределы палаты. За такие вещи грозит Азкабан.

Невилл улыбнулся.

— Об этом тебе не стоит переживать, бабушка. Даже такому родственнику, как Рой, можно доверять. Я почти уверен, что он не выдаст наш секрет.

Мэтт хмыкнул, оценив шутку, а Рой, закатив глаза, скрестил руки на груди.

— Ты у меня доиграешься, пацан. Глядите-ка, язык прорезался.

Завязался оживлённый разговор. Невилла поздравили с прошедшим днём рождения. Мэтт сообщил, что они с женой уже выбрали имя для сына, но пока держат его в тайне. Рой, как выяснилось, расстался с Синтией — та, по его словам, оказалась «слишком приземлённой для его талантов». Августа же с неожиданной теплотой отозвалась об Энид: она часто навещала, приносила еду, поддерживала морально, когда Августе было особенно тяжело. Приходили и остальные родственники, но Мэтта и Элджи она за порог не пускала.

Но больше всего Невилла поразило известие о профессоре МакГонагалл. Почти весь этот месяц она жила у них дома. Пока у Августы не было сил даже поднять палочку, декан Гриффиндора взяла на себя заботу о теплице. Растения там требовали постоянного ухода, и профессор методично выхаживала каждый редкий экземпляр, не давая хозяйству прийти в упадок.

Когда пришло время покинуть палату, Мэтт снял барьер, а Августа, уже более собранным голосом, сообщила:

— Мы пойдём, милый. После обеда тебя проводят в общий стационар. Там ты пролежишь ещё неделю. Не волнуйся, времени останется с запасом для покупки учебников и прочих принадлежностей для Хогвартса…

— Я не пойду в стационар, — твёрдо перебил её Невилл. — Со мной всё хорошо. Пару дней каш поесть я могу и дома.

— Невилл Лонгботтом!

— Я не останусь тут, бабушка! — Невилл покачал головой, не отступая. — Сейчас вы уйдёте, а дядя Мэтт, я надеюсь, согласится проводить меня к моим родителям. Пора, наконец, их навестить. Затем он вернёт меня домой.

Августа открыла рот, чтобы возразить, но Мэтт прервал её.

— Тётя, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Я больше не оставлю здесь своего племянника ни на день. Хотите — обижайтесь, хотите — нет. Если вы откажетесь, мне придётся забрать его к себе. И да, идея навестить родителей — правильная. Он имеет на это полное право, он уже достаточно взрослый для этого.

Августа помолчала, переводя взгляд с Невилла на Мэтта. Наконец, она вздохнула.

— Ладно. Но при одном условии: ты пообещаешь мне, что ближайшую неделю будешь сидеть дома, строго соблюдая диету. И готовься к ежедневным визитам целителя для проверок. Это не обсуждается.

— И Невилл… — добавила она тише, сделав паузу. — Когда ты с ними встретишься… не принимай близко к сердцу…

Они покинули отделение «Вечного покоя» и направились к лифтам. Больница святого Мунго жила своей хаотичной жизнью: мимо проносились целители в лаймово-зелёных мантиях, а из-за закрытых дверей доносились то странные хлопки, то заунывное пение.

Поднявшись на четвёртый этаж, выше которого лифт почему-то не поднимался, Мэтт и Невилл прошли по длинному коридору, миновали несколько двойных дверей и оказались перед широкой лестницей. Стены здесь были увешаны портретами знаменитых целителей прошлого. Вид у них был на редкость суровый и надменный. Стоило Невиллу ступить на первую ступеньку, как по рамам пробежал оживлённый шёпот. Портреты не просто наблюдали — они окликали их, на ходу ставя самые невообразимые диагнозы.

— О, посмотрите на этот цвет лица! — воскликнул волшебник в средневековом чепце, перелезая из своей рамы в соседнюю. Он указал на Невилла костлявым пальцем. — Молодой человек, у вас тяжелейшая форма обсыпного лишая! Немедленно в карантин!

Он последовал за ними, проворно перескакивая через шесть портретов подряд и бесцеремонно отпихивая их обитателей — какую-то ведьму с бородавкой и целителя с огромным клистиром.

— Это ещё что такое? — поинтересовался Невилл, стараясь не обращать внимания на преследователя.

— Тяжелейшее поражение кожи, мой юный лорд! — запричитал портрет. — Оно покроет вас чешуёй, оставит рябым и ещё более безобразным, нежели сейчас…

— Очень жаль, милорд. Надеюсь, я доживу до завтра.

— Нет-нет, вы от этого не погибнете, — поспешил успокоить его волшебник, совершенно не уловив иронии. — Но страдания будут ужасны! Единственное средство — взять печень жабы, туго привязать её к горлу и при полной луне встать нагим в бочку с глазами угрей…

— Да-да, мы так и сделаем, обязательно, — раздражённо перебил его Мэтт, даже не повернув головы.

Когда они поднялись на пятый этаж, портрет разочарованно фыркнул и остался позади, ворча что-то о неблагодарной молодёжи.

Наконец они добрались до двери с табличкой: «НЕДУГИ ОТ ЗАКЛЯТИЙ».

За дверью начинался тихий, залитый мягким светом коридор. Их встретила добродушного вида целительница с круглым лицом.

— Добрый день, — улыбнулась она, узнав Мэтта. — Решили навестить Фрэнка и Алису?

Подойдя к двери с табличкой «Палата имени Януса Тики», она подняла волшебную палочку и негромко произнесла:

— Алохомора.

Дверь со щелчком открылась.

— Здесь находятся пациенты на длительном лечении, — тихо объяснила она Невиллу, заметив, как тот озирается. — Непоправимые повреждения от заклятий. Конечно, с помощью сильных лекарственных зелий и чар в удачных случаях мы добиваемся некоторого улучшения, но…

— Но в нашем случае уже ничем не помочь, — мрачно закончил за неё Мэтт.

Целительница сочувственно вздохнула и отошла, давая им пройти.

Палата была светлой, с высокими окнами и белыми стенами. На одной из кроватей лежал пожилой волшебник с землистым лицом — он смотрел в потолок и тихо, монотонно бормотал что-то неразборчивое, словно читал бесконечную молитву. Через одну кровать от него сидела женщина средних лет: вся её голова была покрыта густой тёмной шерстью, из-под которой виднелись только глаза и кончик носа. Она медленно раскачивалась, обхватив себя руками.

В дальнем конце палаты две кровати были отгорожены тяжёлыми цветастыми занавесками. Туда и направились Мэтт с Невиллом. Дядя осторожно отодвинул занавеску.

На двух кроватях, поставленных рядом, лежали Фрэнк и Алиса. Они совсем не походили на ту счастливую, сияющую пару, которую Невилл привык видеть на колдографиях. Отец спал, отвернувшись к стене, его дыхание было тяжёлым и неритмичным.

Мать лежала на спине, уставившись в потолок. Она медленно перебирала что-то мелкое в руках. Почувствовав присутствие людей, она медленно подняла голову. Она выглядела намного старше своих лет. Её лицо исхудало, кожа казалась прозрачной, а глаза на этом фоне выглядели огромными и пугающе пустыми. Волосы, когда-то густые и тёмные, теперь поседели, стали жидкими и тусклыми.

Алиса не произнесла ни звука. Она смотрела на Невилла долго, мучительно долго, будто пыталась выудить из глубин своего разрушенного сознания хоть какой-то образ. Затем она медленно встала и качающейся походкой подошла к нему. Её движения были робкими, неуверенными.

Подойдя вплотную, она что-то протянула Невиллу. Мальчик протянул дрожащую руку, и мама уронила в неё пустую обёртку от «Лучшей взрывающейся жевательной резинки Друбблс».

— Спасибо… мама, — прошептал Невилл.

От этого последнего слова сердце Невилла, казалось, раскололось надвое. По щекам потекли горячие, жгучие слёзы. Краем глаза он заметил, как Мэтт резко отвернулся.

Алиса засеменила обратно к своей постели. Она начала что-то напевать — тихую, лишённую слов мелодию, больше похожую на убаюкивающее мычание.

Невилл так и продолжал стоять. Его не покидало ощущение, что мама узнала его, а мычание — это не просто мычание. Где-то там, глубоко внутри, мама убаюкивает годовалого Невилла.

Его рука оставалась вытянутой вперёд, а пальцы крепко сжимали обёртку. В этой обёртке для него сейчас было больше смысла, чем во всех золотых галеонах на свете. Это был единственный язык, единственный способ, которым мать могла выразить свою любовь, пробиваясь сквозь тьму заклятия Круциатус.

Он не видел лица Мэтта, но слышал его тяжёлое, сбивчивое дыхание. Дядя отчаянно боролся с нахлынувшими эмоциями, стараясь сохранить остатки мужского самообладания перед племянником.

Наконец, Невилл нашёл в себе силы шевельнуться. Сглотнув ком в горле, он тихо произнёс:

— Пока, мама. Пока, папа…

Он осторожно сунул обёртку в карман и направился к выходу из палаты.

Первая неделя дома, в Оттери-Сент-Кэчпоул, прошла на диете Ульфрика — строгой, щадящей, рассчитанной на людей, чей организм отвык от нормальной пищи. Полностью исключалось жареное, копчёное, острое, кислое и сладкое. Даже любимые Невиллом пончики с ежевичным вареньем не являлись исключением.

Всё свободное время он повторял материал, пройденный за первый курс. Каждое утро после завтрака он садился за старый дубовый стол в своей комнате и перечитывал учебники, изучал старые конспекты, выписывал новые формулы, заучивал рецепты зелий — ингредиенты, пропорции, температуры, время помешивания. Проговаривал вслух заклинания, взмахивал рукой, представляя, что держит волшебную палочку.

Невилл никак не мог привыкнуть к тому, как легко теперь информация укладывается в голове. Жалел только об одном — ему, как несовершеннолетнему, категорически запрещено было практиковать магию вне школы. Даже самое безобидное «Люмос» могло закончиться вызовом к инспектору в Министерство.

Днём он активно помогал бабушке в теплице. Невилл безошибочно отличал здоровые ростки от больных, правильно обрезал боковые побеги, вовремя поливал и пересаживал. Он двигался быстро, уверенно, без обычных заминок и роняний горшков. Бабушка наблюдала за ним молча, но Невилл ловил её взгляд — пристальный, изучающий, в котором читалось нечто большее, чем просто оценка работы. Похвалы от неё он так и не дождался. Наверное, считала, что если похвалить — он тут же расслабится и вернётся в прежнее состояние «амёбы».

В четверг их навестили Лавгуды. Мистер Лавгуд выглядел ещё более эксцентрично, чем обычно: на нём была оранжевая мантия, украшенная розовыми апельсинами, а на шее болтался кулон с изображением треугольного глаза. Луна, как всегда, выглядела так, будто только что вышла из другого измерения: серьги в виде редисок, разноцветные шерстяные носки разной длины и спокойный, слегка отрешённый взгляд.

— Мы пришли проведать тебя, Невилл, — торжественно провозгласил Ксенофилиус. — Новости о твоём прыжке из окна долетели даже до редакции «Придиры». Я был уверен, что это влияние гравитационных аномалий, которые в этом году особенно активны.

Меньше всего Невиллу хотелось, чтобы об этом происшествии узнали посторонние. Ещё один повод для насмешек. К счастью, он не знал никого, кто бы читал «Придиру».

— Здравствуй, Невилл, — мягко улыбнулась Луна.

— Дорогая Августа, мы сочли долгом принести вам эти кристаллизованные клубни Лунной моли. Отлично восстанавливают силы.

— Ксенофилиус, — сухо кивнула Августа, принимая корзинку с видом человека, которому вручили мешок гнилой картошки. — Очень… своеобразно. Проходите.

Они уселись в гостиной. Августа подала чай, сохраняя на лице выражение вежливой обречённости.

— Ты очень хорошо выглядишь для человека, который разбился, — сказала Луна своим воздушным голосом. — Твоя аура сейчас не серебристая, как обычно, а скорее золотисто-зелёная. Очень интересное сочетание. Это цвета внезапного прозрения и новой жизни.

— Спасибо, Луна.

— Кстати, на Рождество мы так и не нашли светящихся шведских тупорылых лосей, — продолжал Ксенофилиус, добавив в чай каких-то специй из нагрудного кармана. — Очень жаль. А ведь мы три ночи провели в засаде в лесах Вермланда!

— Они выходят только в период зимнего солнцестояния, когда луна окрашивается в цвет переспелой сливы, — добавила Луна.

— Но мы не унываем! В следующую зиму мы обязательно их найдём. Я уже заказал специальные приманки из ферментированных яиц.

Раньше Невилл просто пропускал подобные высказывания мимо ушей, считая, что он слишком глуп и ограничен, чтобы понять глубинный смысл их слов. Теперь же он ясно осознавал: Лавгуды действительно несли чушь. Причём продуманную и абсолютно оторванную от реальности. Никаких светящихся лосей не существовало, как и множества других фантастических тварей, о которых никто никогда не слышал, кроме Лавгудов. Он наконец понял, почему многие называли эту семью сумасшедшей.

И всё же он относился к Луне с теплотой. Она была доброй, искренней, удивительно честной в своих мыслях и совершенно неспособной на жестокость — редкие качества, которые он ценил в людях.

Каждый день ровно в полдень приходил целитель. Он проверял пульс, задавал несколько стандартных вопросов, накладывал диагностические чары и уходил, всё больше хмурясь.

На седьмой день он задержался дольше обычного.

— Знаете что, мистер Лонгботтом? — признался он, почесав затылок. — Если быть честным, в моих услугах не было никакой необходимости. Ваша бабушка настаивала на перестраховке, и я её понимаю, но… вы абсолютно здоровы. Это были зря потраченные сикли и галлеоны.

Он покачал головой и усмехнулся:

— В Мунго до сих пор спорят до хрипоты, пытаясь объяснить ваше исцеление. Они выдвигают теории одну безумнее другой — от редких мутаций до спонтанной регенерации магических ядер. Уже две комиссии собирали — и всё равно не придумали ни одной правдоподобной теории. Один профессор даже заявил, что имеет место быть прямое вмешательство жнеца смерти, но потом сам же от своих слов отказался.

Невилл улыбнулся.

— Спасибо, что приходили, доктор. Я тоже не понимаю, как такое могло произойти.

Вечером, когда дом погрузился в тишину, а бабушка Августа ушла к себе, Невилл стоял у окна своей спальни, глядя, как последние лучи августовского солнца медленно тонут за крышей дома Бэддоков. В руках он держал старую колдографию родителей.

Первая неделя после пробуждения стала для Невилла временем не только физического восстановления и активного обучения, но и глубокой инвентаризации собственной души. Он перебирал в голове ключевые события, которые происходили в его жизни — медленно, без спешки, как перебирают старые вещи на чердаке. И чем дольше размышлял, тем чётче выстраивался перед ним список. Список заклятых врагов.

Бартемиус Крауч-младший, Беллатриса Лестрейндж, Рабастан Лестрейндж, Родольфус Лестрейндж — те, кто выжег разум его родителей, оставив лишь пустые оболочки.

Лоран Бэддок — Пожиратель Смерти, который также причастен к пыткам его родителей. На данный момент — главная угроза его жизни и жизни бабушки.

И, конечно, их предводитель, корень всех бед — Лорд Волан-де-Морт.

Невилл пообещал себе, что отомстит каждому. Это не было подростковой бравадой или мимолётной вспышкой гнева. Это было холодное, взвешенное решение. Он найдёт способ добраться до них, даже если для этого придётся прогрызть стены Азкабана. Ему нужно стать сильным. По-настоящему сильным. Теперь, когда невидимые оковы пали, ничто больше не ограничивало его.

Невилла особенно занимал вопрос о Волан-де-Морте. Долгое время считалось, что он умер. Некоторые уверяли, что он стал призраком. События в школе это опровергли. Но почему он не умер окончательно? Возможно, отскочив от Гарри, смертельное заклятие просто утратило часть силы и убило Тёмного Лорда лишь наполовину? Оно разрушило его тело, но не уничтожило… что? Душу? Сущность? И в этой мысли таилась странная, горькая обида. Волан-де-Морт сейчас — не человек. Это дух, тень. А тени нельзя отомстить. Нельзя нанести удар тому, у кого нет плоти.

Из речи Дамблдора после смерти Квирелла напрашивался один вывод: директор не исключал возвращения. Он смягчил историю с Гарри, Роном и Гермионой, чтобы не сеять панику среди учеников, но Невилл теперь слышал между строк. Дамблдор знал больше. И если он допускал, что Волан-де-Морт может вернуться — значит, такая вероятность действительно существует.

Невилл трезво оценивал свои возможности. Он понимал, насколько наивно и абсурдно звучат такие планы из уст двенадцатилетнего подростка, который за весь год едва научился удерживать перо в воздухе, в то время как его враг — один из самых могущественных волшебников всех времён. Мальчик не питал иллюзий и не мечтал победить его в честной дуэли — это было бы самоубийством. Но он понимал главное: если Тёмный Лорд вернётся, он вернётся обычным человеком. Он снова будет состоять из плоти и крови. А значит, он будет уязвим. А значит — его можно убить.

Глубоко внутри Невилл знал, что он не такой жестокий. Что умеет ценить преданность близких, сопереживать, любить. Будь его родители здоровы, он вырос бы совсем другим человеком — счастливым, добрым мальчиком из благополучной семьи с мирными целями.

Но судьба распорядилась иначе. Теперь ему приходилось строить себя самому, буквально вытравливая из себя прежнюю мягкость и заменяя её сталью. Меньше всего на свете он хотел становиться на путь мести, но Невилл ничего не мог с собой поделать.

Он не может жить спокойно, пока живы его враги.

Видимо, так и предначертано судьбой.

* * *

Двадцать первого августа Невиллу пришло письмо из Хогвартса. В нём сообщалось, что первого сентября, как обычно, ему надо сесть на вокзале Кингс-Кросс в экспресс «Лондон — Хогвартс», который доставит его в школу. К письму прилагался список учебников для второго курса:

Учебник по волшебству, 2-й курс. Миранда Гуссокл

Встречи с вампирами. Златопуст Локонс

Духи на дорогах. Златопуст Локонс

Каникулы с каргой. Златопуст Локонс

Победа над привидением. Златопуст Локонс

Тропою троллей. Златопуст Локонс

Увеселение с упырями. Златопуст Локонс

Йоркширские йети. Златопуст Локонс

«Слишком уж много от Локонса», — мелькнуло у Невилла. Этот белозубый блондин с натянутой улыбкой, частый гость бабушкиных газет, не вызывал у него доверия. А новый преподаватель по Защите, похоже, был его фанатом.

Через два дня Невилл и бабушка отправились в Косой переулок. После нескольких недель затворничества шумная толпа магического Лондона оглушала. Улица бурлила привычным предшкольным хаосом: родители тащили за руки возбуждённых первокурсников, старшекурсники носились стайками, кто-то громко торговался за подержанную «Чистую победу-6». Вокруг мелькали знакомые лица из Хогвартса. Все сновали между лавками, сверяясь со списками.

Первой на очереди была лавка пишущих принадлежностей, куда они зашли за чернилами и пергаментом. Там они встретили близнецов Уизли с Ли Джорданом. Те застряли у прилавка с холодными и влажными чудо-хлопушками доктора Фойерверкуса. Один из близнецов — Невилл не был уверен, Фред это был или Джордж — сообщил ему, что все остальные сейчас в Гринготтсе, кроме Перси. Он предположил, что их старший брат, скорее всего, тренируется ходить важной походкой по коридорам, отрабатывая новый, ещё более скучный взгляд.

На Перси они наткнулись в крошечной мелочной лавке, торгующей сломанными волшебными палочками, испорченными медными весами, старыми заляпанными мантиями и прочим хламом. Он стоял у прилавка, углубившись в скучнейшую книжонку «Старосты, достигшие власти».

— Здравствуй, Лонгботтом, — сухо бросил он, лишь на секунду оторвавшись от страниц, и тут же снова уткнулся в текст.

— И он у вас староста? — язвительно спросила Августа, когда они вышли на улицу. — Я помню, когда он родился. Молли, его мать, кажется, сразу его невзлюбила — он с пелёнок напоминал ей своего свекра Септимуса. У того была точно такая же кислая рожа, будто он постоянно лимоны жуёт.

— Ты знаешь семью Уизли? — удивился Невилл.

— Ты, видно, вновь головой ударился, внучок, — строго посмотрела на него Августа. — Лучше скажи, кого я в нашей деревне не знаю? К тому же мы с ними в дальнем родстве. Тебе бы не помешало выучить нашу родословную, раз уж теперь с этим нет проблем.

Невилл не знал, чему больше удивляться. Тому, что Уизли с ними в родстве, или тому, что они тоже живут в Оттери-Сент-Кэчпоул?

Вскоре они подошли к аптеке дяди Элджи. Она располагалась по соседству с не менее известной аптекой Малпеппера, но была куда уютнее. На полу стояли бочки с фосфоресцирующей слизью, вдоль стен выстроились стеклянные банки с высушенными растениями и толчёными корнями из теплицы Августы, а с потолка свисали связки перьев, клыков и загнутых когтей.

Элджи вынырнул из-за занавески, вытирая руки о фартук.

— Августа! Невилл! — он расплылся в улыбке. — Ну наконец-то. Я уж думал, вы про меня совсем забыли.

Бабушка коротко кивнула.

— Мы ненадолго. Не могла же я отказать внуку навестить того, кто помог ему поправиться.

Пока Элджи о чём-то беседовал с Августой, Невилл медленно прошёлся вдоль витрин, изучая названия и короткие описания лекарств и эликсиров в бутылочках.

В углу тихо булькал котёл, а у его подножия лежал рог единорога — длинный, спиралевидный, с лёгким жемчужным отливом. Невилл невольно задержал на нём взгляд.

— Мы пойдём, Элджи, — наконец сказала Августа. — Нам ещё нужно успеть купить учебники, пока магазин не закрылся.

Элджи подозвал Невилла к себе и, убедившись, что Августа отошла к витрине, быстро вложил ему в руки стопку золотых монет. Невилл заметил, что бабушка старательно делает вид, будто ничего не замечает, сосредоточенно изучая витрину с «Лекарствами от диареи».

— Тут десять галлеонов, — вполголоса сообщил Элджи. — Сходи к Олливандеру. Уверен, теперь тебе нужна другая палочка. Та, что сама тебя выберет.

Невилл сердечно поблагодарил дядю. В его руках никогда не было такой огромной суммы.

— Признаться, я копил их для покупки одного редкого ингредиента, — он подмигнул Невиллу, — но теперь в этом нет нужды. У Олливандера палочки стоят от семи до десяти галлеонов. Если что останется — оставь себе.

— Ещё раз спасибо, дядя!

Наконец-то у него будет собственная палочка. До этого момента он пользовался палочкой отца. Бабушка подарила её, объясняя это тем, что хочет, чтобы Невилл был похож на Фрэнка, но Невилл догадывался, что причина была ещё и в экономии: палочки стоили дорого.

Пока Августа остановилась переговорить с миссис Диггори, которая помогала сыну-хаффлпаффцу выбирать новую метлу, Невилл направился в «Лавку Олливандера».

За прилавком никого не было, но через секунду из глубины стеллажей бесшумно выплыл Гаррик Олливандер. Его глаза, похожие на две бледные луны, пристально уставились на Невилла.

— Добрый день, — проскрежетал он. — Для первокурсника вы выглядите старше своих лет, мистер…

— Лонгботтом. Невилл Лонгботтом. Я на втором курсе, сэр.

— О, Невилл Лонгботтом, — повторил старик, и его взгляд словно ушёл вглубь воспоминаний. — Кажется, только вчера ко мне забегали Фрэнк со своим младшим братом Мэттью. У вашего отца была палочка из рябины, двенадцать дюймов, волос единорога. Прекрасно подходит для защитных заклятий… Ох, как же жаль… Больно вспоминать, что случилось с вашими родителями. Такие таланты… настоящая трагедия.

Олливандер покачал головой и принялся доставать узкие коробки. Оказалось, в этом магазине был снят запрет на применение магии несовершеннолетними.

Началась долгая процедура подбора. Первая палочка — дуб и сердечная жила дракона — разнесла вазу. Вторая — вяз — просто выскользнула из рук. Олливандер перебирал палочки одну за другой, и ни одна не откликалась, пока он не достал из дальнего угла потемневший футляр.

— Попробуйте эту. Восемь и три четверти дюйма. Вишня и волос единорога.

Стоило Невиллу коснуться рукояти, как по пальцам пробежало приятное тепло. Он взмахнул палочкой, и из её кончика вырвался сноп серебристых искр, осветивших пыльную лавку.

— Очень любопытно, — пробормотал Олливандер. — Палочки с такой сердцевиной — самые преданные. Небольшим недостатком волоса единорога является то, что они не дают самых мощных палочек. Но это можно полностью компенсировать деревом, из которого сделана палочка. Вишнёвое дерево как раз является тем случаем. Знаете ли вы, мистер Лонгботтом, что вишнёвые палочки в сочетании с такой сердцевиной обладают странной репутацией? В Японии их владельцев почитают особо. Такие палочки крайне редко выбирают себе хозяев. Их обладатели никогда не бывают «середнячками». Либо они остаются посредственными и слабыми волшебниками, не сумев совладать с характером дерева, либо становятся по-настоящему могущественными магами.

Олливандер пересчитал девять галлеонов и внимательно посмотрел Невиллу в глаза.

— Я искренне надеюсь, мистер Лонгботтом, что вы будете относиться ко второй категории. Ваша палочка не терпит суеты. Она — для того, кто знает свою цель.

Воодушевлённый Невилл вышёл на улицу, сжимая в руке новую палочку. Она была тёплой, словно живой, и, в отличие от отцовской, казалась продолжением его собственной воли.

Вместе с бабушкой они направились за книгами во «Флориш и Блоттс». Первым порывом Невилла было разменять оставшийся галлеон на сикли и купить что-нибудь вкусненькое — мороженое или хотя бы шоколадную лягушку, — но он сумел сдержаться, решив, что найдёт деньгам более полезное применение. Однако почти сразу его решимость подверглась суровому испытанию: по пути им встретились три до боли знакомые мордочки, и каждая сжимала в руке по огромному рожку мороженого от Фортескью.

Гермиона, шедшая чуть впереди, первой заметила Невилла и бросилась к нему навстречу. Ветер трепал её густые каштановые волосы. За эти два месяца она успела заметно похорошеть.

— Невилл! Привет! Рада тебя видеть! — воскликнула она. Потом повернулась к Августе и вежливо добавила:

— Здравствуйте, миссис Лонгботтом!

Подошедшие следом Гарри и Рон выглядели довольными. Рон, чей нос был слегка испачкан мороженым, приветственно махнул рукой.

— Привет, Невилл! — поздоровался Гарри. — Как это ты умудрился так за два месяца вымахать?

— Я просто перестал сутулиться, — улыбнулся Невилл.

— И стал похож на человека, который наконец-то вспомнил, куда он шёл, — вставил Рон, получив от Гермионы чувствительный тычок под рёбра.

Августа окинула троицу цепким взглядом.

— Значит, это и есть те самые друзья. Невилл много о вас рассказывал. — Особенно о тебе, дорогая, — добавила она, обращаясь к Гермионе. — Мой внук упоминал, что ты — самая одарённая ученица на курсе.

Гермиона мгновенно залилась густым румянцем и принялась крайне внимательно изучать свой рожок.

Затем они поспешили в книжный магазин. И, надо сказать, не одни они туда торопились. Подойдя к магазину, ребята, к своему изумлению, увидели огромную толпу у входа, рвавшуюся внутрь. Причиной этому была, очевидно, огромная вывеска на верхнем окне:

Златопуст Локонс подписывает автобиографию «Я — ВОЛШЕБНИК» сегодня с 12.30 до 16.30.

— Мы сейчас увидим самого Локонса, — в восторге пролепетала Гермиона. — Он же написал почти все учебники из нашего списка!

Толпа главным образом состояла из женщин старше пятидесяти. У входа затюканный волшебник без конца повторял:

— Спокойнее, леди, спокойнее! Не толкайтесь! Пожалуйста, аккуратней с книгами!

Ну и ну! Очередь тянулась через весь магазин в самый конец, где Локонс подписывал свои книги.

Взяв по книжке «Каникулы с каргой», Гарри, Рон и Гермиона, оставив Невилла с бабушкой, устремились вдоль очереди туда, где стояли остальные Уизли и, судя по одежде и взволнованному виду, родители Гермионы.

Невилл с бабушкой протиснулись вперёд. И вот — о, счастье! — увидели. Он восседал за столом в окружении собственных портретов. Все они подмигивали и одаривали ослепительными улыбками поклонниц и поклонников. Живой Локонс был в мантии цвета незабудок, в тон голубым глазам. Волшебная шляпа лихо сдвинута на золотистых локонах.

Коротышка нервозного вида приплясывал вокруг стола, то и дело щёлкав большой фотокамерой, из которой при каждой вспышке валил густой пурпурный дым. Он что-то рявкнул на Рона, который стоял позади него.

Локонс услыхав восклицание. Посмотрел в сторону Рона. И вдруг вскочил с таким видом, как будто в магазине приземлилась летающая тарелка.

— Не может быть! Неужели это сам Гарри Поттер! — возликовал он.

Возбуждённо шепчась, толпа расступилась. Локонс ринулся к мальчику, схватил его за руку, потащил к столу. И толпа разразилась бурными аплодисментами. Позируя перед фотографом, Локонс с силой затряс руку вспыхнувшего до корней волос Гарри. Фотоаппарат щёлкал как бешеный.

Августа скривилась.

— Что за павлин, — пробормотала она достаточно громко, чтобы услышали стоявшие рядом.

Когда коротышка кончил снимать, и Локонс выпустил руку мальчика, он торжественно возвестил:

— Леди и джентльмены! Какие незабываемые минуты! Позвольте обратиться к вам с одним маленьким заявлением. Юный Гарри пришёл сегодня во «Флориш и Блоттс» купить мою книгу с автографом, но ему не придётся тратить деньги. Я дарю ему все мои книги.

Толпа взорвалась аплодисментами.

— Это ещё не всё. Знай, Гарри, ты получишь гораздо больше, нежели просто мою книгу «Я — волшебник». Отныне ты и твои друзья получите в своё распоряжение живого меня — волшебника. Да, леди и джентльмены. Я с превеликим удовольствием и гордостью сообщаю вам, что с первого сентября я приглашён занять пост профессора защиты от тёмных искусств в Школе чародейства и волшебства «Хогвартс»!

Зрители устроили Локонсу бурную овацию.

Августа Лонгботтом, наблюдавшая за этим цирком, поджала губы так, что они превратились в тонкую линию.

— Что же за идиот этот ваш директор? — негромко, но отчётливо произнесла она. — Как можно было взять этого самовлюблённого выскочку на такую значимую должность? Чему он может вас научить?

— Тому, как ослепить врага своей безупречной улыбкой? — предположил Невилл.

— И не говори! Я таких вижу насквозь. Поверь моему опыту, родной, этот человек — пустышка. Ох, Диппета вашей школе не хватает… Он бы там навёл порядок!

Когда толпа начала редеть, Невилл заметил Драко Малфоя, подходившего к семейству Уизли вместе с высоким мужчиной с холодным, надменным лицом. Одного взгляда хватило, чтобы понять, откуда у Драко такие манеры. Невилл хотел было задержаться, но Августа, сославшись на усталость, решительно потянула его к выходу.