Кайафас Каин: Герой Цитадели (джен)

П.П. Прошу не судить строго по ужасным первым 12 абзацам, отмеченных курсивом. Я, как и автор, был вынужден сохранить этот ужасный стиль написания, учитывая то, кто является рассказчиком этого фрагмента.

Я ещё не родилась, когда человечество впервые обнаружило руины на Марсе в 2148 году. Это открытие было старше меня, старше моих родителей, старше моих дедушек с бабушками. По крайней мере, так это воспринимал мой детский разум. Впервые я узнала об этом из разговоров за столом, когда была ещё совсем крохой, в голосе моего отца звучала смесь благоговения и сомнения, а мать настаивала на том, что с этого момента их жизнь изменилась навсегда. Для них это было чудо — окно, распахнутое в большую галактику. Для меня это было сродни воплощенной фантазии, классической истории об исследователях и древних цивилизациях.

Учёные того времени называли это величайшим открытием в истории человечества. У цивилизаций, что уже покоряли звёзды и были обречены столкнуться с нами, имелась более упрощённая терминология — Эффект массы. С его помощью даже самых удалённых систем удавалось достичь за считанные дни вместо столетий. Человечество сделало шаг длинной в тысячелетия, и в своём стремлении мы едва ли задумались о том, что это такое — оказаться наравне с силами, что правили галактикой задолго до того, как наш вид научился добывать огонь.

К 2157 году Альянс систем заявил, что говорит от лица всего человечества. Быть может, это и было смелое заявление, но люди в него верили. Мы были неугомонны, молоды и самоуверенны. Мне было всего два года, когда неизвестность вернулась, чтобы испытать нас. У ретранслятора 314 наши корабли столкнулись с турианцами. Они не были исследователями и не были склонны к дипломатии. Они были солдатами, закалёнными веками конфликтов, защитниками закона, по которому галактика жила задолго до того, как мы стали её заселять.

Никаких переговоров. Никаких предупреждений. Наша встреча была краткой и кровопролитной. То, что могло остаться недоразумением, переросло в открытую войну. Для турианцев наша попытка активировать спящий ретранслятор была безрассудной, даже преступной. Для нас же их нападение было неспровоцированным ударом. В те времена я была слишком мала, чтобы осознавать весь масштаб трагедии, но я всё ещё помню напряжение в голосах моих родителей. Помню, как плакала моя мать при упоминании Шаньси. Помню, как мой отец пытался объяснить то, что инопланетные солдаты ступили на территорию людей.

Именно Шаньси выжег в нас болезненную истину. Турианцы пришли быстро и безжалостно. Разгромив флотилии на орбите, обрушив на колонию огненный дождь на колонию и высадив туда дисциплинированные войска. Шаньси пала, а вместе с ней, пала и иллюзия о новой эре человечества среди звёзд. Инопланетное знамя развевалось над колонией людей. Впервые в истории мы узнали, что значит быть завоёванными. Но это ещё не было последним словом. Подкрепление прибыло. А вместе с ним и вся наша ярость. Вопреки ожиданиям чужаков, человечество нанесло ответный удар. Шаньси была отбита. Турианцы получили болезненный урон по своему самолюбию, а человечество доказало самому себе, что способно выстоять и победить.

Война балансировала на грани эскалации, каждая из сторон была готова к полномасштабному конфликту, что должен был поглотить нас всех с головой. И только вмешательство Совета Цитадели спасло нас от уничтожения. Азари и саларианцы призвали нас к милосердию, настаивая на том, что мы нарушили закон по незнанию, а не по злому умыслу. Турианцы уступили их давлению. Человечество — не охотно и с опаской — было принято в галактическое сообщество.

Для галактики мы были опасными детьми, непредсказуемыми и безрассудными. Для самих себя мы были изранены, но не сломлены. Шаньси стал для нас девизом, шрамом на нашей душе. Из всего этого родилась клятва: никогда больше не поддаваться замешательству, колебаниям или отчаянию, когда неизвестность снова постучится в нашу дверь.

Эта клятва породила новый сорт солдат. Не просто воинов, но вершителей морали и решимости. Они изучали не только военное ремесло, но также историю, философию и слабости человеческого духа. В одной руке они держали дипломатию, в другой — дисциплину. Им были даны полномочия судьи, присяжных и палача, выходящие за рамки обычной субординации. Они были непреклонны в экстренной ситуации и были обязаны подавлять страх, преодолевать нерешительность и удерживать позиции даже когда всё потеряно.

Мы звали их комиссарами.

И хотя многие носили эту мантию с честью, одно имя выделялось среди всех: Кайафас Каин. Для рядовых обывателей он был всем, чем должен быть коммисариат. Бесстрашный, непоколебимый, он всегда оставался решительным, когда другие колебались. Его мужество проявлялось не только на словах, но и в его присутствии — по собственной воле он бросался в самое пекло, чтобы ни один солдат под его присмотром не осмелился сломаться. Он не желал себе ни безопасных постов, ни простых приказов. Сердцем он был со своими людьми, всегда на передовой.

В этом состояла правда величия Каина. Он был комиссаром, которого я знала, который не желал ничего большего, чем оставаться на передовой, на защите человечества и Альянса до последнего вздоха.

Человеком, которому было суждено стать Героем Цитадели.

Из произведения «Выкованные в пепле: многочисленные испытания человечества среди звёзд» — собрания мемуаров генерала Альянса Дженит Суллы (в отставке).

* * *

— Ты же знаешь, Дивас, мне всегда хотелось быть на передовой.

Это была чистейшая ложь, произнесённая с лёгкостью и гладкостью, что приходят после долгой практики. К тому моменту я лгал вовсе не ему — я лгал самому себе, что стало чем-то на подобии рефлекса. Тем не менее я рано усвоил, что демонстрация самоуверенности — лишь половина успеха. Если ты говоришь так, будто знаешь, что делаешь, люди ведутся куда охотнее. В данном случае я сам почти поверил себе.

Как и следовало ожидать, Диваса было не так просто одурачить. Он знал меня слишком давно, чтобы воспринимать всё сказанное мной за чистую монету. Поправляя ремень на своей винтовке, он бросил на меня такой взгляд, которым говорил о том, что скорее проглотит боевую гранату, чем примет такую простую отмазку.

— Но, Кай, Предел сейчас переполнен горячими точками. Честно, не понимаю, как тебя угораздило загреметь на этот гарнизон, если только это не было наказанием.

Торен Дивас был туп как пробка, а его грубость и вовсе не знала границ. Он был одним из немногих ныне живущих людей, что имели наглость называть меня Кай, и я уже давно с этим смирился. В конце концов, спорить с ним всё равно, что спорить с грозой: шумно, утомительно и, в конечном итоге, безрезультатно.

Впрочем, была в его словах и крупица правоты. Человечество произвело не самое лучшее первое впечатление на всю галактику, из-за своего таланта вторгаться на чужую территорию и получать на орехи из-за незнания обширных галактических законов. Но батарианцы… что ж, они были наглядным примером того, как можно ненавидеть нас ещё больше, чем успели турианцы. Пока бюрократы на Арктуре и Цитадели спорили над договорами, а Гегемония клялась, что понятия не имеет, чем занимаются её граждане, здесь, в Скиллианском Пределе реальность была гораздо более очевидной. Изолированные колонии подвергаются набегам, грузовые суда исчезают, работорговцы нападают на всё, что не способно дать отпор и создают форпосты, что растут как сорняки. Особенно тот, за которым мы сейчас вынуждены наблюдать.

— Наказанием? — повторил я, изо всех сил стараясь изобразить недоумение. — Не говори так, я сам выбрал этот гарнизон.

По правде говоря, я отчасти подозревал, что Дивас мог быть прав. Официально я вызвался на эту позицию, чтобы получить больше "опыта на передовой". После окончания офицерской школы и комиссарских курсов на Арктуре, я задержался дольше необходимого, чтобы выиграть больше времени перед неизбежной отправкой на войну с работорговцами. Я даже умудрился заработать четвёртый ранг Сил специального назначения (N4). А ведь я тогда просто должен был пройти несколько нестандартных факультативов, чтобы исправить свои довольно посредственные оценки.

Покинув станцию прежде, чем дело дошло до учений по межпланетным боевым действиям для более высоких рангов, я предложил гарнизон, где мог бы заработать опыта в других квалификациях. Запачкать руки, так сказать. По крайней мере, так я говорил начальству — и самому себе — когда подписывал приказы. На самом же деле я ухитрился устроиться в тихий гарнизон на Крастине V, прикомандированный к артиллерийскому подразделению, где самой большой опасностью, как предполагалось, были случайные хищники, что забредали на заброшенную заставу батарианских работорговцев. Казалось, служба в этой глуши будет не опаснее обычной экскурсии.

К несчастью, "глушь" имеет привычку преподносить неприятные сюрпризы. Этот урок я усвоил вскоре после выпуска. Едва я успел распаковать свой багаж, как по стали гулять одни слухи за другими. Старый аванпост работорговцев, как мне сказали, оказался не таким уж и заброшенным, каким пыталась показаться. Тайники с припасами то и дело исчезали в воронках, длинные следы ног оказывались там, где никто не должен был ходить, то и дело мельтешили чьи-то тени и звуки скрежещущей земли. Всё указывало на то, что четырёхглазые снова обнюхивали свои старые логова, или, не дай бог, что похуже.

И поскольку я имел сомнительную честь быть единственным комиссаром в радиусе ста км [1], командование, естественно, решило, что именно я должен сунуть свой нос в это дело. Вот почему я поймал себя на мысли, что жду, когда неизбежный удар будет нанесён, и наш командир отзовёт меня обратно, словно заблудившегося за пределами академии кадета. Во всём этом были свои удручающие сходства. Сидишь себе за дверью кабинета, придумываешь оправдания и гадаешь, в какие неприятности ты вляпался на этот раз. Единственное реальное отличие заключалось в том, что в академии мои преступления ограничивались тем, что мои сокурсники теряли свои кредиты после абсолютно честной игры в карты. Должен подчеркнуть, что это времяпрепровождение успешно перенеслось во взрослую жизнь, и в относительно тихой артиллерийской батарее оно оказалось столь же полезным, сколь и в общежитиях Арктура.

И вот я оказался здесь, по уши в том самом ворохе проблем, которого так старался избежать. Дивас же смотрел на меня с такой ухмылкой, что несложно было догадаться, о чём он думал. Якобы, я добровольно на это вызвался, чтобы хоть как-то развеять скуку.

— Ты извини меня, Кай, — продолжил он, явно забавляясь, — но всё это не очень-то и походит на то приключение, где можно заработать себе воинскую славу. Больше похоже на то, что кто-то решил бросить тебя на съедение волкам. Вот только у волков хватило порядочности не лезть к тебе, и теперь ты вынужден долго и мучительно подыхать от скуки.

Само собой, он ошибался. Но будь я проклят, если признаю это вслух и скажу всё, что думаю о его мнении. Вместо этого я беспечно — как я на это надеялся — пожал плечами.

— Давай будем считать, что я здесь затем, чтобы просто уберечь тебя от неприятностей, Дивас.

Он рассмеялся так громко, что в его сторону обернулось несколько голов.

— Вот это и делает тебя комиссаром, Кай, — сказал он, покачивая головой. — Если это будет хоть чем-то похоже на твои тренировки, о которых мы слышали, ты добьёшься своего скорее раньше, чем поздно.

По крайней мере, ему хватило любезности отнестись к моей неминуемой участи исследовать аванпост и встретиться лицом к лицу со смертью с юмором. Это чудесным образом успокаивало. Но, будучи комиссаром — и, что ещё хуже, человеком с неоперившейся репутацией бравого и умелого офицера, спасибо бросавшейся в глаза метке N4 — я едва ли мог показывать, что уже поглядываю на ближайший выход. Я одарил его улыбкой, что отточил в академии, — той, что производило впечатление жажды приключений, вместо настоящего желании уносить ноги при первой же возможности.

Подобные разговоры часто проходили по всему 12-му артиллерийскому полку Альянса с тех пор, как эти события сильно всколыхнули его рутину. Будь батарианцы более благоразумными и выбери они более гостеприимные места для своих аванпостов, я, возможно, смог бы провести досуг за более интересным занятием.

Крастин Vбыл шахтёрским мирком. Иначе говоря, огромным бесплодным пустырём, таким же гостеприимным, как турианский корабль над Шаньси. Поверхность по большей части представляла собой пустыню, перемежающуюся с зубчатыми горными хребтами, что выглядели довольно впечатляюще, пока не попробуешь их пересечь. Богатство этой планеты жилами минералов было единственной причиной, по которой кому-то могло взбрести в голову зарабатывать здесь на свой хлеб. Климат был таким же неприятным, как и пейзаж — испепеляющая жара днём, пронизывающий холод ночью, и специально на тот случай, если слишком обживётесь на этом жалком подобии планеты, — песчаные бури.

Человеческие сооружения были здесь довольно немногочисленны и состояли в основном из шахтёрских сооружений и горстки военных лагерей для их поддержки. Несмотря на относительную пригодность для жизни, единственная реальная ценность этой планеты заключалась в её ресурсах, поэтому она представляла собой столь привлекательные охотничьи угодья для батарианских налётчиков. Изолированные поселения, длинные пути снабжения и нескончаемые пустоши, где можно было запросто укрыться. Просто раздолье для работорговцев.

На столь привлекательном фоне был развёрнут 12-ый артиллерийский полк, чьим тяжёлым орудиям было назначено отпугивать суда работорговцев, достаточно глупых, чтобы попытаться развернуть здесь свои прежние позиции. Разумная стратегия, но гладко, как всегда, было только на бумаге. Лично меня терзали смутные сомнения относительно того, насколько эффективна окажется батарея пушек в отпугивании батарианцев, что уже продемонстрировали здоровое пренебрежение к законности, порядочности и здравому смыслу.

Так мы с Дивасом и просидели на своих местах в тени тяжёлых оружейных платформ, глядя на бескрайние пустынные просторы и изо всех сил делая вид, что погрузились в глубокие размышления. По правде сказать, единственное, о чём мы могли по-настоящему задуматься, так это о содержимом наших кружек. Моя была наполнена относительно лёгким чаем. Дивас счёл нужным заварить свой как можно крепче, отчего приятный запах Таннера из его кружки нельзя было перепутать ни с чем. Этот аромат хорошо перебивал ту отвратительную вонь, что доносилась из расположенного неподалёку инженерного отсека. Запах был столь сильным, что мог вызвать тошноту на расстоянии пятидесяти шагов, а учитывая, какие рационы выдавались на Крастине V, это о чём-то да говорило. В том отсеке ремонтировались наши Мако, хотя я понятия не имел, как замена блока цилиндров или латание броневых пластин могли вызвать столь жуткую вонь. Что ещё больше удивляло, я был уверен, что на дежурстве находился только один техник. Бларган или Барган — что-то в этом роде. Я особо не вникал, в основном потому, что стремился, насколько это возможно, ограничить контакт с этим человеком и всеми вредными веществами, что он счёл необходимыми для обслуживания бронетехники.

Когда от Таннера оставалась лишь полкрушки меня оторвал от размышлений предательский писк моего уни-инструмента. Контакт командира Мострю промелькнул на голографическом дисплее, словно неприятное пятно, которое так и тянет вытереть рукавом. Вместо этого я принял вызов на своей комм-бусине, старясь проявить безупречный профессионализм.

— Слушаю, сэр, — сказал я настолько уважительным тоном, на какой был способен в данный момент.

— Комиссар, мне необходимо ваше присутствие в моём кабинете. Ситуация с форпостом изменилась, — раздался голос Мострю, как всегда, хриплый. Словно гравий, которым мог полоскать горло только ветеран войны Первого контакта.

Я едва не застонал. Когда знакомое ощущение стягивания на моём горле дало о себе знать. Казалось, с каждым его словом вокруг моей шеи всё туже затягивалась невидимая петля.

— Сию минуту, сэр. Вы хотите, чтобы я собрал разведывательный отряд? — с наигранным энтузиазмом спросил я, специально повысив голос, будто только и ждал возможности броситься в самое пекло.

— Не совсем, комиссар. Подробности объясню лично. Мострю, отбой. — Связь прервалась с резким звуковым сигналом, пока я продолжал пялиться в пустой дисплей с видом человека, которому только что назначили два наряда вне очереди по уборке сортиров.

— Долг зовёт, Дивас. — Я выдавил фальшивую улыбку и вылил остатки Таннера на песок, прежде чем вернуться в штаб.

Не успел я сделать и трёх шагов, как позади раздался голос Диваса:

— Только не забирай себе всю славу, Кай, прибереги немного для всех нас!

Мне даже оглядываться не пришлось; я и так видел ухмылку на его раздражающе дружелюбной морде. И почему я не подружился с инженерами? Они никогда не были такими назойливыми. Всего-то ворчали себе под нос, просили передать лежащий рядом гаечный ключ и продолжали работу. Всяко приятнее.

* * *

Неспешный путь до кабинета Мострю привёл меня во внутренности нашего гарнизона, обладавшего всей эстетикой недостроенного горнодобывающего предприятия, особенно на фоне толстых слоёв пыли. Было вполне логично разместить свой штаб подальше от платформ с тяжёлой артиллерией. Никто бы не смог обговаривать стратегию в случае, если вдруг случится бой, а в ушах будет постоянно звенеть от нескончаемой пальбы тяжёлых орудий. По крайней мере, среди простых солдат и офицеров. Мострю, как я подозревал, и бровью бы не повёл. В конце концов, он был профессиональным солдатом до мозга костей, одним из тех тёртых калачей, которым выпало встретить войну Первого контакта с первых её дней и пережить её.

На бумаге Мострю был обычным флотским офицером Альянса, однако он редко упускал возможность держаться подальше от корабельного мостика. Он начал свою карьеру в поле во время войны Первого контакта, будучи прикомандированным к корпусу планетарной обороны, когда Альянс набирал каждого, кто знал, какой конец оружия направлять на врага, прежде чем спускать курок. В его обязанности входило поддержание артиллерии и бронетехники в рабочем состоянии, пока турианцы с орбиты превращали всё вокруг в расплавленный шлак. Не самая привлекательная должность, но он выжил, чего нельзя было сказать о так называемых "героях со взором горящим", что пытались построить свою славу на костях других.

Этот опыт сделал его прагматичным, неторопливым, и его было так же легко сбить с толку, как железобетонную плиту. Также он обрёл чутьё на жадных до славы и отточенное недоверие ко всем, кто искал на свою задницу приключений. Учитывая мою прискорбную склонность нарываться на неприятности, за счёт которых молодой комиссар заработал себе имя, это вбило между нами тот ещё клин. Моя репутация — нежелательная, незаслуженная и, на мой взгляд, раздутая до неузнаваемости — уже опережала меня, и Мострю относился к ней с тем же скепсисом, как к слухам о бесплатной выпивке в офицерской столовой.

Мои размышления были прерваны, когда я подошёл к кабинету, и Мострю, не сказав ни слова, жестом пригласил меня войти. Я расправил плечи, изо всех сил пытаясь изобразить из себя уверенного вояку, и переступил порог, задаваясь вопросом, в какую катастрофу мне предстоит добровольно отправиться на этот раз.

Войдя, я вытянулся по стойке "смирно", что с моей стороны было данью уважения к его должности, учитывая тот факт, что комиссары находились вне стандартной иерархии командования. Мострю жестом сказал мне подойти, бросив грубое "вольно". Этот человек никогда не тратил времени на любезности. Несколько быстрых нажатий на голографическую клавиатуру, встроенную в его стол, и перед нами появилась большая проекция карты пустынных просторов. Положение нашего гарнизона было обозначено синей меткой, а батарианский форпост, находившийся в нескольких десятках км от нас, был отмечен зловещим красным.

— Как вы можете видеть, — начал он ровным хрипловатым голосом, — на нашей текущей позиции за последние недели были зафиксированы краткие намёки на активность вокруг батарианского аванпоста. — На карте замелькали светящиеся точки интереса, каждая из которых сопровождалась заметками обнаруживших их разведчиков, что не смогли передать всю тревогу этих людей. Мострю ещё немного постучал по клавишам, и изображение сменилось на карту системы. — Сегодня около 03:00 по местному времени сенсоры засекли корабль, похожий на батарианский пиратский, корабль, который, как считают, участвовал в недавнем нападении на работавшее в этом секторе гражданское грузовое судно. Судя по предполагаемому курсу, он направляется прямо к аванпосту.

Подтекст был предельно ясен, и я постарался сильно не переигрывать со своим фальшивым энтузиазмом.

— Итак, вы хотите, чтобы я собрал отряд, устроил батарианскому десанту засаду во время высадки и не мешал нашим батареям делать всю остальную работу? — предположил я. В конце концов, это было самое простое решение, когда дело касалось работорговцев. Самые простые решения обычно — самые лучшие.

— Не совсем, — ответил Мострю, и я могу поклясться, что в тот момент у меня сжался желудок от его слов. — Пока мы будем уничтожать судно — и, если повезёт, устроим фейерверк, достойный шоу в перерыве между биотиболом, — я хочу, чтобы вы находились в другом месте. — Я приподнял бровь на этот раз в искреннем замешательстве. — Полчаса назад мы получили сигнал тревоги со спасательной капсулы, выпущенной с того же грузового корабля, уничтоженного работорговцами. — Выражение его лица не изменилось, тогда как изображение голографической карты снова переместилось на локальные территории, где в нескольких км от предполагаемой точки высадки загорелась ещё одна отметка. — Я хочу, чтобы вы взяли небольшой отряд, сели на Мако, направились к сигналу бедствия и отыскали выживших. Раз мы поймали сигнал, то и батарианцы почти наверняка должны были сделать то же самое.

С моих плеч словно спал тяжкий груз. Наконец-то задача, что казалась выполнимой. С тихой спасательной операцией вдали от батарианских укреплений ещё можно было жить, причём буквально. Само собой, у меня зазудели ладони — мой личный сигнал бедствия, что срабатывал всякий раз, как что-то собиралось пойти не по плану.

— Как вам будет угодно, сэр, — спокойно ответил я с покорным видом. — Жалко, конечно, оставлять всё веселье ребятам за батареей, но безопасность невинных людей превыше всего. И благодаря подготовке комиссара я лучше всех подхожу для того, чтобы помочь выжившим прийти в себя. Буду счастлив лично убедиться, что четырёхглазые не доберутся до них первыми.

Мострю долго смотрел на меня ровным взглядом. Не то чтобы враждебным, но в нём ощущался скептицизм, присущий только ветеранам — негласное напоминание о том, что он видел меня насквозь и ничуть не купился на мою браваду.

— Хорошо сказано, комиссар, достойно солдата. — Его тон звучал почти искренне. Почти. — Я уже собрал команду из четырёх человек. Они ждут вас в ангаре. Ваш водитель всё ещё готовит Мако к поездке и должен управиться где-то за час. — При упоминании о водителе, на каменном лице Мострю заиграла улыбка. — Уверен, вы отлично поладите. Он… умеет произвести впечатление.

"Прозвучало весьма зловеще", — подумал я. Раз Мострю на что-то намекает и при этом так радуется, то мне стоило ожидать в отряде либо полного идиота, либо конченого психопата, либо — что весьма вероятно — и того, и другого. С моей удачей я бы наверняка поставил на последний вариант.

1. Вместо вальхалльских кломов автор использует слово "klick" из военный жаргон американских войск, что является сокращённым от километров. Нашего аналога я не нашёл, поэтому обошёлся более привычными "кэмэ".

Наша галактика всегда была полна загадок. Например, судьба протеан представляла собой нескончаемую головоломку, из-за которой учёные спорили до хрипоты, перебирая руины и фрагменты данных, как археологи на особо упрямых раскопках. Ну а я разгадал тайну куда большей важности: источник зловония в инженерном отсеке.

Я полагал, что это был какой-то едкий растворитель или побочный продукт какой-то обработки, что не даёт Мако развалиться на кучу запчастей во время поездки. Правда оказалась гораздо более зловещей. Это был телесный запах моего нового водителя.

Возвращаясь в отсек после встречи с Мострю, я был встречен этим человеком. На первый взгляд он больше походил на портового рабочего, чем на солдата. Невысокий и коренастый, он обладал крепким телосложением человека, что больше привык таскать ящики, чем укрываться за ними. Он постоянно сутулился, а его походка наводила на мысль, что ему досталась обувь не по размеру. Его редкие волосы, казалось, никогда не знали расчёски, а жир и моторное масло Мако уже давно заменяли ему всякое средство для укладки. Химический запах, который я приписывал машинам, был не чем иным, как его личным. Лицо было ничуть не лучше: грубые черты, приплюснутый нос, тяжёлые надбровные дуги, а рот был скошен в такую гримасу, будто он в любой момент ожидал плохих новостей. Взгляд его был довольно настороженным, а бледная кожа имела такой нездоровый оттенок, какой я видал у солдат, неделями не знавшими сна.

Форма, которую он носил, могла сойти за форму любого рядового Альянса, но некоторые детали его выделяли. Упряжь, к примеру, была обвешана инструментами и запчастями, коих было больше, чем казалось необходимым. Но настоящим сюрпризом стало его оружие, висевшее на боку — сложенная штурмовая винтовка «Мотыга». Я понятия не имел, где он её откопал. Такого не ожидаешь увидеть в руках пропитанного насквозь машинным маслом механика, которому комфортнее было бы орудовать под капотом машины, чем за спусковым крючком. С другой стороны, кто я такой, чтобы судить? В прошлом меня пытались убить и более странные комбинации, и такие же ещё не раз попробуют это сделать в будущем.

— Рядовой Ферик Юрген, сэр, — сказал он почтительным тоном, отсалютовав с искренней неуклюжестью человека, стремящегося сделать всё правильно, но несоответствующего стандартам, принятым на плацу. — Я закончил работу с Мако, как приказывал командир. Мы можем выезжать по первому вашему приказу. — Он указал на транспорт, что теперь стоял у ворот на холостом ходу. На краске всё ещё виднелись следы того, что в этом гарнизоне считается обыденным техобслуживанием.

— Отличная работа, рядовой, — ответил я, подражая его тону с непринуждённой уверенностью человека, давно привыкшего говорить увереннее, чем он себя ощущал. — Вы связались с остальными членами отряда?

Он кивнул, и мы направились к машине.

М35 "Мако" никогда не считался изящным военным транспортом. Он никогда не предназначался для того, чтобы хорошо смотреться на военных призывных голограммах или производить впечатление на адмирала во время инспекции. Этот, грубо выражаясь, гроб на колёсах был создан с целью выживания, а мне, как правило, большего и не нужно было. Бронированный клиновидный корпус был приземистым и сужался в кабине пилота, и всего несколько узких смотровых щелей позволяли предположить, где ютились его несчастные пассажиры. Шесть огромных колёс крепились по бокам, придавая машине сходство с огромным жуком. Каждое колесо изгибалось и смещалось независимо друг от друга с пугающей четкостью, из-за чего вездеход производил впечатление не столько катящегося, сколько ползущего — медленно, устойчиво и столь же успокаивающе, как, например, огромный паук, что свисает над вашей койкой.

За кабиной водителя шасси превращалось в широкую плиту матово-белой брони, поверхность которой украшали чёрные полосы и выцветшие эмблемы Альянса. На гребне располагалась компактная, но грозная башня со 155 мм пушкой с ускорителем массы, дополненная аккуратно спаренным с ним пулемётом. На корме тяжёлая обшивка защищала ядро двигателя и выхлопные отверстия.

Функциональный. Грубый. И, если повезёт, позволит оставаться в живых достаточно долго, чтобы я пожалел о том, что согласился на эту миссию.

— Сейчас заведу двигатель, сэр. Остальные сидят позади, оставив для вас свободное место. — Юрген держал одну руку на люке Мако, но, прежде чем закрыть его, повернулся ко мне, роясь в многочисленных карманах пристёгнутых к телу подсумков. В следующий миг он достал помятую фляжку и протянул её с неожиданной торжественностью.

— Прежде чем мы отправимся, сэр, я взял на себя смелость приготовить кое-что для вас. На равнинах бывает ужасно холодно, а это всегда согревало меня в патруле. — Он легко подбросил флягу, и я поймал её скорее рефлекторно, чем намеренно. К моему удивлению, фляга была ещё тёплой, и, как только я отвернул крышку, до меня донёсся знакомый аромат Таннера. Возможно, я был слишком предвзят к этому человеку.

— Благодарю, рядовой, — сказал я, убрав фляжку в карман с выражением искренней, как я надеялся, признательности. — Я только проведу инструктаж солдатам. — Я даже выдавил из себя благодарную улыбку. Подозреваю, не на это рассчитывал Мострю, направляя меня сюда со своей зловещей ухмылкой. Если Юрген будет продолжать в том же духе, я, возможно, даже смогу не обращать внимания на запах — по крайней мере, за пределами Мако.

Открывая задний люк, я инстинктивно пригнулся, стараясь не зацепиться фуражкой за входной выступ. Ничто так не подрывает звание N4, как удар головой об косяк.

Интерьер Мако был, как всегда, компактным и практичным: два ряда вмонтированных в стену сидений, большинство из которых оставались свободными в надежде, что скоро их займут гражданские, которых мы обязаны были спасти. Три места рядом с задним люком были заняты, несомненно, ради того, чтобы максимально отдалиться от Юргена и его неповторимого амбре.

Солдаты сидели и выполняли один и тот же ритуал: проверяли и перепроверяли свои винтовки М-7 "Наёмник" с той навязчивой сосредоточенностью, которую могли привить только в учебном лагере для новобранцев. Их броня была крепко закреплена, а шлемы с опущенными забралами скрывали их лица за отражающими чёрными стёклами. Что было хорошо для меня. Сохранять доблестный вид намного проще, когда не нужно смотреть в глаза тем, кому вешаешь на уши лапшу.

Трое солдат вскочили на ноги, когда я вошёл, их шлемы дёрнулись, как будто их застали за чем-то неприличным, а не за очередной рутинной проверкой боевого оружия. Я быстро приподнял руку и улыбнулся, предотвращая неизбежное воинское приветствие. Потолок Мако мало годился для церемоний, а мне меньше всего хотелось понести потери личного состава от того, что эти зелёные новички стукнулись головой, желая отдать честь. Кроме того, это соответствовало тому образу, что я пытался создать, — своего в доску офицера, а не какого-то отбитого вояку, которому доставляло удовольствие наблюдать, как подчинённые страдают ради соблюдения протокола.

— Что ж, ребята, — начал я, стараясь сохранять непринуждённый тон, — уверен вы в курсе, кто я такой. Я возглавлю эту спасательную операцию по приказу командира Мострю. — Три пары глаз за зеркальными визорами молча смотрели на меня, что я предпочёл истолковать, как благоговение, а не сомнения. Я не сводил с лица улыбки, мой голос звучал так, чтобы поддерживать ту уверенную, героическую интонацию, на проработку которой я потратил годы.

— Жаль, не сможем расстрелять этих четырёхглазых на заставе, — пробормотал один из солдат. Плоский коммуникационный фильтр не мог скрыть нетерпения в его тоне. Я тут же узнал его голос — Дариус Хольт. Вполне образцовый солдат, хотя карточный игрок из него никудышный. Всего несколько дней назад я облегчил его кредитный баланс в одной игр межказарменных игр. К его чести, он принял поражение с достоинством. Одно только это делало его компанию достаточно надёжной, чтобы не словить «шального» выстрела в спину во время этой вылазки.

— Понимаю, что ты чувствуешь, Хольт, — ответил я, придав лицу подобающее решительное выражение. — Я и сам бы хотел разобраться с работорговцами, но жизни гражданских должны быть превыше всего.

Прекрасная была речь, полная благородных мотивов и риторики по типу «долг превыше всего», хотя на деле мне было совсем не жарко и не холодно от того, что я оставил всё сражение батареям полка ради миссии, что на первый взгляд казалась лёгкой прогулкой. Если повезёт, то мы найдём выживших, спасём их и вернёмся достаточно вовремя, чтобы приписать себе победу, практически не запачкав руки. Беспроигрышный расклад, при условии, что вы не настолько глупы, чтобы объявить об этом вслух.

— Несмотря на мою любовь проводить исчерпывающе подробные брифинги, — начал я, выражая нетерпение, — я надеюсь, что все ознакомились с инструктажем, что так заботливо разослал наш командир. Времени терять нельзя— нужно найти выживших прежде, чем это успеют сделать батарианцы. — Это была та самая речь, которую ожидают от настоящего лидера — решительная, настойчивая и целиком сконцентрированная на безопасности людей. На самом деле я сомневался, что кто-то действительно вчитывался в эти записи (я уж точно не вникал), но ничто так не закаляет зелёных солдат, как вера в то, что их командир — человек действия, которого не волнует бюрократическая волокита, когда на кону стоят человеческие жизни.

Я закончил выступление, подняв кулак во всем известном жесте решимости. К счастью для меня, парни выглядели довольно воодушевлёнными, блеск в их глазах был виден даже сквозь визоры шлемов, вместе со мной они были готовы ринуться к чёрту на рога. Пожалуй, не стоило упоминать при них такую деталь, что наша миссия уводила нас в противоположном направлении, подальше от зоны боевых действий. Благородные цели лучше вдохновляют, когда к ним стремишься из безопасной зоны.

Я отдал команду через уни-инструмент, и Юрген привёл Мако в движение. Машина с грохотом ожила и покатилась по пустынным равнинам, оставляя гарнизон позади. Я устроился на своём сиденье, пытаясь найти хоть какое-то подобие комфорта машине, что явно была спроектирована на прочность, а не эргономику. По привычке и в немалой степени от вида суетящихся за своими винтовками солдат, я достал для осмотра своё собственное оружие. Мой пистолет «Палач», изрядно изношенный, но надёжный, лежал в моей руке столь привычно, что это почти успокаивало. Почти.

В тот же миг у меня снова зазудели ладони. Это был дурной знак, если вы верите в такие вещи. По моему опыту это никогда не предвещало ничего хорошего. Паранойя или нет, но теперь я не сомневался, что эта спасительная операция окажется столь же простой, как мне казалось. Впрочем, как и вся моя служба.

* * *

Спустя некоторое время поездки мы, немного укаченные, остановились неподалёку от сигнала бедствия. Я всегда знал, что Мако был далеко не самым комфортабельным транспортным средством в Альянсе, но под управлением Юргена он превращался в нечто совершенно иное. По сравнению с его вождением весь мой прошлый опыт казался роскошной поездкой. Казалось, мы ехали не на наземном вездеходе, а на реактивном постоянно дёргающемся ховеркаре. К счастью, аромат и слабый травяной привкус Таннера из фляжки Юргена помог мне подавить тошноту. Совсем немного, но я цеплялся за каждую соломинку, словно утопающий.

Мы покинули Мако чтобы оценить обстановку. Сигнал исходил откуда-то с края плато, на котором мы припарковались — одной из множества на зубчатых возвышенностей, усеявших ландшафт. Под ним раскинулась сеть каньонов, прорезавших поверхность, словно каменные вены, — свидетельство как геологических процессов, так и добычи ископаемых.

Проблема каньонов на Крастине V заключалась в том, что они никогда не были такими, какими могли показаться. Песчаные бури были имели привычку налетать без предупреждений, скрывая глубины и оставляя после себя корку хрупкой породы. Многие неудачливые шахтёры — и солдаты, раз на то пошло, — заканчивали свои жизни, уверенно ступали по твёрдой поверхности и осознавали свою ошибку, когда было слишком поздно.

Подключив тактические сканеры, я обнаружил, что сигнал бедствия поступал только урывками, с неравномерными интервалами откуда-то с края плато — далеко за пределами нашей видимости. Система также отметила остатки заброшенных мест добычи ископаемых. Если спасательная капсула застряла ниже по склону, можно будет попытаться воспользоваться полуразвалившимися подъёмниками, что раньше применялись для перевозки руды. Если они ещё работают, это бы избавило нас от необходимости спускаться самим. По крайней мере, не пришлось бы привирать об этом в рапорте.

— Тактический обход, парни, — приказал я, повысив голос, чтобы в нём оставалось хоть немного той спокойной властной уверенности, которую все ожидали. — Регулярно проверяйте уни-инструменты, нужно понять с какого направления сигнал SOS поступает с наименьшим интервалом.

Трое солдат пришли в движение с отрадной быстротой. Даже Юрген выбрался из Мако вместе с нами, ремень на его бедре позвякивал инструментами. Казалось, он намеревался обслужить весь комплекс. Вместе мы начали продвигаться к месту добычи в том темпе, который я бы предпочёл называть размеренным, хотя на деле это больше походило на нервное шарканье.

Само сооружение имело все признаки заброшенности. Оборудование заржавело после длительной пескоструйной обработки и погрузки под слои пыли. Конвейеры провисли на своих рамах, погрузчики молчали, а жилые модули были ободраны ветром и временем до костей. Типичная заброшенная шахта, ничем не отличавшаяся от тех, что мне приходилось видеть. По моему опыту такие места всегда идеально подходили для того, что в них меня подстерегали очередные неприятности. И, как по команде, мои ладони вновь зазудели.

— Не нравится мне, как это выглядит, сэр, — пробормотал Хольт, отстёгивая винтовку.

Двое других последовали его примеру, выхватив оружие так быстро и нервно, как это умеют делать только зелёные новички. Чтобы не остаться в стороне, я достал свой собственный пистолет — медленно, обдуманно, со всей возможной уверенностью. Это помогало не растерять профессионализм, но я сомневался, что Палач действительно поможет мне успокоить нервы.

Именно тогда я заметил этот слабый ритмичный гул под ногами. Сначала мне казалось, что это был обычный гул ветра и песка, но теперь я не мог так просто от этого отмахнуться. Моя юность, проведённая в туннелях под мегаполисами Земли сделала меня чувствительным к таким вещам. Тонкие вибрации не раз спасали меня в прошлом, обычно предупреждая о том, что пора уносить ноги.

— Вы чувствуете? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос выдавал чуткую настороженность вместо нарастающей паранойи. Я присел на корточки и прижал руку к земле, как бы подтверждая свою точку зрения. — Похоже на что-то… механическое.

— Может, одна из машин всё ещё работает, комиссар, — предположил Юрген, услужливо подтверждая очевидное в своей искренней манере, которую я за время моего краткого знакомства с ним начал ценить всё больше.

— Если всё так, — начал я, борясь с искушением вздохнуть, — то окружающий грунт может быть не так устойчив, как нам казалось раньше.

И это ещё было мягко сказано. Места добычи полезных ископаемых становятся довольно опасными после работы буров. Добавьте к этому десятилетия забвения и слабую вероятность того, что подземное оборудование всё ещё работает, и это место будет всё больше походить на карточный домик, рискующий рухнуть в любой момент.

— Может, стоит отключить его, прежде чем осматривать остальную часть комплекса? — предложил один из солдат. Его голос был искажён системой связи в шлеме, и я, хоть убей, никак не мог вспомнить, как к нему обращались в казарме. Не то чтобы это было важно, но я уже давно заметил, что знание своих солдат поимённо затрудняет им поддержание той самой отстранённости, с которой становится намного легче сделать «шальной выстрел» в спину офицеру.

— Хорошая мысль, — спокойно сказал я, уже подмечая идеального козла отпущения. — Поскольку из всех нас рядовой Юрген самый технически подкованный, это дело можно доверить ему. Я отправлюсь вместе с ним на случай, если попадутся гражданские или кто похуже.

На самом деле логика была проста: мне не хотелось топтаться без дела на неустойчивом грунте. Спасательная миссия вдали от аванпоста работорговцев — это одно, а оказаться раздавленным обрушившимся плато, не успев насладиться своим спасением, — совсем другое.

Я повернулся к остальным.

— Вы, парни, пройдите по краю комплекса и попробуйте высмотреть спасательную капсулу. Если она застряла в этой скале, я хочу знать об этом прежде, чем мы начнём обходить её.

Они отсалютовали и ушли с оружием наготове, оставив нас с Юргеном самим разбираться с тем, что сотрясало землю у нас под ногами. Я убеждал себя, что это было разумное разделение труда. На деле же я просто подстраховывался. Если плато действительно обрушится, то хотя бы двое из нашего отряда смогут написать об этом рапорт.

Мы с Юргеном направились в противоположное направление от Хольта и остальных, наша обувь хрустела по покрытому песком металлу, когда мы пробирались вглубь заброшенной шахты. И хоть официально она считалась заброшенной, зуд в моих ладонях с каждым шагом становился всё сильнее. Это могло означать лишь то, что реальность была совсем противоположной.

Достав оружие, мы принялись осторожно продвигаться между полуразрушенными конструкциями. Я не мог не заметить, что Юрген держался со своей Мотыгой так уверенно, словно родился с ней в руках. Быть может, смотреть на этого человека было не очень приятно, а дышать рядом с ним и подавно, но его умение обращаться с оружием не поддавалось сомнению. Это был приятный сюрприз, хоть и немного выбивающий из колеи.

Впереди маячила одна из рубок управления, её дверь наполовину свисала с проржавевших петель. Вместо того, чтобы тратить время на возню с замком, я резко пнул её ногой. Проржавевший металл заскрипел, затем поддался, прогибаясь внутрь со звуко раненого зверя. Обстановка в помещении оказалась неожиданной. Помещение было разгромлено, консоли покрыты толстым слоем пыли, с потолка свисали кабели, но один терминал выделялся, словно отполированная монета в куче мусора. Его интерфейс слабо светился, поверхность была чистой, и, что наиболее важно, он был активен. Нахмурившись, я шагнул вперёд и увидел в грязном окне, как Хольт и ещё один солдат приближались к обрыву, высматривая какие-либо признаки пропавшей капсулы.

— Странно, — пробормотал Юрген, без колебаний проскочив мимо меня. Его пальцы уже двигались по клавиатуре с такой скоростью, какой не ожидаешь от заляпанного с ног до головы механика. — Ни один из зарегистрированных механизмов комплекса не работает, сэр. — Он наклонил дисплей так, чтобы я мог видеть список неактивных буровых установок, конвейеров и подъёмников — все давно были выведены из строя. — Но вот эта запись, — он кликнул по выделенной строке, — была создана всего неделю назад. И, согласно журналу регистрации, с последней активности над ней прошло меньше часа.

Это заставило меня задуматься. Интерфейс терминала был грубым, но достаточно понятен: в комплекс была внедрена какая-то новая система и теперь она срабатывала с подозрительной регулярностью. Мне не было ясно назначение новой настройки, но она заставила Юргена нахмурить свои густые брови, пока он изучал её. Чтобы это ни было, оно не относилось к оборудованию заброшенной шахты. Эта мысль заставила мои ладони зазудеть с новой силой.

Толчки под нашими ногами перестали быть едва уловимым, и вдобавок к ним присоединился низкий гул, сначала слабый, но с каждым ударом сердца он становился всё сильнее. Он больше не раздавался прямо под нами — теперь он сочился сквозь пески за пределами комплекса. Сквозь грязное окно я увидел, как Хольт и остальные застыли, повернув головы в сторону движущихся дюн, затем повернулись в нашу сторону, нервно приведя оружие в боевую готовность.

Юрген даже не шелохнулся. Его взгляд был прикован к терминалу, его губы шевелились, пока он читал.

— Здесь есть ещё одна настройка, сэр, — сказал он наконец таким тоном, будто вокруг ничего не происходило. — Она работает на несколько часов дольше первой.

Я сглотнул, уверенный в том, что мне не понравятся его дальнейшие слова.

— И?

— Она не относится ни к одной из систем шахты, — продолжил Юрген. — Она транслирует данные наружу.

Наружу. Это слово засело у меня в животе, словно кусок свинца. Я слышал его раньше в десятке разных контекстов, и ни один случай не оборачивался хорошими новостями. Заброшенные шахты, ржавеющее оборудование, терминалы, работающие под управлением новых программ, — ничто из этого не утешало. Теперь к проблеме обрушения плато и неисправных буровых установок добавилась ещё одна — нас мониторили. Кто бы это ни был, именно они могли быть связанны с сигналом, за которым мы следовали. Сигнал… от спасательной… капсулы.

На миг я замер, затем принялся возиться со своим уни-инструментом и стал сопоставлять оба сигнала прежде, чем мой мозг полностью осознал происходящее. Земля вновь содрогнулась, на этот раз сильнее, с потолка посыпалась пыль, словно подчёркивая моё открытие. Идеальное совпадение.

— Хольт! — крикнул по открытому каналу. Мой голос звучал громче, чем мне бы хотелось. — Отход к Мако, живо!

Но было уже поздно. Едва я успел сказать первое слово, как худшие из моих страхов вырвались наружу — букавально. Песок за окном рассыпался со звуком разбитого стекла. Под Хольтом и остальными прошли трещины, плато под ними раскололось как битое стекло, и земля резко ушла из-под ног. Все трое упали в зияющую пустоту быстрее, чем успели хотя бы вскрикнуть. Только что они стояли там, чтобы исчезнуть в следующий же миг.

На этом ничего не закончилось, ибо грохот был вызван не горнодобывающим оборудованием или обрушением. Песок содрогнулся, и вслед за ним сама земля разверзлась. Оно взметнулось вверх гейзером пыли и каменных осколков, и из-под обломков вырвался настоящий кошмар наяву. Колоссальное змееподобное чудище было покрыто зазубренными пластинами хитина каменного цвета. Сегменты перекатывались по всей его длине, словно мускулы какой-то титанической анаконды. Из его макушки открывалась огромная, окаймлённая движущимися косящими жвалами, похожая на цветок пасть, обнажая концентрические кольца огромных зубов, уходящих во тьму.

Его шкуру усеивали пунктиром чёрные немигающие глаза, а насекомоподобные усики извивались в воздухе, словно щупальца, выискивая добычу. Откуда-то из глубины вспыхнула жуткая биолюминесценция, окрасив его глотку жутким сиянием, прежде чем струи кислоты вырвались наружу, с шипением ударившись о камень. Существо возвышалось над нами со всей неотвратимостью стихийного бедствия.

— Молотильщик, — пробормотал я. Слова вырвались из моих губ скорее как смертный приговор, чем узнавание. Впервые в жизни я подумал о том, как мне не хватало работорговцев.

Как только молотильщик предстал перед нами с Юргеном, у нас оставалась всего секунда, чтобы среагировать. Едва Хольт и остальные успели исчезнуть в бездне, как тварь взревела, и её огромное тело задрожало от ярости. Спустя секунду она выпустила в нашу сторону поток кислоты, что с шипением рассекала воздух и не сулила ничего хорошего тому, в кого угодит.

Я пригнулся, увлекая за собой Юргена в единственное укрытие, которое могла предложить рубка управления. Мгновение спустя её крышу и стены забрызгало кислотой. Звучало ещё хуже, чем выглядело: металл над нашими головами шипел и корчился, разъедаемый кислотой, а хлопья ржавой стали падали, словно дождь.

— Сигнал о помощи был грёбаной ловушкой, — прорычал я, проверяя патронник пистолета с мрачной решимостью человека, что был вынужден бороться с ураганом. Мой "Палач" был надёжным оружием, с которым можно было смело идти на пиратов с бандитами, но чтобы против монстра, на фоне которого танки кажутся крохотными? Навряд ли.

— Думаете, это всё устроили работорговцы? — спросил Юрген, доставший "Мотыгу". Он проверял её со спокойной сосредоточенностью человека, которого совершенно не волновало, что его вот-вот могло сожрать тварь размером с дом.

— Не уверен, рядовой. — Я старался говорить спокойно хотя бы затем, чтобы самому не впадать в отчаяние. — Сигнал содержал аварийные коды Альянса. Протоколы безопасности, которые мы распространяем на гражданских судах на случай, если им потребуется помощь. Они охраняются слишком тщательно, чтобы работорговцы могли их подделать или перехватить. Кто бы это ни устроил, он определённо знал, что делает.

Я рискнул выглянуть в окно и увидел, как огромные челюсти молотильщика скрежещали друг о друга, разбрызгивая кислоту по плато столь же небрежно, как плюющийся прохожий на мостовой. По всему каньону эхом разносился грохот от его движений.

— Юрген, сможешь изменить сигнал бедствия? — спросил я, молясь, чтобы тот, кто устроил эту маленькую ловушку, рассчитывал, что мы попытаемся лишь отключить сигнал. Это был рискованный шаг, как, собственно, и все мои стратегии выживания.

— Думаю, да, сэр, — ответил он, уже пробираясь по проржавевшему полу к терминалу. "Мотыга" висела у него за спиной, а сумка с инструментами постукивала по металлу при каждом движении. — Я не особо хорош в таких вещах, но изменить сигнал бедствия не должно составить большого труда. Но что вы задумали, сэр?

"Не дать нам сдохнуть", — сказал я про себя, с трудом подавив желание высказать это вслух. — Я только что передал свои комиссарские коды доступа на твой уни-инструмент. Используй их, чтобы распространить сигнал по всем каналам, до которых сможешь дотянуться. Затем отправь его обратно на базу. Предупреди их, с чем мы столкнулись. Предупреди их о молотильщике.

Юрген коротко кивнул и приступил к работе, его широкие пальцы на удивление проворно пробегали по клавиатуре терминала.

— Нам просто нужно укрыться, — продолжил я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно, — и дождаться кавалерии.

Само собой, я выдавал желаемое за действительное, но хуже признания того, что у нас не было ни единого шанса, было только одно — признаваться в этом открыто. Правда была до боли очевидна: два человека со стрелковым оружием не имели никаких шансов против существа, способного разорвать "Мако" пополам.

Молотильщик снаружи снова взревел, и его рёв отдавался в металлических стенах, словно шторм. Кислота с шипением стекала по пластинам крыши, разъедая её со звуком жарящегося на сковороде мяса. Долго она продержаться не могла.

— Готово, сэр, — наконец-то сказал Юрген. Его голос звучал ровно, но свет терминала хорошо выдавал дрожь в его руках. Минута нахождения здесь казалась мне часом, и только сейчас я заметил, что всё это время не дышал.

— Здесь нельзя оставаться, — пробормотал я, выглядывая из полурасплавленного каркаса рубки управления. Молотильщик кружил вокруг словно акула, проверяющая клетку на наличие слабых прутьев. Очевидно, ему надоело забрызгивать нас кислотой, и теперь подползал всё ближе. Нам оставалось только разделиться и бежать в надежде, что молотильщик погонится за вторым, решив, что тот вкуснее. Не самый лучший план, но попробуйте придумать что получше, когда внезапно сталкиваетесь с тварями, способными проглотить целый танк.

Но внезапно всё прекратилось. Огромная голова наклонилась, жвалы слегка раздвинулись, словно тварь принюхивалась. Она замедлилась, и её глаза теперь обращались не к нам, а к краю каньона, куда провалились Хольт и остальные. Я замер, сердце упало в пятки, когда ветер донёс до нас слабый звук. Голос, полный боли. Крики. Хольт.

Вопреки всякому здравому смыслу он был жив. Его коммуникатор, должно быть, разбился при падении, а уни-инструмент вышел из строя, но его голос всё равно доносился сквозь трещины в скале. Это не осталось без внимания для молотильщика. Тварь отклонилась назад и ринулась подальше от нас. Я затаил дыхание, надеясь что Юрген не услышал криков, и мы всё ещё могли воплотить мой идеальный план: затаиться, дождаться подкрепления и сделать вид, что ничего не произошло.

— Сэр! — выпалил Юрген, уже выбираясь из укрытия. — Это был Хольт! Он всё ещё жив, мы должны ему помочь.

Я на миг закрыл глаза и застонал, но только про себя. Ещё бы Юрген ничего не слышал. Он имел острый слух человека, способного распознать расхлябанную муфту двигателя в трёх палубах от себя, и при этом обладал чувством самосохранения, как скалы.

Вот она — жестокая превратность судьбы, которую я так ждал. Потому что я точно знал, что должен был сказать герой Каин, и будь я проклят, если не скажу то же самое.

— Тогда нам нельзя терять ни минуты, Юрген, — заявил я, заставляя себя выпрямиться с выражением решимости на лице, которая, как я надеялся, не выдавала моего отчаяния. — Отвлеки тварь на себя, а я побегу к "Мако". С нашем оружием шкуру молотильщика не пробьёшь, но с орудием "Мако" ещё есть шансы.

Я вышел из укрытия, приняв позу, которая, как мне казалось, выглядела достаточно героически, расправил плечи и опустил пистолет, словно намереваясь вступить в бой. Но в животе у меня всё сжалось, ладони вспотели, а в голове крутилась бесконечная череда ругательств в адрес моей удачи. В очередной раз судьба свела меня с ролью, на которую я никогда не напрашивался, — ролью лихого спасителя. И в очередной раз мне ничего не оставалось, кроме как сыграть её.

Мы с Юргеном выскочили из укрытия одновременно, но бежали в разные стороны. Юрген лавировал между остатками заброшенных построек, прижимаясь к стенам и обломкам, чтобы стать менее заметной мишенью. Я же выбрал, как мне казалось, наиболее разумный путь — напрямую к "Мако". Прямой, эффективный и, что самое важное, единственный путь, что привёл меня к нескольким тоннам бронированной обшивки.

И всё же на бегу я не удержался и оглянулся, чтобы посмотреть, как там Юрген. К моему удивлению, он не просто отвлекал молотильщика, но и наносил ему урон. Каждый выстрел из "Мотыги" с грохотом ударялся о тело твари, с пугающей точностью поражая наиболее мягкие участки между панцирными пластинами. Он двигался с уверенностью инструктора на стрельбище, словно и не было никакого неопрятного водителя, которому намного привычнее было копаться в двигателе, чем отстреливаться от этого кошмарного существа.

Молотильщик не оставил это без внимания. Его огромная голова, повернулась в сторону Юргена, мандибулы разъехались в стороны, и раздался рёв, от которого задрожал песок под ногами. Мгновение спустя над площадкой пронеслось знакомое шипение кислоты, устремившейся в сторону Юргена. На одно ужасное мгновение мне показалось, что с ним покончено. Кран принял на себя большую часть брызг, его каркас зашипел и расплавился, а Юрген пригнулся, едва успев увернуться от обломков. Каким-то невероятным образом он снова выпрямился и открыл огонь. Выстрелы звучали в ровном ритме, поражая уязвимые гребни. Казалось, стрелок понятия не имел, что должен был испытывать страх.

Я рванул к "Мако", по привычке выхватив пистолет. Я не особо надеялся, что это как-то поможет, но мне всё ещё требовалось поддерживать образ. Я сделал несколько выстрелов в сторону Юргена в надежде, что это будет выглядеть как вклад в общее дело. По какому-то необъяснимому повороту судьбы одна из моих пуль всё же угодила точно в цель — в один из многочисленных глаз молотильщика.

Результат не заставил себя ждать. Тварь забилась в конвульсиях, её мандибулы заскрежетали в агонии, и она едва не задела Юргена хлёстким щупальцем, что пробило насквозь и без того изъеденный кислотой кран. Метал взвизгнул, посыпались искры, и Юрген едва успел увернуться.

— Отличный выстрел, сэр! — воскликнул он через коммуникатор, в его голосе слышались благоговение и благодарность.

Я скорчил гримасу, хоть он и не мог этого увидеть. Похвала всегда доставляла мне дискомфорт, да и на этот раз она была совершенно незаслуженной, поскольку целился я не в глаз, а в щупальце. Но, как я часто замечал, выживание зависит не столько от намерений, сколько от результатов. И раз уж вселенная решила приписать мне удачу за счёт честности, я не собирался этого оспаривать.

Я добежал до "Мако", чуть не спотыкаясь, и бросился к люку со всем достоинством утопающего, хватающегося за корягу. Согласно протоколу, экипаж должен был войти в транспортное средство такого класса с соблюдением надлежащих формальностей, зарегистрироваться и обеспечить безопасность, прежде чем вышестоящий офицер примет командование. Мне было совсем не до протокола, когда я бросился в центральную кабину и закрыл за собой люк. Скользнув в кресло пилота, я нажал кнопку зажигания с такой силой, что инструкторы заплакали бы, и увидел, как консоль управления оживает в мерцании голубых голограмм. Все системы вокруг меня переключились в оперативный режим, наполняя салон знакомым жужжанием заведённого "Мако". На миг я позволил себе вздохнуть с облегчением — до тех пор, пока наружные камеры не показали мне совсем другую картину.

Юрген всё ещё был там, всё ещё отстреливался. Каким-то образом он всё ещё был жив. Он метался между разрушенными постройками и выпотрошенными установками для переработки, посылая меткие залпы в ребристый панцирь молотильщика. Чудище, казалось, было в ярости и одновременно забавлялось его действиями — оно щёлкало зубами, делало выпады и поливало местность кислотой так, словно игралось. Ему везло, даже слишком везло, а удача всегда имела привычку заканчиваться.

Я снова переключил внимание на консоль, руки метались по интерфейсам, готовясь пустить в ход оружие "Мако". Но системы отказались работать. У меня всё сжалось внутри, когда голограммы огласили свой вердикт. Системы вооружения не функциональны. Попытки перезагрузки: Ошибка.

Я выругался себе под нос, снова переключая систему управление, как будто упрямство могло вернуть жизнь в эту проклятую машину. Безрезультатно. Юрген был хорошим механиком, даже блестящим, но он не был полноценным инженером. Наш "Мако" слишком давно сошёл с конвейера, и оставался в рабочем состоянии лишь благодаря тем запчастям, что удалось раздобыть в нашей глуши. Он был годен для транспортировки солдат и выживших на этой маленькой спасательной операции. Что до боя? Увы, нет.

Его орудия, что считались исправными, пока мы отправлялись в путь, теперь лежали мёртвым грузом. Сколько бы раз я ни перезагружал ВИ, ни проклинал консоль, ни пытался добиться хоть какой-то функциональности, результат был один.

Боевой транспорт, неспособный дать бой. Остальные системы работали исправно, горя зелёным светом по всем фронтам. Двигатели, привод, подвеска — всё, что было необходимо для быстрой езды. "Мако" не мог сражаться, зато мог убежать.

И тут в мою голову закралась мысль. Я мог уйти.

Молотильщик был монстром, которого не остановишь простым стрелковым оружием, достаточно смертоносным, чтобы разом поглотить несколько человек. За примером далеко ходить не надо. Хольта и остальных уже не спасти, да и Юрген долго не продержится. Никто не усомнился бы в моей версии событий о том. Чудище перебило всех до одного, а я чудом спасся. Это не моя вина. Не моя…

— Сэр! — раздался в коммуникаторе голос Юргена, отвлекая меня от моих оправданий. — Я больше не выдержу!

Я взглянул на обзорный экран как раз вовремя, чтобы увидеть, как он выскакивает из укрытия, а молотильщик надвигался на него с ужасающей неотвратимостью. Его жвала заскрежетали, тело изогнулось для выпада. Юрген был на виду, беззащитный и всего в нескольких шагах от того, чтобы от него осталось одно мокрое место.

И прежде чем мой мозг успел целиком осознать происходящее, тело уже пришло в движение. Я вдавил педаль газа в пол, и "Мако" рванул вперёд, словно бык, вырвавшийся из загона. Двигатели заревели, подвеска затрещала, и песок позади взметнулся в облако, когда я направил машину в молотильщика. Не в противоположную сторону. Не в безопасное место, а прямо в пасть смерти.

Клаксон загудел, издав нелепый пронзительный звук, что больше походил для предупреждения колонистов о приближении транспорта, чем для возвещения монстров о нападении. Но я, стиснув зубы, словно безумец, жал на газ, и тварь повернула свою огромную голову в мою сторону.

— Давай, сволочь! — зарычал я. "Мако", подо мной задрожал, набирая скорость с каждым ударом сердца, и я нацелился на массивную, похожую на цветок пасть.

Каин-герой. Чёртов придурок.

Не было времени ни на раздумья, ни на сомнения. "Мако" на полной скорости врезался в молотильщика. С тем же успехом я мог протаранить гору. Удар сотряс всю машину, как от пушечного выстрела, ремни впились в плечи, зубы клацнули так, что я испугался, останутся ли они со мной после всего этого безумия. Кроме того, эта "гора" в отличие от настоящих ещё и могла дать сдачи.

Краем глаза я заметил Юргена в боковом окне: он смотрел на меня с раскрытым ртом, словно я совсем обезумел. Учитывая обстоятельства, это было не так уж далеко от истины. Я вдавил педаль в пол, двигатели "Мако" заревели. Кеолёса бешено закрутились, и я направил машину прямо на монстра. Это было похоже на схватку двух гигантских оленей, что сцеплиись рогами и не желали друг другу уступать. Только вместо рогов у "Мако" была лобовая пластина, а у молотильщика — огромный бронированный череп.

Молотильщик издал гортанный рёв, от которого кабина завибрировала, и обрушил на меня щупальца. Они с ужасающей скоростью обвились вокруг шасси "Мако", царапая и сдирая броню и мерцающий энерго-щит. На какое-то тошнотворное мгновение мне показалось, что вся машина приподнялась, словно чудище, хотело поднять нас, но я не отпускал педаль газа.

"Мако" протестующе рычал, подвеска стонала, движок грозил в любой момент выйти из строя, но машина всё равно продвигалась вперёд. Монстр начал смещаться дюйм за дюймом. Песок и гравий под ним вздымались огромными облаками, когда его огромное тело стало уступать. Колёса нашли опору, и "Мако" рванул вперёд. Это чем-то напоминало добычу ископаемых — её гротескную пародию. Молотильщик выдирался из песка, словно рудная жила, вырванная из земли — его вытягивали на упорстве и лошадиных силах. С каждым дюймом, что мне удавалось отвоевать, он извивался и ревел, щёлкал челюстями так близко, что я мог видеть, как тёрлись друг о друга концентрические кольца его зубов.

Разумная часть моего мозг, та, что внушала мне идею бросить Юргена и спастись, в очередной раз напомнила, какое это было безумие. Что "Мако" даже при лучшем раскладе, с целиком функционирующим оружием был не соперник молотильщику. Что вся ситуация была настолько самоубийственно нелепа, что даже самый титулованный герой Альянса счёл бы её совершенно недопустимой. И всё же я был здесь, сцепившись с чудищем, что могло целиком меня заглотить.

Чтобы там из примитивного мозга молотильщика ни двигало им, было похоже, что он осознавал, как проигрывал в этом состязании грубой силы. Я почти видел проблески сознания в этих гротексных чертах его чудовищной морды, если в ней, конечно, вообще что-то выражалось. Что до меня, то я — как бы нелепо это ни звучало в данных обстоятельствах — не мог не вспомнить о драках в академии. Конечно, ставки тогда были другие. Худшим исходом могли стать сломанные рёбра и кровоточащий нос. Здесь же альтернативой победе могла стать участь заживо перевариваться в желудочном соке. Тем не менее ощущение было до боли знакомым: две силы сцепились, не желая уступать друг другу ни на дюйм, и оба противника ожидали, когда второй сдастся и прогнётся. Вопреки всем разумным ожиданиям, первым сдался молотильщик.

Колёса "Мако" всё глубже увязали в песке, движок протестующе ревел, но мы продолжали продвигаться вперёд. Огромное тело чудовища сдвинулось с места и неохотно поползло обратно по разрушенному плато. Огромная трещина, образовавшаяся ещё при его появлении, с каждым метром нашего продвижения становилась всё шире. Земля крошилась и проседала под совместным весом машины и монстра. Камни сыпались в пропасть, исчезая в пыли и тени.

Затем тварь, содрогнувшись, словно при землетрясении, откатилась в сторону, вырвавшись из-под нашего тарана. На миг мне показалось, что она уступит и уползёт восвояси. Но это был далеко не конец. Она вздыбилась, став ещё выше прежнего, оскалила мандибулы и обрушила на нас всю свою ярость так, как умела лучше всего. Из её зияющей пасти хлынул поток кислоты, ударившая по щитам "Мако". Кабину осветило знаками тревоги, барьер вспыхнул, и воздух вокруг наполнился потрескиванием энергии и тошнотворным шипением разъедающей всё на своём пути кислоты.

С каждым разом индикаторы щита тревожно мигали, "Мако" содрогался, словно под артиллерийским обстрелом. Я стиснул зубы и продолжал вести машину вперёд, понимая, что как только барьер рухнет, то кислотного душа меня будут отделять лишь несколько дюймов сплава и моей тающей удачи.

"Мако" стонал как умирающий был под градом кислотных снарядов. Двигатель вот-вот мог взорваться, щиты мерцали как дешёвые гирлянды и тревожные оповещения на панелях так и молили меня сдаться. Щупальца молотильщика сжимались всё крепче, приковывая нас к месту, словно пытались убедить меня, что эта битва заведомо проиграна. Но ничего не вышло.

Спасибо Юргену за то, что смог подобрать нужный момент и преподнести комиссару самый ценный подарок, на который только можно было расчитывать, — меткие и точные выстрелы из "Мотыги". Пули впивались в сухожилия молотильщика, прогрызая мягкую плоть под хитином. Одно щупальце дёрнулось, затем другое, и внезапно вся хватка ослабла. Я рассмеялся и не мог остановиться. Это был резкий нервный смешок, что сам по себе вырвался у меня из груди. Абсурдная радость захлестнула меня посреди столь безнадёжных обстоятельств.

Мой план — каким бы он ни был — начал обретать форму. Я зафиксировал руль "Мако" в одном положении, задав фиксированный курс, затем достал подарок Юргена — фляжку чаем Таннер, что всё ещё лежала в моём внутреннем кармане. Она помялась от тряски, но всё ещё была цела.

— Прости, Юрген, — сказал я в тот момент по коммуникатору без особого энтузиазма, — я не смогу вернуть твою флягу.

С этими жалкими извинениями я прижал флягу к педали газа, и "Мако" зарычал, словно зверь на цепи. Я установил таймер на ускорителях, пробормотал молитву всем богам, что могли меня услышать, и вскочил с места. Нельзя было терять ни секунды.

Я промчался по тесной кабине, распахнул задний люк и выскочил наружу. На одно головокружительное мгновение я почувствовал себя невесомым, но затем мои ботинки ударились о песок под аккомпанемент ревущих двигателей "Мако". Машина рванула вперёд, вырвавшись из хватки молотильщика, и с неудержимой силой врезалась в его туловище. Машина и чудище схлынулись в последний раз, прежде чем сорваться с обрыва и исчезнуть в бездне. Я чуть не последовал вслед за ними.

Край плато под моими ногами осыпался, и я упал, размахивая руками и издав сдавленный крик прежде, чем успел его сдержать. Подо мной зияла пустота, и я был обречён разделить участь своих солдат, если бы внезапно меня не схватили за запястье.

Я повис в воздухе, сердце бешено колотилось, и я смотрел на треснувший визор Дариуса Хольта. Его голос, напряжённый, гортанный, срывающийся от боли, доносился из коммуникатора:

— Я держу его, Юрген! Поднимай нас, пока мы оба не сорвались!

Моё плечо пронзила острая боль, когда он схватил меня, дрожа всем телом от напряжения. Мгновение спустя ещё одна пара крепких рук обхватила меня за другую руку, и Юрген с Хольтом потянули меня за собой. Шаг за шагом они вытягивали меня из пропасти, ботинки скребли по камню, пока мы наконец не рухнули на твёрдую землю. Несколько долгих мгновений мы лежали, хватая воздух ртом и глядя на пустой каньон, куда провалился молотильщик. Моя грудь вздымалась, лёгкие горели, и всё тело болело. Но вопреки всем ожиданиям — в том числе моим собственным — мы были всё ещё живы.

— Просто… нет слов, — прохрипел Хольт, растянувшись на песке рядом со мной. Его грудь вздымалась и опускалась, словно кузнечные мехи. В каждом натужном слове сквозил благоговейный трепет. — Столкнуть эту тварь с обрыва! Убить молотильщика, не сделав ни единого выстрела! — Постепенно его голос креп, а шок сменялся мальчишеским восхищением. Он повернулся к Юргену, который всё ещё пытался отдышаться, и они вместе глядели на меня так, словно я в одиночку переписал законы природы.

Поддерживая свой имидж скромного героя дня, я торжественно кивнул и посмотрел в сторону каньона. Я заставил себя выровнять дыхание, расправил плечи и заговорил спокойным и размеренным голосом, словно загонять таких чудищ в яму было для меня чем-то обыденным:

— Да, пришлось, — сказал я, выдержав паузу для пущего эффекта. Затем я повернулся к ним с моей фирменной — как я надеялся — улыбкой. — Надо же беречь патроны.

Благоговейный трепет на их лицах сменился откровенным почтением, и я почти слышал, как в их головах зарождается героическая легенда. Доблестный комиссар, холодный как лёд, небрежно отшучивается о своём подвиге. Пока они переваривали это, я старался даже не думать о том, как близок был к участи стать пищей для молотильщика.

— Как ты выжил, Дариус? — с любопытством спросил я у Хольта, указав на его потрёпанную броню и паутину трещин на его шлеме. Я надеялся на ответ, не связанный с божественным вмешательством или чистой случайностью.

Он замялся и, поморщившись, приподнялся на локте.

— Едва, сэр. Когда молотильщик обрушил край плато, я упал с большой высоты. Монро и Армстронг… — Он замолчал, а я мысленно повторил фамилии бедняг, которые не удосужился узнать раньше. — Им повезло меньше. Я угодил прямо в один из этих старых служебных подъёмников. Из меня выбило весь воздух. Мои щиты и броня приняли на себя большую часть удара, и мне не сразу удалось прийти в себя. Отдышавшись, я начал звать на помощь, и в тот же миг услышал стрельбу. Вашу с Юргеном. — Он выпрямился, и в его глазах вновь вспыхнул благоговейный трепет. — Мне повезло найти аварийную лестницу, и я вскарабкался наверх как раз вовремя, чтобы увидеть, как вы выпрыгиваете из "Мако", завалив ублюдка в пропасть!

В его тоне было столько преклонения перед моим героическим образом, что я невольно вздрогнул. Его воображение рисовала комиссара во всей красе: титан мужества, спасающий мир вопреки всему. На деле же я был в двух шагах от того, чтобы бросить их с Юргеном на произвол судьбы.

Я выдавил из себя улыбку и подумал, что мне стоит вернуть все те кредиты, что я выиграл у него в карты. Хотя, с другой стороны… может, и нет.

Наш краткий миг коллективного изумления был прерван резким писком моего уни-инструмента. Голо-интерфейс вспыхнул у меня над запястьем, требуя внимания с такой настойчивостью, какую могли проявить только техники Альянса. Запрос на срочный вызов мигнул красным. Я переключил канал, заставив свой голос звучать спокойно и уверено, как полагалось герою дня.

— Каин на связи. На нашей спасательной операции возникли некоторые трудности.

— Скажете тоже, комиссар! — последовал недоверчивый ответ. На дисплее высветился идентификационный номер: один из пилотов шаттла нашей батареи. Мгновение спустя мои уши уловили характерный гул двигателей над головой. Песок вокруг нас взметнулся, когда аппарат снижался, создав своими двигатели вихри на треснувшем плато. — Мы видели, как вы сбросили молотильщика с обрыва!

Я вздрогнул. Не от громкости его восклицания, хотя это тоже усугубляло осознание того, что мой "подвиг" засвидетельствовали с высоты полёта. Одно дело просто выжить по чистой случайности, а уж когда очевидцами сего действия становятся пилоты с радиоприёмниками и бортовыми камерами — всё принимало совершенно иной оборот. Полагаю, они отреагировали на наш сигнал о помощи, и направили в нашу сторону группу быстрого реагирования. Нос шаттла опустился ещё ниже, стабилизаторы взвыли, когда он завис над нашей позицией. Пыль и песок жалили мне всё лицо, осыпая и без того треснувший визор Хольта. Стоявший рядом Юрген, прищурившись, смотрел на это, и на его лице было ясно написано благоговение, как будто наше спасение снизошло с небес.

Что касается меня, я не мог решить, чего я испытывал больше — облегчение от того, что я спасён, или ужас от того, как быстро разойдётся история моего столкновения со смертью, как только мы вернёмся. Ещё один пунктик в моей постоянно растущей репутации героя. Я почти с ужасом ожидал предстоящего разговора с Мострю.