Канашибари (джен)

Чуя снова застывает перед лестницей на второй этаж. Чем-то она с самого первого дня пребывания в доме ему очень не нравится, хотя сам этаж не представляет никакой угрозы.

И всё же как не хочется по ней идти…

«Нельзя так. Это последний раз», — думает он, доставая из шкафа покрывало и расстилая его на диване в гостиной на первом этаже. Вообще-то объективно здесь ему должно быть страшнее, но почему-то второй этаж пугает куда больше. Здесь — видимая и более-менее ясная угроза, да и можно ли эти странные образы назвать угрозой? Там — что-то. И Чуя уверен, что второй встречи с этим чем-то ему совершенно не хочется.

Один раз он уже заходил на второй этаж в одиночку. Он до сих пор это помнит. Помнит, как испуган был тогда.

Белое полупрозрачное нечто то ли в стене, то ли просто в комнате. Больше всего оно похоже на отрезки ткани, почему-то вставшие вертикально. Колышется без ветра, словно танцует без музыки. Музыка появляется в голове у Накахары, когда он видит закономерность в движениях ткани. Через какое-то время — он не понимает, сколько это тянулось — он начинает различать на ней очертания… лица ли? В этот момент ткань резко бросается к нему. Чуя не знает, что произойдет, если она к нему прикоснется, но в движении ткань красноречиво окрашивается красным, то ли предупреждая, то ли предвкушая. Он захлопывает дверь, и та фантомная музыка, которую он слышал, становится громче мыслей. Она бьется в нем, подменяет его пульс своим ритмом, и он — кто? — не может понять, где заканчивается музыка и начинается он. Мелодия вьется кружевом, смеется, кричит, и он повторяет за ней каждую ноту, повинуется полету звука; ему кажется, что сейчас он взлетит вместе с ним… Кажется, он забыл что-то важное… Но разве когда-то было что-то, кроме этой музыки? Что-то пытается пробиться к нему, заглушает мелодию… Это кажется ему враждебным, мешает танцевать, мешает слушать… Он старается снова слиться со звуками в своей голове, и ему снова мешает звук извне…

Тогда он с огромным трудом выбрался из пут ужасного наваждения, полностью погрязнуть в котором ему не дал вовремя заявившийся за отчетом Дазай. Этот бессмертный псих обыскал весь второй этаж, но белой ткани на нем не было вообще, как и белых нитей, белых кусков пластика и других белых предметов. Собственно говоря, там вообще ничего не было, кроме каркаса кровати. Чуя покупал этот дом совсем новым, там просто не могло быть ничего, чего бы не оставил он сам, а он просто не мог там ничего оставить — он туда один раз всего зашел, неужели эта скумбрия не понимает!..

Он ложится на диван и прикрывает глаза. Сон не идет. Странно. Всегда нормально засыпал. Во всяком случае, лучше, чем на втором этаже.

Хотя и на первом ему тоже бывает страшно.

— Выпусти нас… Выпусти… Дай нам уйти… Отпусти нас или уходи сам… Нам тесно… Здесь тесно, здесь душно!.. Отпусти нас или уходи… Отпусти нас и беги следом!

Он смотрит в никуда, слушая дикие крики, и ему чудится, что он видит их лица. Чьи? Он об этом не задумывается. Он слушает, а из стен на него смотрят люди. Дети, взрослые, старики. Напуганные, негодующие, яростные, обреченные глаза их светятся во тьме комнаты. Они бьются о барьер перед собой в попытке выбраться. Чуя знает, что это для них невозможно. Только снаружи можно попасть в стену. Только снаружи можно разбить ее. Но он не станет этого делать. Он боится их. Они ненастоящие, они не живые, а если когда-то ими и были, то давно и неправда, ведь не может быть такого, чтобы люди жили в стенах… Хотя, возможно, и может: Накахара вспоминает про обряд замуровывания человека в опоре здания заживо — хитобасира, вспоминает, что делалось это для того, чтобы уберечь здание от бед, и улыбается, потому что это человеческое жертвоприношение ни к чему хорошему в его случае не привело, если оно здесь, конечно, проводилось, а проводилось ли?.. Дом современный, сейчас такие обычаи уже не в почете, никто не стал бы вмуровывать человека в стену ради… Ради чего?

Рыжий отвлекается от воспоминаний.

На него кто-то смотрит?

Парень почти уверен, что ему не кажется, почти уверен, что на него действительно направлены внимательные глаза. Он косится на часы, стоящие на столике у дивана. Полвторого ночи. На пару часов задремать ему удалось. Может, остатки сна?

В горле пересохло. Он хочет выбраться из-под чужого взгляда, закрыть шторы и выпить воды, но на грудь что-то давит. Накахара понимает, что глаза его снова закрыты. С трудом ему удается их разлепить, и он видит нечто. И то, что исходит от этого нечто, до ужаса похоже на то, что он испытывает при взгляде на лестницу на второй этаж.

«Кто ты?.. Что ты такое?..» — хочет спросить Чуя, но не может пошевелить языком. Даже взгляд от этого пугающе реального и одновременно невероятного для его, Накахары, ясного и понятного мира существа отвести не удается.

Нечто похоже одновременно на ребенка и на старуху. Оно одето в белые, погребальные одежды, а его лицо завешено черными волосами, словно оно не хотело бы показываться на глаза.

— Канашибари, — шепчет оно почти ласково и прикасается холодными пальцами ко лбу Чуи.

И давление на грудь исчезает.

Накахара вскакивает. Бросает взгляд на часы и не может поверить глазам. Без двух минут час. Не может же быть такого, что часы идут в обратную сторону?! Он смотрит на лестницу на второй этаж и принимает решение. Выпутывается из одеяла, все-таки выпивает на кухне стакан воды и идет к лестнице. Откуда-то то ли сзади, то ли сбоку слышится тихий, приглушенный смех. До парня не сразу доходит, что смех его собственный.

Но он ведь не смеялся.

Чуя останавливается, на всякий случай прикусывает язык, чтобы быть уверенным, что рот его закрыт, и прислушивается. Смех не только не стихает, он приближается. Накахара останавливается, и смеющийся — вместе с ним. На первой ступени смех затихает. Со второй — звучит за спиной. Почти бегом парень преодолевает лестницу и видит не те две комнаты, которые видел, когда покупал этот дом, а темный коридор со множеством закрытых дверей. В конце коридора — открытое окно, в которое льется красноватый свет.

Кровавая луна…

Ночи кровавой луны — главный страх Накахары Чуи. Каждый раз в такие ночи он оказывается на грани гибели: то ранение на миссии, то несчастный случай вроде падения с крыши грузовика — нашел, куда залезть... Эта красная луна, видимо, не станет исключением из простого правила. Воспоминание о шепоте «Канашибари…» вызывает в парне еще больший страх. Чуя смотрит вниз через перила — ему послышался звук. Словно бы щелканье какое-то… неприятное «клкц-клкц»… На стене мелькает тень, и Чуя перегибается через перила в попытке ее разглядеть, как вдруг ощущает сильный толчок в спину.

Часы на столике у дивана показывают третий час ночи. Накахара смотрит на них, пока «2:07» не становится «2:08». Парень вскакивает с дивана, смотрит в окно. Луна абсолютно обычная, да и неудивительно — последняя кровавая на его памяти была около года назад, а происходят они нечасто.

Чуя проходит на кухню, замирает и долго смотрит на стакан с водой. Вечером все стаканы были на своем месте в шкафчике. Во сне он взял стакан из шкафчика и налил туда воду. Сейчас этот стакан стоит на столе. Так… когда Чуя его брал?..

Клкц-клкц…

Ка-на-ши-ба-ри…

На часах — без трех минут пять. Парень скатывается с дивана и бросается к окну. Луна не красная. Чуя в ужасе проходит в кухню. На кухне все стаканы на месте. Через окно с улицы доносится смех. Смех Накахары. Парень щелкает выключателем. Свет не загорается. Ни со второго раза, ни с седьмого, ни с девятнадцатого, ни тогда, когда Чуя перестает считать. Он находит на столе телефон и пытается включить. После пятой неудачи смех смолкает.

Рыжий находит себя сидящим в кресле в одной из комнат второго этажа. Красная луна — единственный источник света в непроглядной ночи — освещает настенные часы. Стрелки показывают ровно полночь.

— Опять?.. — раздается посреди комнаты, и Чую пробивает мучительный ужас на несколько страшных секунд. Потом он понимает. И пугается еще больше.

Он успел забыть собственный голос за одну эту страшную ночь.

Чуя напуган. Он выходит из комнаты и щелкает выключателем. Без надежды. Но на этот раз свет заливает лестницу. Парень спускается и смотрит на диван. Диван как диван. Он вспоминает, что, когда он вставал последний раз, он так резко откинул одеяло, что оно осталось лежать на спинке. Там оно и лежало. То есть, он проснулся, посмотрел на часы, подошел к окну, потом прошел на кухню, не смог включить ни свет, ни телефон, потом зачем-то добрался-таки на второй этаж, сел в кресло и заснул. Но почему он вообще пошел на второй этаж?

Клкц-клкц…

На втором этаже сейчас луна была красная. В окна первого льется самый обычный лунный свет. Чуя смотрит на дисплей часов. Ровно три.

И смотрит он на них с дивана, на котором свернулся клубочком.

На этот раз он снова хватает телефон. Связи нет. Он просто записывает голосовое сообщение придурочному напарнику и оставляет отправляться.

«Дазай, что означает канашибари?»

Стакан стоит на столе, но уже пустой. Смеха Чуя не слышит. Свет не включается. Кухонные часы показывают полвторого. Накахара на всякий случай выглядывает в дверной проем. Ему удается увидеть часы. На них — точно те же цифры. Совсем рядом с собой он засекает движение. Из стены на него смотрит бледное и смертельно напуганное лицо, обрамленное рыжими прядями. Он отходит на несколько шагов, и лицо начинает смеяться. Смеяться его голосом.

Холодно. Почему открыто окно? Чуя его не открывал. Он сидит на полу перед диваном и смотрит в окно. На фоне красной луны мечутся странные силуэты — нечто крылатое, но при этом похожее на людей. Карасу-тэнгу — не то люди, не то вороны, и их крики разносятся далеко по округе, наверняка за несколько километров слышно, и крики эти пугают сильнее внешности демонов — столько в них ярости и боли. Впрочем, при свете Чуе не так страшно. Когда успел появиться свет? Не обычный электрический — свет открытого огня. Пожар? Накахара пытается встать. Перед глазами все плывет. Как же хочется воды…

Вода. Стакан. Канашибари. Красная луна. Второй этаж. Часы.

Часы!

Время — 7:10. Уже давно должен быть рассвет. Чую накрывает удушающая паника. На мгновение ему кажется, что он все еще лежит на диване и смотрит на жуткое существо у себя на груди.

Клкц-клкц…

Коридор на втором этаже смотрит на него красным от луны окном. Рыжий делает шаг вперед. Он не хочет идти, но проходит по коридору. С каждым шагом смех становится громче. Это уже не похоже на смех Чуи, скорее на истерику десятков разных людей. Парень подходит к окну вплотную и распахивает его.

Под окном — раскидистое дерево с черными листьями. «Это от него исходит смех,» — понимает Накахара и всматривается в густую листву, пытаясь понять, что в этом дереве издает такие адские звуки.

Среди листьев он видит человеческие головы. Они смеются, громко и тихо, яростно и надрывно, безумно и весело. Головы абсолютно ничем друг от друга не отличаются, а вот смех у каждой свой. Чуя не замечает, как начинает смеяться вместе с ними. Он стоит у окна, ветер треплет его волосы, в голове снова играет та жуткая в своей восхитительности мелодия, которую когда-то, давно, наверное — сколько времени прошло? — навеяла ему танцующая ткань, а человекоптицы — жуткие карасу-тэнгу — за окном хватают в клювы смеющиеся головы и с пробирающими до дрожи криками играют ими, словно дети в волейбол, прежде чем разбивать черепа клювами и выедать все, что внутри, и для воронов это, кажется, нечто вроде обычных плодов с фруктовых деревьев, а на месте сорванных голов тут же появляются точно такие же, но в общую адскую какофонию вплетается новый смех, разительно отличающийся от других и в то же время так хорошо с ними сочетающийся, словно изначально так все и звучало…

Накахара стоит и смотрит на стакан в своей руке. Воды в нем осталось глотка на четыре. Разве не был он в последний раз пустым? Откуда-то слышится клацанье. Клювы карасу-тэнгу? Или…

Клкц-клкц…

Парень ставит стакан на стол и смотрит в кухонное окно. Совсем обычная, белая луна. Он пытается вспомнить, что нужно сделать, что он делал раньше. Вода. Стакан. Канашибари. Телефон. Красная луна. Второй этаж. Часы… Да, вот оно — нужно посмотреть на часы.

Чуя находит часы на кухне. Без десяти два. Те, что около дивана, вообще ничего не показывают. Парню внезапно снова становится страшно: он успел привыкнуть к этой адской ночи, но отсутствие часов — одного из предметов ориентирования в жутком доме, в его времени, которое, видимо, идет по своим законам, и в том, что творится с Накахарой — внушает ужас.

Клкц-клкц…

Кажется, этот звук должен что-то для него значить… Кажется, он должен нести опасность… Почему Чуя так решил? Что-то происходит каждый раз, когда он слышит этот звук… Что именно?

Канашибари!

Канашибари.

Ка-на-ши-ба-ри…

Его мыслям вторят голоса стен, ему кажется, что сама ночь говорит с ним. Кто он? Человек ли? Один ли из пленников стен? Это он сейчас кричит из-за барьера, который не разбить ему изнутри, и остается только биться в бессильном отчаянии, царапать стену и кричать, кричать, кричать о спасении сутки напролет? Или же он — чернокрылый карасу-тэнгу? Тот, кто вместе с такими же демонами, как он, перебрасывается плодами-головами с дерева с черными листьями, перемежая их смех своими вскриками, перекрывая их, а потом склевывая эти головы, объедая до черепа, и вновь поднимается в небо, не в силах насытиться?

Шаг, еще шаг, поворот, взмах руки, наклон головы… Его движения, наверное, похожи со стороны на балетные па…

— По венам льется горный ручей,

Ты заблудился в лабиринте голых ночей,

Холодных дней.

Ариадна, Ариадна, Ариадна

Спасет тебя…

Чуя не понимает, когда начал петь, но точно уверен — он не слышал такой песни. А вот мелодия ему знакома… Под нее танцевал он, когда попал под гипноз белой ткани. В окно заглядывает, чуть ли не подмигивает ему красная луна. На часах десять вечера. Накахара уже не удивлен. Он больше не верит часам. Ему слишком страшно, он слишком устал.

Он ложится на спину посреди комнаты на первом этаже. Он больше не может… Он не понимает их. Никого из них. Никого из тех демонов, которые так стремятся запугать или замучить его. Чего бы они ни хотели, они этого добились — он измотан, сердце от ужаса стремится выскочить из груди, но Чуя не понимает, куда от них деться, куда бежать, где в доме можно спрятаться от стен и окон?

Клкц-клкц…

За окном коридора на втором этаже словно бы никогда и не было ни дерева, ни карасу-тэнгу. Только луна светит в окно красным глазом, а перед окном стоит Накахара, уложив руки на подоконник и высунув их под ласковый прохладный ветер.

Так же далеко, как некогда — крики воронов, сейчас разносится в воздухе его голос.

Ты стоишь на другом берегу,

Отражаясь в глади воды.

Твои холодные руки и песни твои

Давно не легки…

Ему хорошо здесь, под нежным ветерком, перебирающим его волосы. Ему нравится стоять так, смотреть на горизонт, на далекий лес, на темные дома, на бродячих котов, изредка перебегающих улицу. Звезды отражаются в его глазах, он почти чувствует их. Он не помнит, почему так боялся всего… несколько минут?.. несколько часов назад?

Чуя с внезапной ясностью осознает, что снова потерялся во времени.

Клкц-клкц…

Рыжий оборачивается на звук, который мучает его всю ночь, и замирает от ужаса. По лестнице с первого этажа ползет, переваливаясь, нечто. Нечто с лицом и грудью человека. Нечто с паучьим торсом и восемью огромными лапами.

Паукообразный демон — Дзёрогумо. У Чуи перехватывает дыхание. Он до смерти боится пауков. И знает, что означает встреча с этим демоном.

Бежать, — мелькает в голове мысль и тут же исчезает, вытесненная смехом плодов страшного дерева, хлопаньем крыльев и вскриками ненасытных демонов с вороньими крыльями, истошным, молящим визгом давно мертвых, а, возможно, никогда и не живших людей, безжизненной и прекрасной мелодией той танцующей твари… Они гнали и манили его именно сюда, теперь Чуя это понимает, и легче ему от этого понимания не становится, становится только страшнее, и вот он снова слышит все это и хочет как-то это прекратить, перестать все это слышать, закричать как можно громче, чтобы заглушить все эти звуки, а еще лучше — бежать, бежать…

«Куда ты убежишь?» — читает он в насмешливом взгляде. У демоницы прекрасное лицо, а на лице — мертвые черные глаза. Паучьи глаза. Изо рта ее выдвигаются паучьи хелицеры. Накахара не кричит. Он вообще не издает звуков. Он боится. Боится закричать, боится закрыть глаза, боится смотреть. Боится осознавать свой страх.

Дзёрогумо приближается. Подойдя вплотную, она замирает перед Чуей, словно желая сначала насладиться его страхом. Она смотрит ему в глаза своими пустыми блестящими провалами. Он не отводит глаз.

Накахара не кричит, когда огромные паучьи челюсти смыкаются на его плече. Он почти чувствует, как по его венам растекается впрыснутый яд. Ему не больно, только до умопомрачения страшно. Кажется, он вообще не может полностью понять происходящее, но оно все равно приводит его в ужас. Парализованный ядом, он падает на пол, одеревеневшее тело гулко ударяется об пол.

Клкц-клкц-клкц-клкц…

Щелкают по полу паучьи лапы…

Парень почти не видит, как от его тела с мерзким хлюпом от тела отрывается рука. Дзёрогумо держит ее жвалами, а глодает человеческими зубами. Из плеча Чуи, наверное, фонтанной струей хлещет кровь. Он не чувствует, но догадывается, что так должно быть.

Его пожирают заживо. Хтоническая тварь отдирает от него куски мяса, съедает их с жадным чавканьем и ужасающе хрустит разгрызаемыми костями. Он, наверное, потерял сознание, иначе ему должно быть ужасно больно…

Накахаре наконец становится больно спустя какое-то невероятное количество времени. Происходит это только в тот момент, когда хелицеры смыкаются на его голове и пробивают череп насквозь. Он последний раз глубоко вдыхает и ждет, когда от него уже совсем ничего не останется.

* * *

Чую разбудил звук уведомления.

«Канашибари — это сонный паралич. Проще говоря, полусонное состояние, когда человек не может двигаться, но зато можно поймать занимательные глюки. Зачем тебе эта информация в три часа ночи?»

— Ты пораньше не мог ответить? — облегченно выдохнул рыжий. Между сообщениями прошло всего две минуты, а он уже успел испытать самый сильный ужас в своей жизни.

«И как выйти из этого состояния?»

«Постараться двинуть хотя бы глазами. Дыхательная гимнастика тоже помогает. Тебе зачееееееем?»

«Да блин! Кошмар мне приснился! Скумбрия, никаких больше твоих страшилок!!!!»

Звонок.

— Ну что еще? — шепотом спросил Накахара, сползая с дивана и отправляясь на кухню за кофе.

— Ты в порядке, слизень? — поинтересовалась трубка.

— В полном, — все так же шепотом ответил рыжий.

— Как в тот раз, когда я тормозил твою истерику?

— Мне за это извиниться?

— Чуя, найди нормальный дом или живи в штабе, — негодующе шикнул Дазай. — Ты там свихнешься. Может, у тебя там раньше кладбище было!

— Ладно! Уговорил! — Мумия за него беспокоится, вы посмотрите. — За руль я сейчас не сяду, забери?

— Куда я денусь, через час приеду. О, я слышу звук кофеварки?

— Да. Спать я сегодня нигде не буду. Расскажи мне пока что-нибудь.