Самородок (джен)

«По диким степям Забайкалья, где золото моют в горах…» — любил петь на дружеских посиделках по вечерам отец Павлика, Иван Дормидонтович. Голос у него был «небольшой, но внушительный», со смехом говаривала мама. Павлику часто разрешали посидеть за взрослым столом, однако недолго — когда дело доходило до карт, его выпроваживали в детскую. Но песню про дикие степи Забайкалья, где моют золото, он навсегда запомнил. Он ещё напряжённо размышлял сперва — как это «золото моют». Но отец объяснил, да и в газетах стали появляться репортажи про Клондайк и американскую «золотую лихорадку». Интересно!

Иван Дормидонтович Васильев, квалифицированный инженер-путеец, пребывал почти всегда в разъездах. Семья его — супруга Надежда Лукинична, десятилетний сын Павлик и трёхлетняя дочь Аглаша — приехали на лето из Москвы к месту его службы в большой сибирский город, где у Ивана Дормидонтовича имелась приличная казённая квартира и выезд — кучер со своей лошадью и дрожками.

На этих дрожках вся семья и отправилась однажды ранним утром на пикник к берегу реки: мать с отцом и Аглашей на сиденье, Павлик — на облучке рядом с кучером Саввой, довольно пожилым, как ему тогда казалось, человеком с седыми висками и землистым лицом. Мальчик его дичился, не зная, как с ним разговаривать, да и тот, со своей стороны, не делал никаких попыток общаться с «барчуком». Кухарка нашептала матери, а мать передала отцу, что Савва, мол, угрюмец этот, — бывший каторжанин. Иван Дормидонтович с досадою отмахнулся: «Сама подумай, Надюш, кто бы его тогда допустил до семьи начальства? Полиция небось всех строго-настрого проверяет».

Самому Павлику Савва тоже не казался каким-то беглым — ну или бывшим каторжанином: кучер был унылым, как овсяная каша по утрам. Более всего Павлика интересовала его лошадь — серая в яблоках кобыла, довольно рослая, со спутанным, в репьях, хвостом и такой же спутанной чёлкой, из-под которой скорбно и доверчиво взирали выпуклые тёмные глаза. Павлик очень осторожно протягивал ей на ладони хлебные корки или кусочки сахара, а лошадь так же осторожно брала их мягкими влажными губами. Павлику казалось, что кучер смотрит на это неодобрительно. Звали кобылу почему-то Мушка, а почему — Павлик тоже не решался спросить Савву.

Дорога к месту пикника шла вдоль жёлтого глинистого берега реки довольно долго. Аглаша на руках у матери успела заснуть, проснуться и раскапризничаться, но быстро унялась, утешенная пряником с глазурью и материнскими потешками. Гнус в эту пору почти не донимал. Развеселил Аглашу и подсевший на облучок мужик, попросившийся подвезти до переправы. Вернее, не мужик, а парень, худой, мосластый, с приглаженными блекло-рыжими волосами и большими руками, стрелявший по сторонам озорными зелёными глазами. Он примостился на облучке рядом с Саввой, подвинув его таким образом впритирку к оробевшему Павлику.

Он-то и заговорил про золото — мол, нет тут никакого золота, выбрано до крупинки давным-давно, а приезжие господа так и блазнятся местными ручьями, ездят песок белыми ручками перетряхивать. Сказал и хохотнул, а отец сделал вид, будто не слышит, но Павлик знал — ему неприятно. Ни в каком песке рыться тот, конечно, не собирался. Однако рыжий, тоже почуяв, видимо, недовольство хозяина дрожек, весело прибавил, глянув теперь на Павлика поверх плеча кучера:

— Вот разве что молодой барин попробует, у детей да тех, кто туточки по первости, рука лёгкая, бают.

Сказал — и соскочил и с облучка в виду переправы, чинно поклонившись и поблагодарив за услугу.

* * *

Когда уже спешились, отойдя на поляну за кусты, и мать расстелила на траве красный с зелёным плед из ворсистой шотландки, а Савва с дрожками и запряженной в них Мушкой, напротив, остался у переправы, Иван Дормидонтович проговорил с досадою и некоторой даже обидой:

— Золота нет! А ведь переехали через два ручья по дороге и как минимум четыре родника миновали! И на каждом из них, заметь, Надюша, обустроен желоб, чтобы получился водопадик, — он поднял вверх палец. — Чтобы удобно было сунуть таз с породой и промывать золото. А около каждого желоба — кучи песка с гравием, пустая порода.

«Всё, как на Клондайке», — промелькнуло в голове у навострившего уши Павлика, и сердце его горячо забилось.

«Вот разве что молодой барин попробует, у детей да тех, кто туточки по первости, рука лёгкая…»

Мать лишь головой покачала да пожала плечами. Её куда больше занимало то, что Аглаша схватила с расстеленной ею на пледе крахмальной скатерти вилку с ножом.

А потом она погладила мужа по плечу и принялась сноровисто вытаскивать из дорожного баула аккуратно завёрнутую в полотняные салфетки снедь. Испечённые кухаркой пухлые булочки, присыпанные корицею, пышный румяный курник, крупно порезанную буженину и сыр со слезой, масло в хрустальной маслёнке, английский сливовый джем в круглой банке, баранки с маком и прочие вкусности. А также оплетённую бутыль с вином и бутылки с питьевой водой. Аглаша вертелась тут же, помогая, а вернее, мешая матери. И разговоры сами собою оборвались. Все изрядно проголодались в дороге.

После еды последовало много разнообразной суматохи, как-то: беготня за разноцветными бабочками с сачком, поиск красивых листьев для гербария Павлику и сбор спелых ягод в малиннике, пока Ивана Дормидонтовича, Надежду Лукиничну и Аглашу вконец не разморило от жары. Скатерть и приборы с остатками еды были проворно убраны обратно в баул, взамен оттуда же, как по волшебству, возникло просторное одеяло, на котором все улеглись подремать. Все, кроме Павлика, невнятно пробормотавшего, что он, пожалуй, спустится к ручью, бодро бежавшему в реку. Отдалённый шум переправы сюда доносился очень слабо, заглушаемый весёлым журчанием воды.

Павлик вышел на край скалистого обрыва к берегу ручья и, недолго думая, спустился, обдирая колени, хватаясь руками за колючие ветки и ссаживая ладони. Но он стоически терпел эту боль — как настоящий путешественник, покоритель вершин, золотоискатель.

Хотя дальше получилась полная нелепица: обдирался на камнях, сползал с обрыва и, может, рисковал немного — вдруг сорвался бы? Но слез — и что с того, что он на берегу у самой воды? А искать как? Искать золото — чем?

Стыдно и смешно, и боязнь, что заругают, если узнают, и солнце, и прозрачная вода у ног. Какое там золото, разве его так найдёшь!

Но раз потеха — так потеха: надо искать самородки просто, без ничего. Немедленно и стыд прошёл, и весело стало от озорства, бродит Павлик вдоль берега и сквозь тонкий слой воды разглядывает: камень или самородок? Самородок или камень?

Играют солнечные блики на камешках под водой — сплошь самородки. Вытащит из воды — нет, не самородок, камень. А это? Этот-то — неужели камень? Каждый раз сказочная надежда, каждый раз весёлое разочарование, и очередной «самородок» летел в реку.

Вот Павлик наклонился снова — в башмаках у него уже давно хлюпало, штанины были мокрёшеньки почти до колен, — как вдруг ладонь ощутила другое. Он бы не смог описать, только почувствовал кожей, всем захолонувшим сердцем — это самородок и есть! Тяжёлый, вдвое тяжелее прежде вынутых из воды камней, ноздреватый, будто в порах, — вместо обкатанной ручьём каменной гладкости. Павлик неверяще вытянул перед собой руку с ним, прищурился от сверкнувших бликов, словно сжимал в пальцах осколок самого солнца.

И тут этот слепящий свет сменился такой же слепящей чернотою.

* * *

Кажется, почти в тот же миг он услыхал тихие, приглушенные голоса, один из которых помстился ему смутно знакомым.

— Оставь дитё, варнак, хватятся же. Искать станут, всю округу на ноги поднимут.

— Так их всех притопить можно. Их там трое всего.

— Рехнулся, окаянный? — яростный шёпот.

— А если выдаст?

— Он нас не видал. Ловко я ему мешок накинул да придушил.

— Лучше б вовсе задушил... Ну, раз так Господь судил, быть по сему.

— Эх, варнак ты и есть.

Хриплый смешок. Кашель. Шаги. Плеск воды.

Обмирая, Павлик лежал так долго, сколь мог, пока не начал задыхаться под вонючей мешковиной, плотно окутывавшей голову. Сорвал её и долго хватал ртом живительный воздух, словно выуженный на берег пескарь. Потом медленно сел, опираясь на дрожащие, подламывающиеся руки. Непонимающе посмотрел на свои пустые ладони. Голова отчаянно кружилась.

Но самородок был! Он его нашёл! Павлик всё ещё чувствовал в ладони прохладную ноздреватую тяжесть. Теперь его не было.

Кто отобрал его? Кто за ним следил? Кто этот «варнак»?

Всё его тело вдруг пробила неудержимая дрожь, такая, что заклацали зубы.

«Так их всех притопить можно. Их там трое всего…»

Кто мог это сказать? Савва, чей голос он так редко слышал? Или тот весёлый рыжий попутчик, недаром упомянувший, что пускай, мол, молодой барин попробует.

Павлик поднялся, оступился и вновь упал на колени в воду подле берега, так, что саднившие ладони глубоко ушли в мокрый жёсткий песок.

До него донёсся отдалённый тревожный зов, который повторился. Мать с отцом, проснувшись, обнаружили отсутствие сына и принялись звать его. Следовало идти — нельзя было, чтобы они явились сюда, где, возможно, в кустах всё ещё сидят, наблюдая за ним, варнак и его подручник.

Павлик снова поднялся и, сцепив челюсти до хруста, полез на обрыв. Мелкие камушки струйками сыпались из-под подошв его мокрых башмаков.

Левую ладонь он всё ещё крепко сжимал в кулак. Он даже сомневался, что сумеет разжать потом сведённые судорогой заледеневшие пальцы.

Мама, когда он предстал перед нею, бледный и вымокший, конечно, принялась ахать, ругать и стыдить, отец же осуждающе качал головою. На том пикник и закончился: Павлик, едва шевеля языком, пожаловался, что голова болит. Они быстро собрались и отправились к переправе.

Дрожки двинулись им навстречу, едва Савва, ссутулившийся на облучке, заметил господ. Павлик старался не смотреть на него, но исподтишка всё же жадно глянул. Всё то же унылое вытянутое лицо, картуз, седые виски, редкая сивая борода.

Павлик попросился в дрожки, и отец немедля пересел на облучок рядом с кучером, пояснив тому, что мальчик, мол, перегрелся на солнцепёке и упал в ручей. Савва безразлично промолчал, даже не глядя в сторону Павлика.

Вскоре семья инженера вернулась в Москву. Лето закончилось.

О случившемся у ручья Павлик так никогда никому и не рассказал.

* * *

Спустя годы молодой инженер Павел Васильев, скитавшийся вместе с сестрой-подростком по охваченному гражданской войной югу России, сумел выбраться в Тифлис, где жила отцовская дальняя родня. Он отдал мрачному проводнику-горцу второй самородок, найденный им тогда на берегу сибирского ручья, где он стоял, упираясь ладонями в жёсткий мокрый песок.

«Разве что молодой барин попробует, у детей да тех, кто туточки по первости, рука лёгкая, бают».