Кайафас Каин: Герой Цитадели (джен)

П.П. Прошу не судить строго по ужасным первым 12 абзацам, отмеченных курсивом. Я, как и автор, был вынужден сохранить этот ужасный стиль написания, учитывая то, кто является рассказчиком этого фрагмента.

Я ещё не родилась, когда человечество впервые обнаружило руины на Марсе в 2148 году. Это открытие было старше меня, старше моих родителей, старше моих дедушек с бабушками. По крайней мере, так это воспринимал мой детский разум. Впервые я узнала об этом из разговоров за столом, когда была ещё совсем крохой, в голосе моего отца звучала смесь благоговения и сомнения, а мать настаивала на том, что с этого момента их жизнь изменилась навсегда. Для них это было чудо — окно, распахнутое в большую галактику. Для меня это было сродни воплощенной фантазии, классической истории об исследователях и древних цивилизациях.

Учёные того времени называли это величайшим открытием в истории человечества. У цивилизаций, что уже покоряли звёзды и были обречены столкнуться с нами, имелась более упрощённая терминология — Эффект массы. С его помощью даже самых удалённых систем удавалось достичь за считанные дни вместо столетий. Человечество сделало шаг длинной в тысячелетия, и в своём стремлении мы едва ли задумались о том, что это такое — оказаться наравне с силами, что правили галактикой задолго до того, как наш вид научился добывать огонь.

К 2157 году Альянс систем заявил, что говорит от лица всего человечества. Быть может, это и было смелое заявление, но люди в него верили. Мы были неугомонны, молоды и самоуверенны. Мне было всего два года, когда неизвестность вернулась, чтобы испытать нас. У ретранслятора 314 наши корабли столкнулись с турианцами. Они не были исследователями и не были склонны к дипломатии. Они были солдатами, закалёнными веками конфликтов, защитниками закона, по которому галактика жила задолго до того, как мы стали её заселять.

Никаких переговоров. Никаких предупреждений. Наша встреча была краткой и кровопролитной. То, что могло остаться недоразумением, переросло в открытую войну. Для турианцев наша попытка активировать спящий ретранслятор была безрассудной, даже преступной. Для нас же их нападение было неспровоцированным ударом. В те времена я была слишком мала, чтобы осознавать весь масштаб трагедии, но я всё ещё помню напряжение в голосах моих родителей. Помню, как плакала моя мать при упоминании Шаньси. Помню, как мой отец пытался объяснить то, что инопланетные солдаты ступили на территорию людей.

Именно Шаньси выжег в нас болезненную истину. Турианцы пришли быстро и безжалостно. Разгромив флотилии на орбите, обрушив на колонию огненный дождь на колонию и высадив туда дисциплинированные войска. Шаньси пала, а вместе с ней, пала и иллюзия о новой эре человечества среди звёзд. Инопланетное знамя развевалось над колонией людей. Впервые в истории мы узнали, что значит быть завоёванными. Но это ещё не было последним словом. Подкрепление прибыло. А вместе с ним и вся наша ярость. Вопреки ожиданиям чужаков, человечество нанесло ответный удар. Шаньси была отбита. Турианцы получили болезненный урон по своему самолюбию, а человечество доказало самому себе, что способно выстоять и победить.

Война балансировала на грани эскалации, каждая из сторон была готова к полномасштабному конфликту, что должен был поглотить нас всех с головой. И только вмешательство Совета Цитадели спасло нас от уничтожения. Азари и саларианцы призвали нас к милосердию, настаивая на том, что мы нарушили закон по незнанию, а не по злому умыслу. Турианцы уступили их давлению. Человечество — не охотно и с опаской — было принято в галактическое сообщество.

Для галактики мы были опасными детьми, непредсказуемыми и безрассудными. Для самих себя мы были изранены, но не сломлены. Шаньси стал для нас девизом, шрамом на нашей душе. Из всего этого родилась клятва: никогда больше не поддаваться замешательству, колебаниям или отчаянию, когда неизвестность снова постучится в нашу дверь.

Эта клятва породила новый сорт солдат. Не просто воинов, но вершителей морали и решимости. Они изучали не только военное ремесло, но также историю, философию и слабости человеческого духа. В одной руке они держали дипломатию, в другой — дисциплину. Им были даны полномочия судьи, присяжных и палача, выходящие за рамки обычной субординации. Они были непреклонны в экстренной ситуации и были обязаны подавлять страх, преодолевать нерешительность и удерживать позиции даже когда всё потеряно.

Мы звали их комиссарами.

И хотя многие носили эту мантию с честью, одно имя выделялось среди всех: Кайафас Каин. Для рядовых обывателей он был всем, чем должен быть коммисариат. Бесстрашный, непоколебимый, он всегда оставался решительным, когда другие колебались. Его мужество проявлялось не только на словах, но и в его присутствии — по собственной воле он бросался в самое пекло, чтобы ни один солдат под его присмотром не осмелился сломаться. Он не желал себе ни безопасных постов, ни простых приказов. Сердцем он был со своими людьми, всегда на передовой.

В этом состояла правда величия Каина. Он был комиссаром, которого я знала, который не желал ничего большего, чем оставаться на передовой, на защите человечества и Альянса до последнего вздоха.

Человеком, которому было суждено стать Героем Цитадели.

Из произведения «Выкованные в пепле: многочисленные испытания человечества среди звёзд» — собрания мемуаров генерала Альянса Дженит Суллы (в отставке).

* * *

— Ты же знаешь, Дивас, мне всегда хотелось быть на передовой.

Это была чистейшая ложь, произнесённая с лёгкостью и гладкостью, что приходят после долгой практики. К тому моменту я лгал вовсе не ему — я лгал самому себе, что стало чем-то на подобии рефлекса. Тем не менее я рано усвоил, что демонстрация самоуверенности — лишь половина успеха. Если ты говоришь так, будто знаешь, что делаешь, люди ведутся куда охотнее. В данном случае я сам почти поверил себе.

Как и следовало ожидать, Диваса было не так просто одурачить. Он знал меня слишком давно, чтобы воспринимать всё сказанное мной за чистую монету. Поправляя ремень на своей винтовке, он бросил на меня такой взгляд, которым говорил о том, что скорее проглотит боевую гранату, чем примет такую простую отмазку.

— Но, Кай, Предел сейчас переполнен горячими точками. Честно, не понимаю, как тебя угораздило загреметь на этот гарнизон, если только это не было наказанием.

Торен Дивас был туп как пробка, а его грубость и вовсе не знала границ. Он был одним из немногих ныне живущих людей, что имели наглость называть меня Кай, и я уже давно с этим смирился. В конце концов, спорить с ним всё равно, что спорить с грозой: шумно, утомительно и, в конечном итоге, безрезультатно.

Впрочем, была в его словах и крупица правоты. Человечество произвело не самое лучшее первое впечатление на всю галактику, из-за своего таланта вторгаться на чужую территорию и получать на орехи из-за незнания обширных галактических законов. Но батарианцы… что ж, они были наглядным примером того, как можно ненавидеть нас ещё больше, чем успели турианцы. Пока бюрократы на Арктуре и Цитадели спорили над договорами, а Гегемония клялась, что понятия не имеет, чем занимаются её граждане, здесь, в Скиллианском Пределе реальность была гораздо более очевидной. Изолированные колонии подвергаются набегам, грузовые суда исчезают, работорговцы нападают на всё, что не способно дать отпор и создают форпосты, что растут как сорняки. Особенно тот, за которым мы сейчас вынуждены наблюдать.

— Наказанием? — повторил я, изо всех сил стараясь изобразить недоумение. — Не говори так, я сам выбрал этот гарнизон.

По правде говоря, я отчасти подозревал, что Дивас мог быть прав. Официально я вызвался на эту позицию, чтобы получить больше "опыта на передовой". После окончания офицерской школы и комиссарских курсов на Арктуре, я задержался дольше необходимого, чтобы выиграть больше времени перед неизбежной отправкой на войну с работорговцами. Я даже умудрился заработать четвёртый ранг Сил специального назначения (N4). А ведь я тогда просто должен был пройти несколько нестандартных факультативов, чтобы исправить свои довольно посредственные оценки.

Покинув станцию прежде, чем дело дошло до учений по межпланетным боевым действиям для более высоких рангов, я предложил гарнизон, где мог бы заработать опыта в других квалификациях. Запачкать руки, так сказать. По крайней мере, так я говорил начальству — и самому себе — когда подписывал приказы. На самом же деле я ухитрился устроиться в тихий гарнизон на Крастине V, прикомандированный к артиллерийскому подразделению, где самой большой опасностью, как предполагалось, были случайные хищники, что забредали на заброшенную заставу батарианских работорговцев. Казалось, служба в этой глуши будет не опаснее обычной экскурсии.

К несчастью, "глушь" имеет привычку преподносить неприятные сюрпризы. Этот урок я усвоил вскоре после выпуска. Едва я успел распаковать свой багаж, как по стали гулять одни слухи за другими. Старый аванпост работорговцев, как мне сказали, оказался не таким уж и заброшенным, каким пыталась показаться. Тайники с припасами то и дело исчезали в воронках, длинные следы ног оказывались там, где никто не должен был ходить, то и дело мельтешили чьи-то тени и звуки скрежещущей земли. Всё указывало на то, что четырёхглазые снова обнюхивали свои старые логова, или, не дай бог, что похуже.

И поскольку я имел сомнительную честь быть единственным комиссаром в радиусе ста км [1], командование, естественно, решило, что именно я должен сунуть свой нос в это дело. Вот почему я поймал себя на мысли, что жду, когда неизбежный удар будет нанесён, и наш командир отзовёт меня обратно, словно заблудившегося за пределами академии кадета. Во всём этом были свои удручающие сходства. Сидишь себе за дверью кабинета, придумываешь оправдания и гадаешь, в какие неприятности ты вляпался на этот раз. Единственное реальное отличие заключалось в том, что в академии мои преступления ограничивались тем, что мои сокурсники теряли свои кредиты после абсолютно честной игры в карты. Должен подчеркнуть, что это времяпрепровождение успешно перенеслось во взрослую жизнь, и в относительно тихой артиллерийской батарее оно оказалось столь же полезным, сколь и в общежитиях Арктура.

И вот я оказался здесь, по уши в том самом ворохе проблем, которого так старался избежать. Дивас же смотрел на меня с такой ухмылкой, что несложно было догадаться, о чём он думал. Якобы, я добровольно на это вызвался, чтобы хоть как-то развеять скуку.

— Ты извини меня, Кай, — продолжил он, явно забавляясь, — но всё это не очень-то и походит на то приключение, где можно заработать себе воинскую славу. Больше похоже на то, что кто-то решил бросить тебя на съедение волкам. Вот только у волков хватило порядочности не лезть к тебе, и теперь ты вынужден долго и мучительно подыхать от скуки.

Само собой, он ошибался. Но будь я проклят, если признаю это вслух и скажу всё, что думаю о его мнении. Вместо этого я беспечно — как я на это надеялся — пожал плечами.

— Давай будем считать, что я здесь затем, чтобы просто уберечь тебя от неприятностей, Дивас.

Он рассмеялся так громко, что в его сторону обернулось несколько голов.

— Вот это и делает тебя комиссаром, Кай, — сказал он, покачивая головой. — Если это будет хоть чем-то похоже на твои тренировки, о которых мы слышали, ты добьёшься своего скорее раньше, чем поздно.

По крайней мере, ему хватило любезности отнестись к моей неминуемой участи исследовать аванпост и встретиться лицом к лицу со смертью с юмором. Это чудесным образом успокаивало. Но, будучи комиссаром — и, что ещё хуже, человеком с неоперившейся репутацией бравого и умелого офицера, спасибо бросавшейся в глаза метке N4 — я едва ли мог показывать, что уже поглядываю на ближайший выход. Я одарил его улыбкой, что отточил в академии, — той, что производило впечатление жажды приключений, вместо настоящего желании уносить ноги при первой же возможности.

Подобные разговоры часто проходили по всему 12-му артиллерийскому полку Альянса с тех пор, как эти события сильно всколыхнули его рутину. Будь батарианцы более благоразумными и выбери они более гостеприимные места для своих аванпостов, я, возможно, смог бы провести досуг за более интересным занятием.

Крастин Vбыл шахтёрским мирком. Иначе говоря, огромным бесплодным пустырём, таким же гостеприимным, как турианский корабль над Шаньси. Поверхность по большей части представляла собой пустыню, перемежающуюся с зубчатыми горными хребтами, что выглядели довольно впечатляюще, пока не попробуешь их пересечь. Богатство этой планеты жилами минералов было единственной причиной, по которой кому-то могло взбрести в голову зарабатывать здесь на свой хлеб. Климат был таким же неприятным, как и пейзаж — испепеляющая жара днём, пронизывающий холод ночью, и специально на тот случай, если слишком обживётесь на этом жалком подобии планеты, — песчаные бури.

Человеческие сооружения были здесь довольно немногочисленны и состояли в основном из шахтёрских сооружений и горстки военных лагерей для их поддержки. Несмотря на относительную пригодность для жизни, единственная реальная ценность этой планеты заключалась в её ресурсах, поэтому она представляла собой столь привлекательные охотничьи угодья для батарианских налётчиков. Изолированные поселения, длинные пути снабжения и нескончаемые пустоши, где можно было запросто укрыться. Просто раздолье для работорговцев.

На столь привлекательном фоне был развёрнут 12-ый артиллерийский полк, чьим тяжёлым орудиям было назначено отпугивать суда работорговцев, достаточно глупых, чтобы попытаться развернуть здесь свои прежние позиции. Разумная стратегия, но гладко, как всегда, было только на бумаге. Лично меня терзали смутные сомнения относительно того, насколько эффективна окажется батарея пушек в отпугивании батарианцев, что уже продемонстрировали здоровое пренебрежение к законности, порядочности и здравому смыслу.

Так мы с Дивасом и просидели на своих местах в тени тяжёлых оружейных платформ, глядя на бескрайние пустынные просторы и изо всех сил делая вид, что погрузились в глубокие размышления. По правде сказать, единственное, о чём мы могли по-настоящему задуматься, так это о содержимом наших кружек. Моя была наполнена относительно лёгким чаем. Дивас счёл нужным заварить свой как можно крепче, отчего приятный запах Таннера из его кружки нельзя было перепутать ни с чем. Этот аромат хорошо перебивал ту отвратительную вонь, что доносилась из расположенного неподалёку инженерного отсека. Запах был столь сильным, что мог вызвать тошноту на расстоянии пятидесяти шагов, а учитывая, какие рационы выдавались на Крастине V, это о чём-то да говорило. В том отсеке ремонтировались наши Мако, хотя я понятия не имел, как замена блока цилиндров или латание броневых пластин могли вызвать столь жуткую вонь. Что ещё больше удивляло, я был уверен, что на дежурстве находился только один техник. Бларган или Барган — что-то в этом роде. Я особо не вникал, в основном потому, что стремился, насколько это возможно, ограничить контакт с этим человеком и всеми вредными веществами, что он счёл необходимыми для обслуживания бронетехники.

Когда от Таннера оставалась лишь полкрушки меня оторвал от размышлений предательский писк моего уни-инструмента. Контакт командира Мострю промелькнул на голографическом дисплее, словно неприятное пятно, которое так и тянет вытереть рукавом. Вместо этого я принял вызов на своей комм-бусине, старясь проявить безупречный профессионализм.

— Слушаю, сэр, — сказал я настолько уважительным тоном, на какой был способен в данный момент.

— Комиссар, мне необходимо ваше присутствие в моём кабинете. Ситуация с форпостом изменилась, — раздался голос Мострю, как всегда, хриплый. Словно гравий, которым мог полоскать горло только ветеран войны Первого контакта.

Я едва не застонал. Когда знакомое ощущение стягивания на моём горле дало о себе знать. Казалось, с каждым его словом вокруг моей шеи всё туже затягивалась невидимая петля.

— Сию минуту, сэр. Вы хотите, чтобы я собрал разведывательный отряд? — с наигранным энтузиазмом спросил я, специально повысив голос, будто только и ждал возможности броситься в самое пекло.

— Не совсем, комиссар. Подробности объясню лично. Мострю, отбой. — Связь прервалась с резким звуковым сигналом, пока я продолжал пялиться в пустой дисплей с видом человека, которому только что назначили два наряда вне очереди по уборке сортиров.

— Долг зовёт, Дивас. — Я выдавил фальшивую улыбку и вылил остатки Таннера на песок, прежде чем вернуться в штаб.

Не успел я сделать и трёх шагов, как позади раздался голос Диваса:

— Только не забирай себе всю славу, Кай, прибереги немного для всех нас!

Мне даже оглядываться не пришлось; я и так видел ухмылку на его раздражающе дружелюбной морде. И почему я не подружился с инженерами? Они никогда не были такими назойливыми. Всего-то ворчали себе под нос, просили передать лежащий рядом гаечный ключ и продолжали работу. Всяко приятнее.

* * *

Неспешный путь до кабинета Мострю привёл меня во внутренности нашего гарнизона, обладавшего всей эстетикой недостроенного горнодобывающего предприятия, особенно на фоне толстых слоёв пыли. Было вполне логично разместить свой штаб подальше от платформ с тяжёлой артиллерией. Никто бы не смог обговаривать стратегию в случае, если вдруг случится бой, а в ушах будет постоянно звенеть от нескончаемой пальбы тяжёлых орудий. По крайней мере, среди простых солдат и офицеров. Мострю, как я подозревал, и бровью бы не повёл. В конце концов, он был профессиональным солдатом до мозга костей, одним из тех тёртых калачей, которым выпало встретить войну Первого контакта с первых её дней и пережить её.

На бумаге Мострю был обычным флотским офицером Альянса, однако он редко упускал возможность держаться подальше от корабельного мостика. Он начал свою карьеру в поле во время войны Первого контакта, будучи прикомандированным к корпусу планетарной обороны, когда Альянс набирал каждого, кто знал, какой конец оружия направлять на врага, прежде чем спускать курок. В его обязанности входило поддержание артиллерии и бронетехники в рабочем состоянии, пока турианцы с орбиты превращали всё вокруг в расплавленный шлак. Не самая привлекательная должность, но он выжил, чего нельзя было сказать о так называемых "героях со взором горящим", что пытались построить свою славу на костях других.

Этот опыт сделал его прагматичным, неторопливым, и его было так же легко сбить с толку, как железобетонную плиту. Также он обрёл чутьё на жадных до славы и отточенное недоверие ко всем, кто искал на свою задницу приключений. Учитывая мою прискорбную склонность нарываться на неприятности, за счёт которых молодой комиссар заработал себе имя, это вбило между нами тот ещё клин. Моя репутация — нежелательная, незаслуженная и, на мой взгляд, раздутая до неузнаваемости — уже опережала меня, и Мострю относился к ней с тем же скепсисом, как к слухам о бесплатной выпивке в офицерской столовой.

Мои размышления были прерваны, когда я подошёл к кабинету, и Мострю, не сказав ни слова, жестом пригласил меня войти. Я расправил плечи, изо всех сил пытаясь изобразить из себя уверенного вояку, и переступил порог, задаваясь вопросом, в какую катастрофу мне предстоит добровольно отправиться на этот раз.

Войдя, я вытянулся по стойке "смирно", что с моей стороны было данью уважения к его должности, учитывая тот факт, что комиссары находились вне стандартной иерархии командования. Мострю жестом сказал мне подойти, бросив грубое "вольно". Этот человек никогда не тратил времени на любезности. Несколько быстрых нажатий на голографическую клавиатуру, встроенную в его стол, и перед нами появилась большая проекция карты пустынных просторов. Положение нашего гарнизона было обозначено синей меткой, а батарианский форпост, находившийся в нескольких десятках км от нас, был отмечен зловещим красным.

— Как вы можете видеть, — начал он ровным хрипловатым голосом, — на нашей текущей позиции за последние недели были зафиксированы краткие намёки на активность вокруг батарианского аванпоста. — На карте замелькали светящиеся точки интереса, каждая из которых сопровождалась заметками обнаруживших их разведчиков, что не смогли передать всю тревогу этих людей. Мострю ещё немного постучал по клавишам, и изображение сменилось на карту системы. — Сегодня около 03:00 по местному времени сенсоры засекли корабль, похожий на батарианский пиратский, корабль, который, как считают, участвовал в недавнем нападении на работавшее в этом секторе гражданское грузовое судно. Судя по предполагаемому курсу, он направляется прямо к аванпосту.

Подтекст был предельно ясен, и я постарался сильно не переигрывать со своим фальшивым энтузиазмом.

— Итак, вы хотите, чтобы я собрал отряд, устроил батарианскому десанту засаду во время высадки и не мешал нашим батареям делать всю остальную работу? — предположил я. В конце концов, это было самое простое решение, когда дело касалось работорговцев. Самые простые решения обычно — самые лучшие.

— Не совсем, — ответил Мострю, и я могу поклясться, что в тот момент у меня сжался желудок от его слов. — Пока мы будем уничтожать судно — и, если повезёт, устроим фейерверк, достойный шоу в перерыве между биотиболом, — я хочу, чтобы вы находились в другом месте. — Я приподнял бровь на этот раз в искреннем замешательстве. — Полчаса назад мы получили сигнал тревоги со спасательной капсулы, выпущенной с того же грузового корабля, уничтоженного работорговцами. — Выражение его лица не изменилось, тогда как изображение голографической карты снова переместилось на локальные территории, где в нескольких км от предполагаемой точки высадки загорелась ещё одна отметка. — Я хочу, чтобы вы взяли небольшой отряд, сели на Мако, направились к сигналу бедствия и отыскали выживших. Раз мы поймали сигнал, то и батарианцы почти наверняка должны были сделать то же самое.

С моих плеч словно спал тяжкий груз. Наконец-то задача, что казалась выполнимой. С тихой спасательной операцией вдали от батарианских укреплений ещё можно было жить, причём буквально. Само собой, у меня зазудели ладони — мой личный сигнал бедствия, что срабатывал всякий раз, как что-то собиралось пойти не по плану.

— Как вам будет угодно, сэр, — спокойно ответил я с покорным видом. — Жалко, конечно, оставлять всё веселье ребятам за батареей, но безопасность невинных людей превыше всего. И благодаря подготовке комиссара я лучше всех подхожу для того, чтобы помочь выжившим прийти в себя. Буду счастлив лично убедиться, что четырёхглазые не доберутся до них первыми.

Мострю долго смотрел на меня ровным взглядом. Не то чтобы враждебным, но в нём ощущался скептицизм, присущий только ветеранам — негласное напоминание о том, что он видел меня насквозь и ничуть не купился на мою браваду.

— Хорошо сказано, комиссар, достойно солдата. — Его тон звучал почти искренне. Почти. — Я уже собрал команду из четырёх человек. Они ждут вас в ангаре. Ваш водитель всё ещё готовит Мако к поездке и должен управиться где-то через час. — При упоминании о водителе, на каменном лице Мострю заиграла улыбка. — Уверен, вы отлично поладите. Он… умеет произвести впечатление.

"Прозвучало весьма зловеще", — подумал я. Раз Мострю на что-то намекает и при этом так радуется, то мне стоило ожидать в отряде либо полного идиота, либо конченого психопата, либо — что весьма вероятно — и того, и другого. С моей удачей я бы наверняка поставил на последний вариант.

1. Вместо вальхалльских кломов автор использует слово "klick" из военный жаргон американских войск, что является сокращённым от километров. Нашего аналога я не нашёл, поэтому обошёлся более привычными "кэмэ".