Почти забытая... (джен)

— Папа? Ты где? Не прячься, я тебя найду! — прозвенел жизнерадостный голос, раздавшийся где-то вдалеке и где-то очень близко. Как эхо.

Лицо опалило холодом, а сердце и вовсе… застыло в узнавании, а затем вновь застучало, и знакомый голос дочери отозвался в душе приятным воспоминанием. Исаму вдруг резко зажмурился, когда чересчур яркий свет ударил в глаза.

Перед Исаму возникла одиннадцатилетняя Иэками Аюми. Те же волосы цвета тёмного шоколада, карие глаза, мечтательные черты лица матери, длинные ресницы и светлая кожа — да, это определённо была она.

— Мы изучали заклятие поиска в Махотокоро, так что теперь я точно не потеряюсь. Поймай меня, папа, я побежала, но не хитри!

И порывисто убежала. Он бросился вдогонку за дочерью.

Где-то справа послышался её смех, он повернулся на звук, но девочка за деревом уже растаяла.

— Аюми? — его голос раздвоился и стал очередным эхом. Да, они были здесь, среди гор. Они впервые сюда приехали, когда Аюми стала отличницей в Махотокоро. Всё превосходно! Даже по предмету «Искусство иллюзий», который он в своё время чуть не завалил. Он гордился своей дочерью до того, как…

Додумать Исаму не успел. Картинка поплыла, размазалась яркими и не очень красками, сменилась — и вместо высоких гор перед ним возник их домик. Небольшой, с распашными окнами, светлыми стенами и ещё не заросшим садом.

Он торопливо вошёл в дверь и почувствовал аромат выпечки. Аюми полюбила печь в четырнадцать или пятнадцать, а теперь он почти забыл запах её хлеба. Он был пропитан уютом и нежностью, с которыми дочь его угощала.

— М-м-м, как вкусно пахнет. — Исаму вошёл в светлую кухню и уже приметил миску с тёплым хлебом.

Дочь засмеялась чуть тревожным звоном, и он остановился на пороге, вслушиваясь в её тихий голос.

— Смотри не съешь раньше времени, пап. Давай ещё маму подождём.

Ах да… Аори. Взгляд нашёл фотографию, которую они сделали перед её смертью. Хотел запечатлеть в память о жене, и она тут же умерла. Он перевёл взгляд дальше на дочь и усмехнулся, глядя на то, как Аюми вытаскивает очередную порцию хлеба и накрывает на стол. Как улыбается, когда он тянется за булочкой, даже не заварив чая.

— Пап? — Тогда он ничего не заподозрил, но в образе Аюми возникло что-то тревожное.

— Что такое, Аюми? — его голос выражал заинтересованность. «Спроси у неё другое, ты же мужчина, Исаму! Ты же видишь, что она чего-то боится!» — хотелось прокричать душе, но Исаму не мог сказать по-другому. Это уже было, это уже прошло.

— Ты же интересовался латынью в школе, верно? Я не могу перевести одно латинское выражение, помоги, пожалуйста. «Nihil est aeternum sub luna». Что это значит?

— Ничто не вечно под луной… А откуда ты это взяла?.. — Исаму заранее знал, что Аюми не сможет ответить честно. Он не догадывался о её намерениях и до сих пор не знал, зачем она это спросила.

— Да услышала кое от кого… — Складка между бровями разгладилась, но Аюми не озвучила догадку или понимание.

Только сейчас Исаму замечал всё это и понимал: он упустил её с самого начала.

— Надеюсь, не от гадалки? — Он просто пошутил. Дочь слабо улыбнулась, и внезапно захотелось не отпускать её в следующий год в Махотокоро. Как только категоричное желание запереть, защитить и не выпускать семью за пределы дома затмило все остальные, воспоминание поплыло рябью и вновь сменилось.

Впервые дочь в воспоминании он увидел не сразу. Долго бродя по саду с цветущей сакурой, он нашёл её в самой середине. Посреди цветущих деревьев она действительно казалась очень хрупкой, по-девичьи тонкой и необычайно бледной в розовой мантии — позолота была совсем незаметна, но он верил, что однажды её мантия станет золотой полностью.

Рядом с ней стоял высокий юноша европейской внешности в тёмной мантии. Судя по покрою — из Англии.

— Вы не понимаете, чего просите! Это немыслимо! Ученикам Махотокоро воспрещается заниматься запрещённой магией! Я этим не интересуюсь, это запрещено! Пусть я у вас и в долгу, но не буду этого делать, Реддл-сан. — Несмотря на внешнюю хрупкость, Аюми говорила твёрдо.

Юноша неудовлетворённо качнул головой. Медленно, словно пытаясь что-то объяснить, он проговорил:

— Я не прошу тебя специально что-нибудь для меня делать, но меня всегда интересовала природа смерти и то, как её можно победить. И признайся, ты тоже хочешь это узнать, не так ли?

— Откуда вы знаете? — её голос едва дрожал, и Исаму выступил вперёд, стремясь защитить её. Но она ещё сильнее побледнела — чувство защищённости к ней точно не приходило. — Вы в самом деле очень умный, Реддл-сан.

«Аюми! Не верь!» — Голос Исаму не был услышан ею, его слова были беззвучны. Тогда отцовское сердце подозревало о чём-то подобном, но сейчас никто не мог узнать истинных намерений Реддла.

— У меня свои тайны, у тебя свои. — Реддл, как понял Исаму, улыбнулся, а его самого передернуло. — Не имею привычки лезть в чужие дела. Ну что же, раз вы не согласны на сделку, я пойду.

Он проговорил эти слова и зашагал прочь, оставляя его дочь то краснеть, то бледнеть…

— Подождите, Реддл-сан!

Тот, словно ждал именно этого, остановился, наблюдая, как бежит Аюми.

Она хотела быть обманутой, но до последнего оправдывала Реддла.

Когда Аюми подбежала к нему, наступило выжидательное молчание, и, поняв, что сейчас она скажет, Исаму отвернулся.

— Я согласна! — выпалила она, отдышавшись. — Только…

Что идёт после этого «только», он не услышал, потому что вопрос, или уточнение, или просьбу внезапно прервали. Почувствовав неладное, Исаму снова посмотрел на них. Реддл уже уходил, а раскрасневшаяся дочь застыла, прижав к губам ладонь. Она смотрела вдаль полностью расфокусированным взглядом. А после, прислонившись к деревцу, Аюми опустилась на траву, свернулась комочком и обняла себя за плечи.

Иэками Аюми влюбилась… Не может быть так просто. Не могла Аюми влюбиться, она же видела, видела, но как будто не понимала!.. Он же был её отцом! Куда Исаму смотрел, когда его дочерью вертел как хотел будущий Тёмный Лорд из Магической Британии!

Осознание, что именно заставило пойти её на этот поступок, навалилось так внезапно, что подкосились колени. Хотелось кричать, шептать, предупредить её о том, что её может ждать, но он не понял тогда. Не понял, что именно с ней происходит!

Исаму со стоном провёл ладонью по лицу, но сон не желал уходить.

Рябь вновь прошлась по картинке, отозвавшись головной болью, цвета перемешались, и дышать стало намного труднее. Этого не должно было произойти. Это не могло так кончиться, это неправильно!..

Когда перед глазами вновь предстала знакомая-незнакомая Аюми, он хотел закончить эту пытку. Нет. Вновь прятки, вновь парк с цветущими нежным цветом сакурами.

Вдох-выдох.

Перед ним вновь девочка лет тринадцати, не та, шестнадцатилетняя, Аюми. Она ещё не попала в руки Тома, ещё была с отцом.

Она бежит, а из искрящейся волшебством палочки летят цветы и еле заметные, тающие на глазах пушинки. Он бежит за ней и успевает заметить смену: сначала настороженные глаза смотрят слегка нахмуренно, а затем дочь прикрывает их и посылает полную доверия улыбку. Но Аюми улыбается не настоящему Исаму, а своему грустному отцу, который ещё не выбрался из тоски по умершей жене.

Настоящий Исаму поворачивается, чтобы увидеть самого себя — бледного, чуть исхудавшего, с тёмными тенями под глазами, но робко улыбающегося ей в ответ.

Аюми была сильнее его, и хотя тоже грустила по матери, смогла отпустить быстрее, чем он. Его маленькое жизнерадостное солнце.

Исаму не воспротивился новой смене декораций, безысходность топила сильнее, и он только заметил, как поникли и как будто сильнее стали опадать лепестки цветов. Ветер чуть усилился, и Исаму заметил это только по колыхающейся, почти золотой мантии Аюми.

То, что она мертва, он понял, когда увидел, как она лежала на усыпанной лепестками сакуры земле возле одного из деревьев. Она словно спала, её щеки горели румянцем, и лицо ещё не заострилось. Глаза были прикрыты, на губах застыла безмятежная улыбка. Умерла без боли, но по всему телу было много сыпи и других признаков аллергии.

Рассыпалась лепестками, исчезла. Внезапно он захотел провести по её волосам, и его руки прошли сквозь них. Это лишь воспоминание. Его не изменишь… Горячие слезы и пульсирующая головная боль разбудили старика Иэками Исаму. Он посмотрел в потолок знакомой тёмной комнаты, тело дрожало в напряжении, и подслеповатые старческие глаза вновь устало закрылись.

Том Реддл, заставший её смерть, сказал, что она умерла от анафилактического шока и даже осознать ничего не успела — просто прикрыла глаза и умерла. И у него не было причин, чтобы ему не верить: целительские справки доказали и это. Больнее было другое — Аори, в отличие от него, знала об аллергии, но… Он не хотел видеть очевидное, не интересовался, подумав, что беспомощный отец не нужен Аюми. Он просто не знал.

* * *

Тому Реддлу не снятся кошмары. Но тем не менее он тоже вспомнил Иэками Аюми, пусть только раз.

Это яркое воспоминание, врезавшееся в память. Том бы не пересмотрел его, если бы не вспомнил одну запретную сказку, которую рассказала ему именно она. Сама рассказала, ему даже не потребовалась легилименция.

Это было во время их прогулки по большому саду японских вишен на рассвете. Она любила там гулять и чаще всего именно там хорошо расслаблялась — а ему это было только на руку, и к тому же этот сад ему тоже нравился. Рассветное небо, свежий, чуть усилившийся ветер и последний день цветения сакуры.

— Ты сказала, что выяснила всё про смерть, что было в библиотеках Махотокоро, — его голос странно мягко звучал в пространстве, и он чуть не нахмурился, удержав доброжелательную маску.

— Да, выяснила, но знаешь, почему не хотела говорить сразу? Потому что это слишком красивая легенда, чтобы рассказывать в спешке, — Иэками закусила губу, ожидая его реакции с интересом учёного, изучающего что-то новое. Наводящие вопросы? Долго. И, судя по всему, бессмысленно. Раздражение чуть не вылилось за край, но он вовремя сдержался и холодно переспросил:

— Легенда? Я просил тебя узнать о заклятья, зельях, которые могут победить смерть, но не легенде! Я её уже знаю!

Она странно вытаращилась на него, потом в её глазах промелькнула осознание. Реддл опасно прищурился, а она чуть напряглась, но всё же наконец аккуратно продолжила:

— А-а-а, я поняла тебя; понимаешь, дело в том, что там легенда сильно сокращённая и видоизмененная. Из уст в уста её передают только в исконных магических семьях Японии, и мало кто рассказывает её иностранцам — могут только поделиться сокращённой, официальной версией. О смерти обычно не говорят, ею не интересуются, потому что магия, связанная с ней, считается тёмной, а интересующиеся ею — чуть ли не чёрными магами.

— Да? — Глупцы. Такую подоплёку он и подозревал, но не ожидал, что скрывать в Японии будут даже природу смерти, — Ну хорошо, поведай мне легенду, о Аюми-сан.

Та рассмеялась, и ему захотелось оборвать этот неуместный смех в его присутствии, хотелось поторопить, но так он всё равно ничего не добьётся.

Её смех оборвался, и она мельком прокашлялась. Схватив его за руку, Аюми повела его по саду, выходя на пустырь — там сакура уже отцвела, в очередной раз напоминая Тому, что ничто не может быть вечным.

— Когда очень давно спустившемуся с высоких Небес на острова Японии богу Ниниги⁽¹⁾ были предложены на выбор две дочери бога гор, он выбрал младшую по имени Ко-но хана сакуя-химэ⁽²⁾, а старшую, Иванага-химэ⁽³⁾, отослал отцу, поскольку счел ее безобразной. Тогда отец разгневался и поведал о своем первоначальном замысле: если бы Ниниги выбрал себе в супруги Иванага-химэ, жизнь потомков Ниниги была бы вечной и прочной — подобно горам и камням. Но Ниниги совершил неправильный выбор, и потому жизнь его потомков, то есть всех японских людей, начиная от самих императоров и кончая простолюдинами, будет бурно-прекрасной, но недолговечной — как весеннее цветение. — Аюми перевела дух, а затем, печально вздохнув, продолжила: — С тех пор Синигами, духи смерти, всегда проводят души японцев и всего остального мира за Грань. Поверь мне, в это верят всё исконные маги-японцы, а я, хоть и не совсем исконная — по-вашему, полукровка, — тоже. И как ты думаешь, к чему это я?

Он уже давно не слушал и просто холодно уточнил:

— И к чему же?

— Ты можешь сделать неправильный выбор…

— Что?! — Он уже был готов возмущаться, и она резко закрыла ладонью его рот.

— Не кричи на меня, — удивительно спокойно проговорила Аюми, — ты действительно можешь сделать неправильный выбор, как и Ниниги-сама в легенде. Думаешь, я не вижу? Я действительно люблю тебя, но за твоей вежливостью нет ни единой эмоции. И ты никогда не врешь. Ты делаешь мне знаки внимания, даришь цветы, целуешь иногда; и мне, и тебе это нравится. Пора признать. Но ты не любишь. Тебе чужды эти чувства, и ты представить себе не можешь, как я вначале насторожилась по отношению к тебе из-за этого. И теперь, когда я выполнила твою просьбу, я прошу сразиться со мной на дуэли. Я хочу, чтобы ты нашёл себе равную, Высокую Скалу, и чтобы ты не выбрал меня, Цветущую. Чтобы ты убедился в том, что я слаба, и окончательно выбрал другую судьбу. А теперь сразись, я жду.

Закончив эту речь, она отошла и, отсалютовав искрами из палочки, бросилась в бой.

Реддл, слегка ошеломлённый её речью, мог только играючи отражать её атаки, а потом, когда заклятия стали интересней, с азартом вступил в дуэль.

Легко двигаясь и просто отбивая атаки, даже не стараясь нападать, он никак не ожидал услышать ее откровенную провокацию:

— Давай же, сражайся со мной в полную силу, Реддл-сан. — Она помнила, какое именно обращение бесило его больше всего.

Сначала он бросил в неё огонь, воскликнув:

— Incendium!

А она, ни на секунду не смутившись, вызвала ветер.

— Ты что делаешь?! — крикнул он ей сквозь рёв пламени.

— Думаешь, не смогу взять под контроль твое пламя? — сказав это, она весело рассмеялась, а потом в самом деле — ветер утихомирил огонь, а затем превратился в какую-то воду, что смогла его потушить.

На его немой вопрос она скромно повела плечом:

— Живой огонь может потушить только вода, текущая из под мёртвой горы Фудзи. Я просто умею ею пользоваться. А ты продолжай, Реддл-сан, уже лучше!

И тут она его довела. Он не выдержал этой странной игры с собой и бросил «Круцио». Слуга не должен играть с мастером. Он должен слушаться, и пора бы Аюми это принять.

Она не могла увернуться. Заклятие попало в палочку, она отлетела. Но зато ударная волна, вызванная его магией, вышла такой силы, что отшвырнула её прочь и впечатала в одну из сакур. Лепестки вокруг перестали опадать совсем, и Аюми наконец затихла. Следов от ударной волны не осталось, кроме впечатанного тела девушки.

Он подошёл к ней и опустился на колени, чтобы осмотреть. Она ничуть не пострадала, и Аюми даже не использовала тёмные заклинания — её мантия оставалась золотой с розовым оттенком, иначе бы давно побелела.

Он фыркнул от этого: в его Англии белый цвет — символ чистоты и непорочности.

— Том? — Аюми еле дышала, смотря на него карими угасающими глазами. — Папе… скажи, что аллергия…

— Что? Но почему?.. — Узнавать об этом только сейчас было неприятно. Досада, отразившаяся в глазах, не была замечена.

— Я… Принимала зелье, но… Целители уже не помогут… Прошу… Я знала, но не хотела… Я хотела увидеть их… С тобой… В последний раз… Надеясь…

Он заметил покрытые сыпью руки, лицо, что что становилось бледнее с каждой секундой.

— Я не буду убивать тебя. — «Хоть ты и потеряла свою ценность в последнее время, ты мне не нужна. Тем более убийство авадой заметят».

— Прошу…

Реддл задумчиво смотрел на неё пару секунд, затем отошёл.

— П… — Аюми зашлась в сильном кашле, затем хрипло попросила ещё раз: — Про… шу…

Он, до этого стоя спиной, повернулся к ней; с закрытыми глазами, бледная, беззащитно сидящая без волшебной палочки, Аюми казалась хрупким цветком.

— Никогда не стоит бояться смерти, но ничто не вечно… Ты не… — ее тихий голос на последнем дыхании вырвал его из размышлений, и он наконец направил кончик палочки на неё, — исключение… Папа не должен знать… О дуэли…

— Жаль, что ты так этого и не поняла, — медленно протянул он.

Убийство Аюми — мелочь для него. Да, она была ему полезна, помогла своеобразно разгрузить душу, но она единственная, кто видел его почти насквозь, помимо Дамблдора, но не хотела верить в правду. И главное — она просила. Она была слаба. Он уже осознал свою ошибку: он сразился со слабой. Решение было принято, и он опустил палочку.

— Ты ошиблась в своём отношении ко мне.

Судорожный вдох — и Иэками замерла, скорее всего пытаясь успокоиться.

— Прощай. Ты умрешь так, мне нет необходимости убивать тебя. — Он повернулся, снова подошёл к ней и прислушался. Казалось, девушка всё ещё дышит, но это была лишь сакура, которая отцветала последней.

Эти слова были последними, что Том сказал ей, но первыми, что она не услышала…

Глупые идеи — глупая смерть. Она действительно не понимала его, она мелочь — увидела в нём что-то возвышенное и верила, пусть позже и приоткрыла глаза на страшную правду.

Она действительно слаба. Она может умереть и утащить его туда же. Была и чувствовала себя ненужным грузом для всех, кроме её отца — вот кто был наивней и эгоистичней её.

Оправдания в сражении со слабой он не нашёл: толковой дуэли не было. А чёткое объяснение её смерти было, и ему просто не оставалось выбора сказать что-то другое: Аюми не врала, иначе бы он давно почувствовал это.

После он направился к Исаму, рассказав о трагедии, а потом просто уехал, оставляя в Японии что-то почти забытое…

1) 瓊瓊杵尊 — Ниниги но микото — внук японской богини Солнца Аматэрасу

Вернуться к тексту

2) 子の花咲くや姫 — «цветущая»

Вернуться к тексту

3) 岩長姫 — «высокая скала»

Вернуться к тексту