Голос Оромэ (джен)

Был холодный серый день в конце декабря. Восточный ветер свистел в голых ветвях деревьев и шумел в темных соснах на холмах. Темные и низкие разорванные облака быстро плыли над головой. Когда начали сгущаться ранние вечерние тени, товарищество было готово пуститься в путь. Они должны были выступить в темноте: Элронд советовал им путешествовать под покровом тьмы, пока они не удалятся достаточно далеко от Раздола.

Вы должны опасаться множества глаз слуг Саурона, — сказал он. — Я не сомневаюсь, что известие о поражении всадников уже дошло до него, и он полон гнева. Вскоре его шпионы — пешие и крылатые — заполнят земли севера. Вы в пути должны опасаться даже неба над головой.

Товарищество брало с собой мало оружия и военного снаряжения, оно надеялось не на сражения, а на скрытность. Арагорн был вооружен только Андрилом, другого оружия у него не было. Он вновь оделся в ржаво-коричневое и зеленое, как скиталец диких земель. У Боромира был длинный меч, того же типа, что и Андрил, но с менее славной родословной. Кроме того, он нес щит и… еще один предмет, что очень сильно заинтересовал самого младшего члена группы.

Юный Перегрин Тук, не достигший даже традиционного хоббитского совершеннолетия в свои двадцать восемь лет, среди друзей-хоббитов слыл неисправимым шалопаем — тем самым беспечно-любопытным мальчишкой, которому каким-то невероятным образом удалось очутиться посреди древней, страшной сказки. К приключениям он тянулся с той же неудержимой силой, что и котёнок к танцующему огоньку свечи: трепетал от страха и восторга, но всё равно не мог удержаться и тянул лапку ближе, завороженный опасным теплом. Долгими вечерами Пиппин частенько ловил себя на малодушной мысли повернуть назад, в уютный и безопасный Шир, но каждый раз, стоило этой мысли появиться, его тут же настигало новое чудо — то потрёпанная карта в руках необычайно серьёзного, словно умудрённый опытом библиотекаря, Мерри, то мерцающее сияние эльфийских фонарей, разливающееся по сумеречным улочкам Ривенделла, то неземное, парящее в воздухе пение таинственных птиц, от которого перехватывало дыхание. И всякий раз сомнения таяли без следа, уступая место чистому, детскому восторгу перед чудесами этого огромного мира.

И вот теперь, под низким сводом свирепого зимнего неба, взгляд Пиппина намертво приковал к себе рог Боромира. Этот величественный белоснежный инструмент-реликвия, щедро украшенный витиеватыми серебряными узорами и загадочными древними символами, что змеились по всей его поверхности, медленно покачивался на потёртом кожаном ремне, напоминая дремлющего зверя, который слишком долго сидел в засаде, что уже свыкся с бременем отдыха. В своём воображении юный хоббит уже слышал, как этот рог выдыхает глубокий, подобный раскату грома медный бас — нет, целую грозовую тучу могучего звука! — и дух его неудержимо рвался хотя бы прикоснуться к этому чуду. Несколько раз, пока гондорец был увлечён жарким спором на совете, Пиппин украдкой скользнул кончиками пальцев по гладкой, почти ледяной поверхности рога. Странное прикосновение отозвалось пронзительным холодком, пробежавшим до самых плеч, и Пиппин вдруг засомневался: а что, если он ошибается? Что, если рог звучит совсем иначе — тонко и пронзительно, почти как эльфийская песня? Но Бильбо, к которому он подбежал поделиться своими сомнениями, только добродушно похлопал внука Тука по плечу и проворчал с хитрой усмешкой:

— Это не для музыки создано, Перегрин, а для войны. Кто слышит голос такого рога, тому уже не до весёлых плясок и песен.

Эти загадочные слова старого хоббита лишь сильнее раздразнили неуёмное любопытство Пиппина. Терпение никогда не числилось среди добродетелей Туков, и вот, улучив момент, когда остальные члены братства были заняты последней проверкой пряжек и ремней, он снова не удержался и потянулся к манящему молочному блеску древнего рога — но тут же оказался пойман огромной, закалённой в боях ладонью Боромира. Пальцы-железки воина сжали его запястье на удивление мягко, словно удерживая маленькую озорную птичку, но сердце Пиппина всё равно ухнуло куда-то в пятки.

— Прости, юный друг, просто рефлекс, — негромко произнёс гондорец, и в тёмных глазах его заплясали добрые смешливые искры. Хоббит судорожно кивнул, чувствуя, как предательски вспыхнули маком щёки, и мысленно приготовился к неминуемому грому Гэндальфа — тому самому знаменитому «Глупый Тук!», от которого, казалось, содрогались горы — но седобородый волшебник, к его изумлению, остался в стороне, делая вид, что всецело поглощён какими-то своими таинственными делами.

— Тебе любопытен мой рог? — спросил вдруг Боромир, и голос его приобрёл торжественное звучание, подобное гулким шагам в древнем мраморном зале. — Это не просто рог, а священная реликвия Дома Наместников Гондора. Позволь, я расскажу тебе его историю.

Пиппин, мгновенно позабыв недавний страх и смущение, уставился на воина во все глаза, затаив дыхание. И Боромир поведал удивительную историю о легендарном Ворондиле-Охотнике, что в далёкой Третьей Эпохе бесстрашно охотился на огромных диких быков у таинственного моря Рун, и именно из рога одного из самых могучих быков, павших от его руки, был изготовлен этот великий боевой рог. С тех самых пор он торжественно переходил от отца к сыну по линии наместников Гондора, пронося сквозь столетия свою древнюю славу, сквозь яростный шёпот зимних бурь и оглушительный грохот бесчисленных осад, и каждый наследник этого славного рода трубил в него, впервые ступая на свою собственную дорогу славы и чести.

— И вот теперь, когда пришло время отправляться в путь, отец дал его мне, чтобы я смог призвать помощь в час нужды. Громко и ясно звучит он в долине меж холмов, — пояснил Боромир, — и пусть бегут все враги Гондора!

Он медленно поднял рог к губам, и в этот момент весь мир словно затаил дыхание в ожидании. Первый гул, низкий и мощный, как удар камня о древний утёс, но одновременно чистый и прозрачный, будто струя горного родника, разлился в воздухе. Могучая волна звука, подобно невидимому шторму, пронеслась над долиной, отразилась от величественных скал Раздола, раскатисто ударилась о беломраморные колонны дома Элронда, и вновь покатилась назад, порождая бесконечное эхо в каждом уголке долины. В груди у Пиппина что-то дрогнуло — древнее, глубинное чувство, словно этот величественный зов пробудил в нём какие-то потаённые струны души, о существовании которых он даже не подозревал. В одно мгновение, за единственную протяжную ноту, перед его внутренним взором промелькнули видения: пылающие сигнальные маяки на вершинах гор, величественный белый город под грозовыми небесами, бесчисленные огни факелов в ночи, могучие кони, несущиеся навстречу буре, и далёкий, неистовый рокот морского прибоя у древних причалов.

Но яркий момент восторга был внезапно омрачён холодной тревогой: Гэндальф резко вскинул густые брови, выражая явное неодобрение, Арагорн метнул в сторону Боромира предостерегающий взгляд, острый как клинок. Даже всегда верный Мерри нахмурился, сдвинув брови к переносице. Сэм, побледнев до корней волос, судорожно вцепился в потёртые ремни своего походного рюкзака. Только эльфы сохраняли внешнее спокойствие, но и по их безмятежным лицам скользнула тень беспокойства, подобно тому, как лунный свет пробегает по ночной глади озера. Гимли же проворчал что-то неразборчивое на своём гортанном гномьем наречии.

Элронд тихо, но с непоколебимой властностью в голосе произнёс:

— Не торопитесь вновь трубить в свой рог, Боромир, — сказал Элронд, — пока не окажетесь на границе своей земли. Иначе вы можете привлечь врага.

Пиппин почувствовал, как съёживается внутри, словно пытаясь уменьшиться до размера лесного желудя. «Это всё из-за меня, — безжалостно терзала его мысль. — Это я его попросил…» Но Боромир только широко развёл руками, принимая весь груз упрёка на свои могучие плечи.

— Может быть, — произнёс он твёрдо и решительно. — Но я всегда трубил в свой рог, пускаясь в путь, и хотя теперь нам придется идти в тени, я не пойду как вор в ночи.

И он легонько подтолкнул Пиппина локтем, словно говоря без слов: «Не вешай нос, малыш». Хоббит встрепенулся, и прежнее смятение растаяло, как утренний туман; его место заняло удивительное, щемящее чувство причастности к чему-то величественному и грозному. Отголоски рога всё ещё звенели где-то глубоко в его груди, и внезапно он осознал с пронзительной ясностью: впереди их ждёт не просто долгий путь во мраке, а нечто гораздо большее — то, ради чего стоит слушать древние сказания у вечернего костра, созерцать таинственное сияние эльфийских огней и — да что там! — даже терпеть знаменитые затрещины от Гэндальфа за излишнее любопытство. Ведь где-то там, в сумрачной дали грядущих дней, уже шумит их общая судьба, и, быть может, однажды она заговорит не только могучим голосом каменных гор… но и тёплым, звонким смехом маленького хоббита, который всегда мечтал услышать, как поёт большой-большой рог.