Не проверялось на грамотность 
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Гарри полтора года, уже три месяца он живёт в доме своей тёти Петунии. Он плачет, зовёт маму, но получает только мягкую игрушку, а то и вовсе строгий окрик. Он не понимает, почему на него кричат, и всё ещё ждёт, когда придёт мама. Петунию он за маму не воспринимает. По ночам ему снится, что мама рядом, она качает его на руках, даёт ему вкусное молоко, переодевает, поёт ему колыбельные. По ночам он счастлив. Проснувшись, он не помнит, что ему снилось.
* * *
Гарри два года. Он всё ещё ждёт, что мама его заберёт. Днём он почти не играет, не обращает внимания на своего капризного кузена Дадли, когда Петуния усаживает их играть вместе. Он вертит в руках простые игрушки, которые не успел отобрать или же бросил в него Дадли, и просто сидит. Иногда он смотрит в окно, но тётя Петуния не позволяет ему залезать на подоконник. Тогда он садится и ждёт. Ждёт, когда ему позволят уснуть. Он не боится темноты, потому что когда темно — можно спать. Он спит, и видит, как снова учится ходить. Видит, как мама обнимает его, как папа приходит откуда-то «с работы», принося с собой странные запахи. Он ещё не знает, что такое «работа», но уже понимает, что папе нужно туда ходить. Он не расстраивается, что папа подбрасывает его в воздух только утром и вечером, ведь весь день рядом мама. Проснувшись, он не помнит, что ему снилось.
* * *
Гарри два с половиной года. Он всё ещё ждёт свою маму. Тётя Петуния по-прежнему не позволяет ему залезать на подоконник, чтобы посмотреть, не идёт ли мама. Играть с Дадли ему не нравится, поэтому он сидит тихо где-нибудь в углу, пока Дадли возит машинкой по полу и изображает звук мотора. Он не смотрит мультики вместе с Дадли, ему они кажутся глупыми. Он ждёт, когда наступит ночь, ведь ночью приходят сны. Сны, где у него есть мама и папа. Наутро он ничего не помнит, но это его не расстраивает, потому что ощущение счастья остаётся с ним надолго, иногда даже до самого обеда.
* * *
Гарри три года. Дядя Вернон сделал перестановку в гостиной, и теперь диван стоит вплотную к окну. Теперь Гарри может встать на диван и смотреть в окно, пока Дадли смотрит свои глупые мультики. Шум телевизора ему не мешает. Он по-прежнему ждёт наступления темноты или хотя бы послеобеденного сна. Тётя Петуния отправляет его спать, и он послушно засыпает, не обращая внимания на то, как Дадли капризничает и требует «ещё мультиков». Ему снится, как он ходит в детский сад, где много других детей. Потому что маме тоже, оказывается, нужно ходить на работу. Он играет с детьми, рисует, что ему взбредёт в голову. Воспитатель учит их, показывая всякие картинки, рассказывает о разных геометрических формах. Он уже знает, чем треугольник отличается от квадрата, а круг — от овала. Когда он просыпается, он ничего не помнит, но знания остаются. Он замечает в тарелке круг, в блюде с нарезанным хлебом — овал, в мебели — квадраты и треугольники. Только не знает, как их назвать. Но он не расстраивается, потому что все эти квадраты, треугольники и круги напоминают ему о чём-то счастливом.
* * *
Гарри четыре года. Тётя Петуния поручает ему выносить мусор до бака на улице. Край бака высоко, но он уже наловчился брать с собой низенькую табуретку, с которой он может откинуть крышку бака и вывалить туда мусор. Ещё тётя Петуния поручает ему выпалывать мелкую траву между кустами роз. Чтобы он не нёс «лишнюю грязь» домой, она заставляет его мыть руки из садового шланга, а потом сушиться самому. Как-то он попробовал спросить тётю про свою маму, но в ответ получил гневную отповедь и лишился ужина. По ночам ему снится, что он уже большой. Он ходит в школу и уже умеет читать, причём довольно бегло. Только писать получается пока не очень хорошо. Ещё их на уроках учат считать, а на переменах они играют в просторном зале. Проснувшись, он не помнит подробностей, но пытается применить полученные знания. Ему легко удаётся сосчитать планки в окне — четыре в левой части и четыре в правой. Он добавляет к ним вертикальную «палочку» и получает девять. Тайком он пытается прочитать, что написано в газете дяде Вернона, но половина букв ему кажутся незнакомыми. Да и в целом не складываются в слова. Он не расстраивается. Спрашивать он никого больше не хочет и надеется, что когда он в действительности пойдёт в школу, там ему всё объяснят.
* * *
Гарри пять лет. Его вместе с Дадли наконец-то отправили в школу, строго-настрого наказав вести себя «как подобает». Он не знает, как это — «как подобает», и решает просто вести себя, как обычно — то есть сидеть в углу, выполнять, что ему скажут, и отвечать только тогда, когда его спрашивают. В школе их учат тому же, что он уже изучил в детском саду в своих снах. Ему скучно, но он не показывает виду, пересчитывая в уме детей, стулья, парты, ножки стульев. Он перемножает получившиеся числа в уме, стараясь запомнить и исходные данные, и результат. Потом он дома тайком перепроверяет свои вычисления в столбик, рисуя веточкой на земле под розовыми кустами. Тётя Петуния уверена, что её племянник выпалывает сорняки, и не окликает его, пока ей что-нибудь не понадобится. Ночью Гарри снится, что он уже заканчивает четвёртый класс, у них много уроков. К простому чтению, письму и арифметике добавляются история, иностранный язык. Трудовое воспитание из простых уроков, где они клеили аппликации, делали помпончики и учились вышивать (да-да, даже мальчики!), переходит к использованию лобзика, молотка и шлифовальной шкурки. На физкультуре они уже не просто бегают по кругу и танцуют танцы под аккордеон, а играют с мячом, перекидывая его через сетку. На уроках иностранного языка он изучает новые для себя буквы. Запоминает, как они называются и как складываются в слова. Проснувшись, он снова не помнит подробностей, но навыки остаются. Он уже довольно легко читает газеты дяди Вернона и надписи в телевизоре, когда ему удаётся кинуть взгляд на экран. Не все, далеко не все слова понятны, но он не унывает. Дядя Вернон часто сыпет непонятными словами, когда ругает каких-то «партнёров», какое-то «правительство», и напоследок обязательно пройдётся по самому Гарри, называя его «нахлебником». Гарри не знает, что это такое, но уверен, что что-то плохое. А ещё он уверен, что дядя просто обзывается, как дети в школе.
* * *
Гарри шесть лет. В школе он первый читает предложенные тексты, за что огребает от Дадли, который с дружками подкарауливает его после занятий. Он также лучше всех считает на уроках счёта, хоть ему и очень скучно. Он, не задумываясь, отвечает на вопросы, и в результате учителя обвиняют его в обмане, ведь его дядя и тётя сказали тем, что он тупой сынок алкоголиков и наркоманов, и не может быть умнее всех в классе. В этот момент происходит первая «ненормальность», когда он, кипя от несправедливости и обиды, пожелал, чтобы волосы учительницы стали как щётка для чистки обуви, которой он каждый день начищал ботинки себе, Дадли и дяде Вернону. Щётка изначально была ярко-синего цвета, но из-за гуталина её кончики стали чёрными. Тогда его впервые заперли в чулане на все выходные, а по прошествии выходных сказали, что он будет теперь тут жить. До этого он жил в маленькой спальне. Учительница, как и другие дети в классе, забыла про эту историю, как ни странно, и впоследствии молчала, как будто ничего и не было. Но тётя с дядей стали смотреть на него с неприязнью и постоянно ворчать, что он «такой же ненормальный, как и его родители». Гарри замечает, что в доме нет ни одной сказки, где упоминались бы слова «магия», или «волшебство», или «колдовство», а телевизор срочно переключается на другую программу, если только в программе появляются сказки вроде «Белоснежки и семи гномов», «Золушки» или даже постановки «Щелкунчика». Дадли при этом, если вдруг в школе заходила речь про такие сказки, презрительно называл их «девчачьими» и говорил, что истории про индейцев и пиратов лучше.
Гарри по-прежнему с нетерпением ждёт ночи, ведь во снах он уже почти совсем взрослый, ходит в восьмой класс, изучает множество предметов. У него есть семья — мама, папа и младший брат, который ходит в третий класс. Он даже стал замечать, как девочки на него поглядывают, что его поначалу сильно смущало. Проснувшись, он никогда не мог вспомнить детали сна, но общее ощущение счастливого детства никуда не пропадало и позволяло ему протянуть очередной уныло-серый день. И навыки! Навыки он никогда не забывал. Чтобы поменьше встречаться с бандой Дадли, он наловчился сидеть в городской библиотеке. Библиотекарь, в отличие от учителей в школе, не смотрела на него подозрительно, ведь он тихо садился в уголке, всегда ставил книжки обратно на то место, откуда их взял, и был очень вежлив. Кого другого, может, библиотекарь бы и не пустила, но, увидев пару раз, как за мелким мальчуганом в очках гонится крупный пацанчик в сопровождении ещё пары-тройки, прекрасно поняла, что мальчику нужно убежище. В первую очередь, Гарри интересовался учебной литературой. Он уже давно изучил все учебники начальной школы и считал, что готов сдать экзамены «Common Entrance», но понимал, что его отругают, если он только заикнётся об этом, и снова запрут в чулане на все выходные. Поэтому он просто изучал материал средней школы, причём ему казалось, что он не столько изучает, сколько вспоминает.
* * *
Гарри семь лет. Он уже давно понял, что в своих снах проживает какую-то другую жизнь. Поначалу его удивляло несоответствие классов, в которые он ходит тут и там, его возрасту. Здесь он ходит в третий класс, но ему только семь, а там ему в третьем классе было уже девять. Да, он по-прежнему не помнил тонкостей, даже не мог вспомнить, на каком языке он там говорил, ведь и так всё было понятно! Но потом он сообразил, что там он живёт в какой-то другой стране. То, что бывают разные страны и народы, им уже давно рассказывали на уроках естествознания. Им даже стали преподавать французский язык, но это явно было что-то не то. Гарри пытался найти буквы, которые были похожи на английские, но тем не менее отличались, в разделе иностранной литературы. Но пока что его поиски не увенчались успехом, да и этот раздел находился далеко в глубине библиотеки, а спрашивать лишний раз у библиотекаря он стеснялся, понимая, что она и так слишком по-доброму к нему отнеслась. В своих снах он уже закончил среднюю школу и поступал в университет. Наяву он пытался разобраться в науках, по которым с лёгкостью сдал экзамены там, но было тяжело, голова пухла и не хотела соображать. Одно дело — квадратные уравнения и формулы приведения(1), и совсем другое — тригонометрия и производные с интегралами. Гарри даже рискнул подойти к библиотекарю и спросить, почему у него не получается. Библиотекарь улыбнулась и ответила, что его мозг ещё не сформировался достаточно, чтобы оперировать слишком сложными абстракциями. И даже показала ему статью в каком-то медицинском журнале, где в таблице было собрано, какими понятиями оперирует мозг человека, пока растёт. Причём таблица была разделена на две части — обычные дети и вундеркинды. Гарри слегка расстроился, но, увидев, что вундеркинды в одиннадцать лет уже решали дифференциальные уравнения и оперировали интегралами, решил пока закрепить тот материал, с которого у него голова не болела. Четыре года — не так уж и много, в конце-то концов! Он только-только закончит начальную школу и пойдёт в среднюю. Может быть, в средней школе, подальше от Дадли, он сможет больше не скрывать свой интеллект.
* * *
Гарри восемь лет. Наученный горьким опытом, он по-прежнему скрывает свои способности на уроках. Дадли по-прежнему устраивает «охоту на Гарри», но Гарри чаще всего удаётся ускользнуть. Если не удаётся — он обычно отделывается синяками и сломанными очками, за которые тётя Петуния его ругает и оставляет без ужина. Кроме школьной формы, другой своей одежды у него нет. Петуния отдаёт ему старую одежду Дадли, из-за чего во внеучебное время Гарри выглядит, как огородное пугало, ведь Дадли на добрых пять размеров больше его и на добрых четыре дюйма выше! «Ненормальности» случаются редко, но если случаются, то его на все ближайшие выходные запирают в чулане. Гарри не может понять природу этих «ненормальностей», но обещает себе разобраться. Во снах он уже собирается получить диплом бакалавра. За время учебы там, в университете, насколько ему удаётся запомнить, он изучил много иностранных языков. Ему смутно припоминаются древние сказания о богах и героях. Однажды в библиотеке, устав от учебников, он скользил взглядом по полкам с детской литературой. Его заинтересовала история про маленького мальчика, жившего вроде бы со своей семьёй, но всё равно не очень счастливого. Он увидел в нём, в какой-то мере, себя. И был сильно удивлён, что, по мере того, как история разворачивалась, она казалась ему всё более и более знакомой! Сначала Гарри подумал, что это просто из-за сопереживания (он уже был большой мальчик, и понимал, что это такое), но потом и герои, и события — всё оказалось хорошо знакомым! Взять хотя бы смешного человечка с пропеллером из по… из спины! Ну где бы он такого себе вообразил? Он пошёл искать по полкам, что ещё может показаться ему знакомым. И наконец, уже в конце дня, когда пора было закругляться, в разделе «Мифы и сказания народов мира» его внимание привлёк том под названием «Старшая Эдда». Он читал английский текст, а в ушах звенело совсем другое:
Hören mig alla
heliga släkten,
större och smärre
söner av Heimdall…(2)
С трудом подавив пришедший ниоткуда страх, Гарри закрыл книгу и аккуратно поставил её на полку. Он начал анализировать и понял, что там он читал и книгу про смешного человечка с пропеллером, и эту вот сагу. Причём детскую книгу он сначала читал на одном языке, том, на котором он разговаривал в том мире, а потом и на другом, похожем на тот, который вдруг послышался ему при чтении саги. Решив на следующий день вернуться к изучению саги, он пошёл домой.
* * *
Гарри девять лет. За прошедший год он изучил всё, что только можно, по теме скандинавских сказаний. Он даже обнаружил сборник со сказаниями Старшей и Младшей Эдды в разделе иностранной литературы на исландском и шведском языках. Он легко читал перевод на шведский язык, словно вспоминая уже прочитанное, но с трудом продирался через исландский оригинал. Если бы его кто попросил перевести «с листа», он не смог бы это сделать, но понимание, о чём говорится в сагах, возникало у него в голове словно само собой. И не только потому, что он уже прочёл большую часть на английском, нет. Ему были понятны и слова, и обороты, а о грамматике он даже не задумывался. Сны становились всё более взрослыми. Он уже получил диплом магистра, и сейчас работал переводчиком в какой-то фирме по поставке оборудования. Его брат тоже учился в университете, только другом. Они часто встречались с родителями, устраивали посиделки с друзьями. Даже не помня деталей снов, Гарри всё так же наслаждался ощущением нормальной жизни, без вечных придирок со стороны кузена и дяди с тётей. Да, иногда у него оставалось ощущение, что и во снах не всё так гладко, но он всё равно ждал их, пусть и не с таким нетерпением, как раньше. Пару недель ему снились сны, после которых он ощущал душевный подъём, но потом всё закончилось, и Гарри, напротив, впал в необъяснимую депрессию.
* * *
Гарри десять лет. За год он освоил программу средней школы, наконец-то мозги перестали кипеть от физики и алгебры с геометрией. Видимо, отвлечение на древние сказания благотворно сказалось на развитии мозга. Он всё так же прикидывался недалёким середнячком, но, узнав, что экзамены «Common Entrance»(3) будет проводить комиссия из Департамента науки и образования(4), решил, что на экзаменах сдерживаться не будет. Тем более, что он уже был готов сдавать не только тесты GCSE(5), но и экзамены A-Level(6). Как-то он разговорился за кружечкой чая, куда его пригласила библиотекарь, и случайно проговорился, как его в школе считают читером. Потом ему пришлось долго уговаривать возмущённую женщину не писать жалобу в Департамент, потому что это ничего не изменит, а может даже ей навредить. Чтобы убедить добрую женщину, рассказал пару историй, как внезапно пропали один из учителей, кто не поверил в его «читерство», и школьная медсестра, которая обнаружила на нём синяки после очередной «охоты на Гарри». Библиотекарь прониклась, но предупредила, что если он надолго пропадёт, она обязательно заявит в полицию. Однажды, после очередной «ненормальности» на дне рождения у Дадли, когда его взяли вместе со всеми в зоопарк, Гарри заперли в чулане на целую неделю. Тогда он сильно беспокоился, что библиотекарь может так же пропасть, как пропадали до неё те, кто начинал интересоваться жизнью Гарри. Повезло. Когда он в первый же день, как его выпустили, в панике прибежал в библиотеку, женщина только улыбнулась и покачала головой на его вопрос, не потеряла ли она его. Вскоре в школе проходили экзамены «Common Entrance», и Гарри сдал все на высший балл. Когда недоумевающие и возмущённые учителя во главе с директором школы попытались оспорить полученные Гарри результаты, люди из Департамента были удивлены не меньше, и, вместо того, чтобы назначить Гарри повторные экзамены (которые он, впрочем, не прочь был сдать, лишь бы показать свои знания), устроили дирекции школы внеплановую проверку качества образования, назначив её на начало учебного года, так как текущий уже закончился. Так Гарри впервые понял, что на любую силу найдётся большая сила. Впрочем, несмотря на истерику Дадли, тётя с дядей были только рады, так как с такими результатами Гарри получал какие-то субсидии в муниципальной школе Стоунволл Хай, куда они собрались его отправлять, а значит, им придётся меньше тратить на его обучение. До одиннадцатого дня рождения Гарри оставалось чуть больше недели.
* * *
Виктору четыре года. Он боится спать, так как его преследует один и тот же кошмар — беспросветная тоска и жизнь в какой-то серой семье, с равнодушными взрослыми и задирой-братом. Он не хочет засыпать, но природа берёт своё. Каждый раз он радуется, когда просыпается. Он без понуканий быстро умывается, завтракает, одевается и отправляется в детский садик. Только ботинки всё ещё приходится просить зашнуровать маму или папу, но у него уже два раза из трёх получается завязать «бантик». который не развязывается и не затягивается в двойной узел. Он радуется всему, что происходит в детском саду, и с радостью гуляет по выходным в парке с папой и мамой. В прошлом году летом родители отвозили его к дедушке с бабушкой в небольшой посёлок, где дедушка учил его рыбачить, а бабушка пекла вкусные пироги. Но этим летом его обещают отвезти к другому дедушке и другой бабушке (так он узнаёт, что у его мамы и папы родители разные), где второй дедушка обещал покатать его на лошадке, а бабушка показать курочек и свинок.
* * *
Виктору семь лет. Его всё так же преследуют кошмары, в которых он почти не растёт. Во снах он всё такой же маленький мальчик, до которого никому нет дела. Он с тоской смотрит в окно и ждёт, когда же придёт мама. Когда Виктор просыпается, он плохо помнит события сна, но общее ощущение серости и тоскливости остаётся. Три года назад родился младший брат Валера. Несмотря на то, что Виктору иногда приходится с ним оставаться наедине, чтобы присмотреть за младшим, он не расстраивается, потому что считает себя уже достаточно взрослым, раз ему доверяют заботу о брате. Отца на работе повысили, он теперь мастер цеха. Один раз школа устроила экскурсию на завод, где работал отец, и Виктор теперь знает, как выглядят станки, чем пахнет отец, когда приходит с работы, и что означает «мастер цеха». Он ходит в первый класс, легко читает и считает. Даже научился писать так, чтобы учительница не заставляла его писать две страницы той или иной буквы, которая ей показалась слишком кривой. Летом его снова повезут в деревню к другому дедушке и другой бабушке.
* * *
Виктору десять лет. Он ходит в четвёртый класс. К обычным предметам, к которым он уже привык в начальной школе, добавились много новых, причём каждый урок ведёт свой учитель, а не одна и та же, как в начальной. Хотя даже в начальной школе ритмическую гимнастику им давала приходящая тётенька с большим аккордеоном. На истории учительница заставляет их рисовать карточки с датами основных событий, а на обороте — название самого события. Потом они раскладывают их на парте, либо датами вверх, либо названиями. И потом она называет либо событие, либо дату, и все должны поднять нужную карточку. Вот так, в игровой форме, ему и одноклассникам удаётся без труда запомнить основные даты из истории родной страны. Но самое интересное происходит на уроках иностранного языка, которым в этой школе оказывается английский. Ему так же, как и другим ученикам, тяжело соотнести буквы со словами, ведь чёткого фонетического соответствия у букв нет! Приходится заучивать слова вместе с их произношением. А вот тут он внезапно обнаруживает, что многие слова ему вроде как и учить не надо — стоит учительнице их произнести, как ему становится понятно. Простые фразы у него вылетают так же легко, но что-то сложное уже приходится учить серьёзно. Впрочем, в четвёртом классе ничего особо сложного-то и нет. Учительница хвалит его за произношение, а ему самому это кажется не совсем справедливым, ведь он уже его и так как будто знал! Немного поразмыслив, он смутно припоминает, что именно на этом языке говорили все вокруг в его кошмарах. Виктор всё ещё с опаской ждёт ночи, но ему всё больше кажется, что он прав, и его кошмары приносят не только горечь, но и какую-никакую пользу, пусть и такую мизерную, как произношение на уроках английского. Тогда же Виктора родители устраивают в поликлинику на всестороннее обследование, и тот узнаёт, что сразу после рождения у него была зафиксирована клиническая смерть, и только благодаря упрямству заведующего родильным отделением его сердце снова забилось. Родители, опасаясь, что эти несколько минут клинической смерти могли как-то на нём сказаться, решили провести полное обследование. По счастью, всё оказалось в порядке.
* * *
Виктору тринадцать лет. Он учится в восьмом классе, а Валера уже второклассник. Да, вот так из-за реформы образования Виктор ещё с четвёртого класса «перескочил» в шестой, минуя пятый, а Валера будет учиться на один год больше. Они вместе идут в школу, хотя обратно зачастую приходится возвращаться порознь — у Валеры уроков меньше, и ждать Виктора ему лень. Хорошо, что идти недалеко, и не надо переходить оживлённые улицы.
Ещё летом Виктор понял, чем в действительности отличаются девочки от мальчиков, и зачем ему, хм, его «инструмент» между ногами, а теперь на уроках биологии они проходят анатомию и физиологию человека. Большая часть класса хихикает, когда учительница даёт им соответствующие темы, но Виктор серьёзен и не понимает, как можно легкомысленно относиться к урокам вообще и к такой важной теме в частности. Впрочем, физиология — физиологией, но никаких чувств к кому-либо из девчонок в душе у него не просыпается, хоть он уже и начинает поглядывать, кто из девчонок красивее да фигуристей.
В конце второй четверти школа, как и все вокруг, узнаёт, что страна, в которой Виктор родился, больше не существует. Тогда же Виктор начинает интересоваться происходящим в оставшемся, самом большом, осколке своей страны в частности и политикой вообще. На зимних каникулах, которые он традиционно проводит с дедушкой со стороны отца (бабушка уже умерла), он расспрашивает того о истории семьи, всё-таки с такой фамилией нужно знать свои корни, во избежание. Дедушка рассказывает, как его отец, прадед Виктора, бежал вместе с женой и маленьким сыном от белофиннов в 1922 году, как сначала хотел просто спокойно жить, но его уговорили вступить в КПФ(7), хоть он и не был этническим финном. Как во время «Зимней войны» сам дед оказался на «особых работах», хотя прадеда не тронули, и как его жена, бабушка Виктора, с трудом вытащила оттуда в состоянии «краше в гроб кладут». «Забирай, всё равно помрёт», сказал начлаг. Рассказал, как они с бабушкой участвовали в обороне Москвы, даже показал медали. А потом их вместе с заводом, на котором работал дед, отправили в эвакуацию.
Виктор вернулся с каникул задумчивым, как никогда.
* * *
Виктору семнадцать лет. Он только что закончил школу с отличием и решил, что будет поступать на филфак МГУ, на кафедру германской и кельтской филологии, — чуть ли не единственное место в стране, где он сможет изучить родной язык. Ехать в Петрозаводск, может, было бы и правильнее с исторической точки зрения, но он хотел остаться поближе к родителям. Кто-то скажет, что поступать в вуз из каких-то сентиментальных побуждений глупо, да и вообще все вокруг или в рэкетиры, или в бухгалтера идут, но Виктор посчитал, что в крайнем случае знание языков (а английский он уже знал гораздо лучше сверстников) поможет ему устроиться в жизни. Но это он говорил вслух, когда его спрашивали, не сбрендил ли он. А в глубине души Виктор чувствовал, что его тянет к изучению северогерманских языков и скандинавской мифологии, и знал, что поступает правильно. Несмотря на сложности жизни в стране, мизерную стипендию (родители сами с трудом сводили концы с концами) и непростую программу обучения, учиться Виктору нравилось. Он с удовольствием углубился в изучение германских и кельтских языков. Сны о маленьком мальчике, живущем в серой стране, под серым небом, в серой семье, продолжались, но Виктор уже давно их не боялся. Правда, всё равно часто просыпался в холодном поту, когда ему снилось, как он не может решить какое-то простое тригонометрическое уравнение.
* * *
Виктору двадцать один год. Он наконец-то получает диплом бакалавра. Довольно быстро он понял справедливость того, что изучение третьего языка (в дополнение к родному и одному из иностранных) резко ускоряет восприятие последующих, особенно, если эти языки относятся к одной группе. Так, он довольно быстро освоил немецкий и шведский, а за ними уже легко пошли датский, норвежский «букмол» и исландский. Впрочем, с исландским было сложнее, там пришлось флексии изучать, а падежи хоть и похожи на родные, а также вроде как соответствуют немецким, но всё же отличаются. Но и кельтские языки не остались в стороне. Он освоил ирландский может и не в такой степени, чтобы свободно на нём говорить, но достаточно для разбора текстов, включая тексты на родственных языках. Хотел ещё шотландский гэльский и валлийскую подгруппу — корнуэлльский, бретонский, но на всё времени катастрофически не хватало. Староанглийский, старонемецкий и современный нидерландский пошли уже «паровозиком». Но лучше всего у него получалось понимать скандинавские языки. Поэтому и в магистратуру он пошёл по специальности «Скандинавские языки и проблемы перевода». Во снах он внезапно осознаёт, что мальчик-то тоже потихоньку растёт. Смутное осознание, что во снах он также читает Старшую Эдду, будучи маленьким мальчиком, да ещё и в оригинале, Виктор отнёс на предэкзаменационный мандраж.
* * *
Виктору двадцать четыре года. Он уже год как работает переводчиком в фирме по поставке оргтехники. На кафедре пытались его уговорить остаться в аспирантуре, но он отказался, честно мотивируя тем, что не может больше сидеть на шее у родителей, а стипендия едва ли в тысячу рублей — это не те деньги, на которые можно прожить. Несмотря на то, что работают они со шведской фирмой, блистать своим знанием шведского языка не приходится, ведь вся документация идёт на английском. Но пару визитов в Швецию, один раз ещё во время учёбы, и один раз уже при работе в фирме, дают ему неплохую практику, а шведские партнёры начинают смотреть на него не как на неведому зверушку, а почти как на человека. А уж как узнали фамилию, так и вовсе приняли за своего, после чего Виктор имел неприятный разговор с начальством по поводу того, что «бухать со шведами приказа не было». За этот год он также успел сойтись и снова разбежаться с прелестной девушкой, которая, узнав, что он всего лишь переводчик в мелкой фирмочке, бросила его при первой же возможности, как только на горизонте замаячил «мачо на мерине». Несмотря на то, что это предательство довольно сильно ударило его, Виктор нашёл в себе силы посмеяться над ветреной особой. Тем более, что друзья его поддержали. Во снах Виктор продолжает вести жизнь маленького мальчика, который разбавляет свои серые будни чтением скандинавской мифологии. Это окончательно убеждает его, что сны — это всего лишь сны, и что он просто перезанимался в свое время.
* * *
Виктору двадцать семь лет. Как ни странно, он так и работает в фирме, которая потихоньку идёт в гору. На машину так и не заработал, но на хлеб с маслом (а по праздникам и с икрой) денег хватает. Ещё и брату с родителями умудряется помогать по мелочи. Он уже не просто переводчик, а один из менеджеров по закупкам, шведы его ценят, и по несколько раз в год он имеет языковую практику, приезжая в Стокгольм. За распитие спиртных напитков его больше не ругают, так как во время этих визитов он сам себе хозяин. Виктор, в отличие от брата Валеры, так и не женился. Несколько интрижек с полузнакомыми дамочками начинались и кончались без огонька и без взаимных обязательств. Родители укоризненно поглядывали на него, посмеиваясь, что вот Валера им скорее внуков принесёт, чем Витя. Сны про мальчика, который любит древнескандинавскую поэзию, сменились снами про того же мальчика, который готовиться к экзаменам, причём одновременно к какому-то довольно низкому уровню, вроде переводных, и одновременно к выпускным школьным экзаменам, как будто он собрался заканчивать школу и поступать в университет. То, что сны были на английском языке, Виктора не смущало, ввиду его работы. Он только посмеивался над ними. Начавшееся даже среди его сверстников поветрие регулярно ходить к психологу он не разделял и считал идиотской тратой денег. Хотя ему было интересно, что бы такого ему сказал «психолух» по поводу его снов.
* * *
Виктору двадцать девять лет. За прошедшие два года он уже успел понянчиться с новорождённым племянником, которого назвали Виталием, выслушать не единожды сетования родителей, что и самому пора бы остепениться и завести себе семью, а также пару раз поругаться с новым начальством своей фирмы. Очередная пассия (дольше всех продержавшаяся, к слову) познакомила его с творчеством гигантскими темпами раскручиваемой английской писательницы. Начав читать книжки про маленького мальчика, который жил чуть ли не на правах прислуги, сначала Виктор вспомнил, как мельком лет пять-семь назад видел по телевизору фильм вроде как по этой книжке и даже не стал его досматривать. А потом его что-то зацепило в этой истории. Почему-то вспомнились беспросветные сны, снившиеся ему чуть ли не до окончания университета. Отмахнувшись от последней мысли, он дочитал всю серию, включая только-только вышедшую последнюю книгу. Причём читал он их не в переводе, который подсунула ему пассия, а в оригинале, найдя и скачав сначала какие-то пиратские распознанные сканы, причём в американской адаптации («Камень Колдуна» вместо «Философского камня»), а потом и официальное блумберговское издание 2004-2007 годов. Посмеявшись с перевода, он хотел было забыть про эту историю, но та же пассия показала ему фанфики, которые народ уже вовсю писал на тему приключений мелкого очкарика и его друзей, используя сюжетные дыры. Фанфики Виктору не понравились, но вот парочку критических статей, рассматривающих мир «мамы Ро» с разных точек зрения, прочитал с удовольствием. Потом девушка, в очередной раз на что-то разобидевшись, ушла, и он опять остался один на съёмной квартире. Приближался тридцатый день рождения Виктора…
1) Кто в школе не учился — гуглим. И не надо исправлять на «привидения». Это от слова «приводить», а не «привидеться».
2) Семьи священные, Все мне внимайте! Великие, малые Хеймдаля дети!
3) Экзамены по итогам начальной школы (Elementary School).
4) Department of Education and Science, DES
5) "Неполное среднее образование" для олдов, ОГЭ для молодёжи. Разумеется, тамошний аналог.
6) Аттестат о среднем образовании, ЕГЭ. Разумеется, тамошний аналог.
7) Коммунистическая Партия Финляндии
Виктор проснулся и ощутил себя маленьким мальчиком, который почему-то лежал в какой-то кладовке с наклонным потолком. Сначала он подумал, ну вот, начитался историй про мальчика-который-выжил, теперь снится фигня всякая. Потом вспомнил, что сны про маленького мальчика ему снятся столько, сколько он себя помнит, и расслабился, приготовившись наблюдать за событиями. Может, хоть в этот раз удастся запомнить подробнее? Однако ничего не происходило, он так и продолжал лежать, а где-то в глубине его разума пробуждалось чувство, похожее на панику.
Он попробовал пошевелиться. Получилось. И тут его накрыло. Он ощутил себя Гарри Поттером, мальчиком, которому скоро исполнится одиннадцать лет, и который недавно сдал экзамены для поступления в среднюю школу. Через секунду он ощущал себя Виктором Форсбергом, взрослым парнем тридцати лет, который необъяснимым образом оказался в теле маленького мальчика. И опять Гарри Поттером. И снова Виктором Форсбергом. И опять Гарри. И снова Виктором. Гарри открыл дверь чулана. Виктор выскочил из кладовки. Гарри пробежал через прихожую к двери. Виктор удивился, что за тётка с вытянутым лицом окликнула его, да ещё и по английски. Гарри отпер и дёрнул на себя дверь. Виктор поразился открывшемуся виду пасторального городка. Гарри выскочил на крыльцо.
И тут его-их накрыло второй раз. Они-он упал на крыльцо, рыдая. Гарри давно разучился плакать, ведь это было бессмысленно. Виктор давно не плакал, ведь взрослые мужики не плачут. Гарри ревел в три ручья, потому что жалел, что Виктор стал им, а не он Виктором. Виктор всхлипывал, потому что вся жизнь, что была у него, осталась где-то там, а его теперь ожидает только беспросветная серость жизни маленького мальчика в сером городе под серым небом с серыми родственниками.
А потом их-его накрыло в третий раз. Он ощутил себя одновременно и Гарри, и Виктором. Сознание, натренированное на подготовке к экзаменам, анализе текстов и оценке окружающей действительности, заработало чётко, как часы. Он — Гарри Поттер, нелюбимый племянник в доме Дурслей, только что с отличием закончивший начальную школу. Он — Виктор Форсберг, менеджер по закупкам, специалист по германской и кельтской филологии. Он — Гарри Поттер, которому снились сны про Виктора Форсберга. Он — Виктор Форсберг, которому снились сны про Гарри Поттера. И он — Виктор Форсберг, который читал историю про мальчика-который выжил. Мальчика, которого тоже звали Гарри Поттером. И который тоже жил с ненавидящими его родственниками. С которым тоже приключались всякие «ненормальности». И которого тоже иногда на выходные отдавали соседке — старухе Фигг с её котами. И который тоже не так давно заставил исчезнуть стекло в террариуме и выпустить удава, с которым успел перекинуться парой слов. Подавив снова подступающую панику, Виктор вытер слёзы и встал. Гарри, который понял, что он теперь не просто мальчик Гарри, а Виктор, тридцатилетний мужик, и в то же время он Гарри, мальчик-который-выжил, повернулся к открывшейся двери, за которой стояла и собиралась сказать что-то явно недоброе тётя Петуния.
— Ты куда выскочил, негодный мальчишка? Ты что нас позоришь перед соседями? — прошипела Петуния, затаскивая Гарри в дом и не забывая при этом оглядываться, не увидел ли кто чего в такую рань.
Заодно она занесла домой пинту молока и дюжину яиц, доставленных молочником и стоявших на крыльце, а также вынула почту и бросила её на тумбочку в прихожей.
— Что ты делал на крыльце?
Тут Петуния увидела следы слёз на лице и покрасневшие глаза.
— Что случилось? — уже без прежней злости, но всё так же требовательно спросила тётушка.
— Ничего, тётя Петуния. Просто кошмар приснился, — ответил Гарри, смотря прямо ей в глаза.
Петуния вздрогнула, увидев в глазах что-то, чего там до этого не было. Ещё вчера её племянник боялся лишний раз поднять глаза, а если и смотрел, то там было равнодушие, смешанное с опаской. Теперь же не было ни того, ни другого. Вместо глаз нелюбимого племянника она видела глаза своей сестры, смотрящие на неё с жалостью и сожалением. Лицо племянника при этом оставалось бесстрастным, несмотря на слегка покрасневшие глаза и дорожки от слёз, оставшиеся на не особо чисто вымытом лице.
— Тогда нечего филонить, иди умойся и приходи завтрак готовить! — бросила Петуния, направляясь на кухню.
Пока Гарри-Виктор приводил себя в порядок, он решил, во-первых, определиться, что называть себя будет Гарри, чтобы в психушку ненароком не отправили. Во-вторых, глянув на себя в зеркало и заметив воспалённый шрам, он вспомнил про хоркруксы.
— Так, значит? — сказал он своему отражению, ощупывая шрам. — Ну ничего, разберёмся с тобой методами нормальных цивилизованных людей.
И он поспешил на кухню, пока у тётушки не кончилось терпение.
Поджаривая бекон, Гарри вспоминал, что же он читал о своих будущих приключениях. Судя по всему, не сегодня-завтра должны начать сыпаться письма, если верить писательнице. Хотя она умудрилась даже сдвинуть календарь июля на день. Сегодня было двадцать четвёртое, то есть вчера должно было прийти первое письмо. Но нет, вчера ничего не было. Они, как всегда, попрепирались с Дадли, кто пойдёт за почтой, а когда Вернону это надоело, за почтой пошёл Гарри. Ничего ненормального вчера в почте не обнаружилось. Счета были, открытка от тётушки Мардж была, а письма на пергаменте, написанного изумрудно-зелёными чернилами, не было. Накрыв на стол и дождавшись, когда все рассядутся, а Вернон вспомнит про утреннюю почту, он сходил и забрал с тумбочки небрежно кинутую туда Петунией корреспонденцию. По-быстрому перебрав её и не обнаружив письма из Хогвартса, Гарри, с одной стороны, расстроился, всё-таки волшебство было интересно не только одиннадцатилетнему мальчику, но и тридцатилетнему парню. А с другой стороны, отсутствие «письмопада» могло означать и то, что никакого дурного лесника за ним не пришлют, а придёт сама МакГонагалл, вроде как она была в курсе, где он живёт.
Тридцатилетний! Гарри внезапно подумал, что его сознанию практически столько же лет, сколько было бы его родителям, крёстному (а есть ли он, этот крёстный?) и Снейпу. Опять же, а есть ли он, этот Снейп, или всё это — грандиозное в своём идиотизме совпадение? Даже если не учитывать «параллельные» десять лет, прожитые в этом мире, его сознанию тридцать лет. Постаравшись прикинуть, как эти десять лет воспринимаются, он понял, что воспоминания о них как-то словно бы размазаны по тем тридцати годам, что он прожил в другом мире. Но при этом он мог чётко вспомнить, если конечно достаточно сконцентрируется, когда что было. Нет, его память не была, к сожалению, эйдетической, но постоянное заучивание Виктором древнескандинавской поэзии, плюс занятия музыкой ещё в средней школе по классу флейты (а на гитаре и во дворе можно было побренчать), да добавить сюда постоянные зависания Гарри в библиотеке, — всё это дало ему неплохую память. Нужные вещи всплывали, словно по запросу.
Так закончилась эта неделя и началась следующая. Дадли целыми днями либо сидел за своим компьютером, гоняя игрушки, либо уходил к друзьям. Библиотекарь была в отпуске, а заменяющая её вредная тётка не пустила Гарри, потребовав приходить с родителями. Поэтому ему не оставалось ничего другого, как взять оставшиеся неоконченными тетради и начать записывать всё, что он мог вспомнить из семикнижия, прочитанного в другом мире о самом себе. Он тщательно, хоть и конспективно, записал все события, которые смог вспомнить. На всякий случай делал записи на русском языке, ещё и используя элементы скорописи. Даты записывал только в виде месяца и, если было возможно, дня. Год не указывал, во избежание. Преподавателей и других действующих лиц шифровал по их кличкам. Так, Дамблдор стал просто Ш, от «Шмель», МакГонагалл — просто Кошка, Хагрид — просто Х, Рон — Ж (от Жрон), Гермиона — ГГ, Сириус — Лапка (от «Мягколап»), ну и так далее, и тому подобное. «Вот и пригодился перевод на русский язык», — смеялся он, записывая сову под псевдонимом «Букля», а чернокожего аврора как «Окоп».
Гарри не поленился, и события за неделю до своего дня рождения этого года записал полностью, отметив на полях крестиками, что ничего из этого не случилось. Даже с учётом работы по дому, которой Петуния не забывала его нагружать, он закончил с конспектом к понедельнику. Но и в понедельник письма из Хогвартса не пришло.
Чтобы не думать о возможном «обломе», Гарри умыкнул из комнаты сломанных игрушек швейцарский нож, у которого Дадли сломал основное лезвие и ножницы, и ушёл на край города, где протекала речушка. Там он вырезал из тростника небольшую свирель, используя оставшееся короткое лезвие. Ещё в четвёртом классе их как-то водили в поход, где отец одноклассника учил ребят делать свистки из ивы. Виктор уже тогда ходил в музыкалку, и спросил, а можно ли сделать флейту. Ну, флейту — не флейту, а свирель получилась. Тогда многие, услышав, как он играет, пусть и простенькие мелодии, тоже захотели научиться, но в музыкалку больше никто так и не пошёл. Свирель у него получилась грубовата, и ужасно фальшивила, поэтому он в итоге сломал её и попробовал ещё раз, с тем же результатом. Когда в третий раз получилось более-менее нормально, он умудрился сломать её, когда пытался спрятать от Дадли, придя домой. В конце концов он вспомнил, что где-то в сломанных игрушках Дадли была трёхколенная бамбуковая удочка, разумеется, тоже сломанная.
На следующий день, во вторник, он утащил сломанное колено от удочки и отправился с ним за город, где по размерам удавшейся, но сломанной, свирели изготовил ещё одну. Получилось на удивление прилично, да и гораздо прочнее, чем из тростника. Правда, ему с трудом удалось отрезать лишнее, так как пробивать перегородки было нечем. Длины между перегородками хватило только-только на десяток дюймов. Дырки ковырял шилом из набора этого же ножа, а в качестве блока-вставки для «свистка» использовал обрезок ивовой ветки, срезанной тут же.
С печалью посмотрев на кровавые мозоли после резания сухого бамбука ножом, Гарри попробовал сыграть. Над рекой далеко раздался грустный перелив норвежской песни Herr Mannelig, в которой пелось о несчастной любви девушки-тролля к человеку. Попробовав сыграть несколько тактов, Гарри понял, что память и навыки Виктора остались с ним, но вот пальцы надо разрабатывать.
Возвращаясь домой, Гарри снова, в который уже раз за прошедшую неделю, размышлял о том, кто он — Гарри с памятью Виктора или же Виктор с памятью Гарри? Не поглотил ли взрослый Виктор мальчика Гарри? Наверное, всему виной была радость от удавшейся свирели, но Гарри шёл и осознавал, что впервые за долгое время он чувствует себя цельным. И чувство это длится уже целую неделю, с тех пор, как сознания Гарри и Виктора объединились. Даже длину свирели он воспринимал одновременно и как «около десяти дюймов», и как «около двадцати пяти сантиметров». И думал он на нескольких языках, правда, редко одновременно. Когда вспоминал вещи и события, которые узнал, будучи Гарри Поттером — то на английском, когда вспоминал жизнь Виктора Форсберга — то на русском, а когда вспоминал древние песни или саги — то и вовсе на том языке, на котором их изучал.
Тут внезапно пришедшая мысль заставила волосы на всём теле встать дыбом, даже там, где их ещё не было. Авада, полученная в год и три месяца! Если это, конечно, правда была она. Убийство, по уверению Великого Светлого, расщепляет душу. Вот только он не сказал, чью душу оно расщепляет! А что, если?.. Клиническая смерть Виктора, когда он только родился — не означает ли это, что ребёнок его матери, точнее, его душа, ушла, не успев толком родиться, а его место после всех реанимационных процедур занял осколок души Гарри, исторгнутый Авадой Волдеморта и «улетевший» в другой мир? Передёрнув плечами, Гарри продолжил путь домой. «Да», размышлял он, «это многое бы объяснило».
Гарри с некоторой опаской ложился спать, памятуя о визите Хагрида точно в полночь. Проворочавшись до полуночи и не дождавшись посетителей, он с грустной мыслью «с днём рождения, Гарри» уснул.
С утра, как обычно, все позавтракали, после чего дядя Вернон отправился на работу, Дадли уселся играть в приставку, а Петуния занялась своими важными делами, отправив Гарри пропалывать розы. Но не успел он закончить и пару кустов, как на лужайку ступила чопорная дама в зелёной мантии, напоминающей плащ с «пелериной» конца девятнадцатого века, только с капюшоном. Капюшон в данный момент у дамы был откинут, и на голове красовалась остроконечная шляпа, точь-в-точь как у ведьм на картинках. «А вот и МакКошка», подумал Гарри, подбирая с земли небольшую тяпку-кошку и выпрямляясь.
— Доброе утро, мэм. Чем могу помочь? — вежливо спросил он даму в зелёном.
— Доброе утро. Мистер Поттер? — поздоровалась женщина, произнеся его имя с вопросительной интонацией.
— Да, это я, — ответил Гарри и вопросительно посмотрел на неё.
— Мерлин, как вы похожи на своего отца…
«Ага, только глаза мамкины», — не удержался Гарри от мысленного ехидства. Но вслух произнёс совсем другое.
— Простите?..
— Я знала вашего отца, мистер Поттер. Вы очень на него похожи, — «разъяснила» она. — Но я здесь не за этим. Ваши опекуны дома?
— Дядя Вернон на работе, а тётя Петуния дома. Позвать, миссис?.. — с намёком на то, что дама не представилась, спросил Гарри.
— Меня зовут профессор МакГонагалл, — ответила она. — И я бы предпочла, чтобы вы пригласили меня внутрь.
— Сожалею, мэм, но я не могу приглашать вас в дом, который мне не принадлежит, — подпустил Гарри шпильку с самым серьёзным видом. — Если вы не желаете, чтобы я звал тётю Петунию, то прошу меня простить, но мне необходимо до обеда закончить с этими розами, — указал он затем тяпкой на кусты и повернулся спиной.
— Мистер Поттер, я пришла по очень важному делу, касающемуся именно вас! — возмущённо провозгласила профессор, не привыкшая, по всей видимости, что к ней поворачиваются спиной.
— Хорошо, мэм, я вас слушаю, — снова повернулся к ней лицом Гарри, изобразив тяжелый вздох.
— Позовите вашего опекуна, мистер Поттер, — поджав губы, процедила женщина.
Гарри прошёл в дом и с порога позвал:
— Тётя Петуния, тут какая-то профессор МакГонагалл просит вас!
Через минуту Петуния появилась на пороге. К тому времени МакГонагалл уже успела подойти к крыльцу.
— Вы! — сквозь зубы прошипела Петуния, заметив наряд профессора. — Убирайтесь, вас никто не звал!
— Сожалею, миссис Дурсль, но я не могу просто так уйти. Я пришла, чтобы сопроводить мистера Поттера за покупками к школе.
Гарри стоял чуть в стороне и наблюдал за разворачивающимся спектаклем. Заметив, что рука МакГонагалл исчезла в складках мантии, он решил над ней немного поиздеваться.
— Кхм, я бы на вашем месте держал руки на виду, мэм. Рука тёти Петунии, как вы можете заметить, лежит на кнопке вызова полиции. Как только вы вытащите оружие, за которым потянулись, сигнал отправится в полицейский участок. А вон там, — он указал на угол дома, где с крыши спускалась водосточная труба, — находится камера, которая передаёт в полицейский участок изображение. И, даже если вам удастся убить нас, ограбить и скрыться, ваше лицо завтра же будет во всех газетах Соединённого Королевства.
Обе, и Петуния, и МакГонагалл, смотрели на Гарри широко открытыми глазами.
— Хм… — откашлялась профессор, вынимая руку из складок мантии, — я думаю, нам лучше перенести обсуждение внутрь дома.
Петуния в шоке пропустила МакГонагалл внутрь.
— Мистер Поттер, вы мне тоже нужны, — позвала женщина, заходя в дом.
Петуния задержалась, пока МакГонагалл проходила в гостиную. Когда Гарри проходил мимо, она одними губами спросила его:
— Какая камера, какая полиция?
Гарри только дёрнул уголком рта, быстро приложив к губам палец. Петуния по субботам играла в покер с подругами, поэтому не стала дальше допытываться — она прекрасно знала, что такое блеф.
Зайдя вслед за МакГонагалл в гостиную, Петуния вспомнила о правилах приличия и предложила чего-нибудь выпить. Гарри при этом продолжал держать в правой руке тяпку, как бы случайно ею поигрывая и ударяя о ладонь левой руки. Петуния хмуро посмотрела на это представление (ведь тяпка несла на себе следы земли!), но ничего не сказала. Сунувшийся было на шум Дадли исчез, как только Петуния строго сказала ему, чтобы не мешал, а вечером получит за это торт. Но тот оставил дверь к комнату приоткрытой и начал подслушивать. Даже про свою игровую приставку забыл.
— Нет, спасибо, миссис Дурсль. Я должна передать мистеру Поттеру его письмо-приглашение в школу Чародейства и Волшебства Хогвартс…
— Он никуда не поедет! Мы поклялись вытравить из него вашу ненормальность, и нам это почти удалось! Убирайтесь, а то я действительно вызову полицию!
— Миссис Дурсль, это не обсуждается! И потом, почему бы нам не спросить самого мистера Поттера? Мистер Поттер, — повернулась она к нему, — я не собираюсь ни грабить, ни убивать вас. Позвольте, я достану из кармана ваше письмо?
— Держите руки на виду, мэм! — приказал Гарри, смещаясь на сторону правой руки профессора.
Та, видимо знакомая с дуэльной тактикой, манёвр оценила, успокаивающе подняла руки.
— Сначала ответьте на несколько вопросов, будьте так любезны, — сказал Гарри.
Он с трудом сохранял серьёзное выражение лица, из-за чего ему приходилось держать губы плотно сжатыми, и в результате его голос звучал, как голос какого-то мелкого злодея в дурном боевике. Из-за этого приходилось поджимать губы ещё крепче.
— Я постараюсь, мистер Поттер. Но и вы должны понимать, что не на все вопросы я могу ответить.
Гарри кивнул головой, соглашаясь.
— Первое. Почему я должен ехать в эту вашу школу?
— Потому что вы волшебник и записаны в неё с самого рождения!
— Это не ответ. Если я с рождения записан как подданный Королевы, это же не означает, что я должен ехать в Пажеский Корпус, не так ли, мэм?
— Называйте меня «профессор», мистер Поттер. И ваше обучение в Хогвартсе, как я уже сказала, не обсуждается.
— И мы снова приходим к угрозам… Тётя Петуния, — сказал Гарри, не отводя взгляда от МакГонагалл, — вызывайте полицию.
— Постойте! — вновь в успокоительном жесте подняла руки профессор. — Давайте всё же успокоимся! Видите ли, мистер Поттер, волшебник без обучения опасен для самого себя и для окружающих. Плюс, существует так называемый Статут Секретности, который гласит, что маглы не должны узнать о существовании магического мира.
— Маглы?
— Неволшебники, — пояснила МакГонагалл.
— А что мне мешает обучаться на дому, приобретя необходимые учебники? Я так уже делал последние года три-четыре, и готов сдать экзамены за среднюю школу, причём сразу A-Level.
При этих словах Петуния с шумом втянула в себя воздух.
— А как вы собираетесь отрабатывать заклинания, мистер Поттер? Несовершеннолетним волшебникам запрещено колдовать вне школы!
— Я слышу ложь в ваших словах, профессор, — безапелляционно заявил Гарри, смотря ей в глаза.
— Да как вы смеете! — возмутилась профессор, но взгляда не выдержала и отвела глаза.
— Смею. Ваше желание навредить нам снимает с нас всякие обязательства в плане законов гостеприимства. Так о чем вы умолчали, мэм?
Поколебавшись немного, МакГонагалл всё же ответила.
— Под присмотром взрослого волшебника и в насыщенном магией месте.
— Что «под присмотром взрослого волшебника и в насыщенном магией месте»?
— Несовершеннолетним разрешается колдовать.
— Значит, вам осталось только рассказать мне, где и как приобрести учебники, а также как нанять взрослого волшебника для «присмотра».
— Вы не понимаете, мистер Поттер, всё не так просто! Вам грозит опасность!
— О! А вот с этого момента поподробнее, пожалуйста. Что за опасность мне грозит, и почему в таком случае мне не может помочь полиция?
— Разве ваши опекуны не рассказывали вам, как погибли ваши родители?
— Будучи пьяными и обкуренными влетели куда-то на машине, у меня и шрам от этого остался. Вон, видите, до сих пор постоянно воспалён.
МакГонагалл задохнулась от возмущения.
— Как вы могли?! — повернулась она к Петунии. — Его родители — герои магического мира! Они сражались с Тем-кого-нельзя-называть и трижды бросили ему вызов!
— Тётя? — переспросил Гарри, внутренне наслаждаясь спектаклем и по-прежнему не отводя глаза от профессора.
— Мы поклялись избавить его от ненормальности! Мы не могли допустить, чтобы он стал таким же, как ваша ненаглядная Лили! — прошипела Петуния.
— Лили — это моя мама, да, тётя Петуния?
— Да, мистер Поттер, — ответила за неё МакГонагалл, по-видимому, увидев в сложившейся ситуации выход.
Она всё же достала из складок письмо и протянула его Гарри.
— Не могли бы вы прочитать его мне, профессор? — всё так же не отводя взгляда и поигрывая тяпкой попросил он.
— Мистер Поттер, я же уже сказала, что не собираюсь вредить вам и вашей семье! Будьте, наконец, благоразумны!
— Хорошо, положите на стол. Там есть что-то такое, что вы не можете передать на словах?
— Там список учебников, — казалось бы, если дальше поджать губы, их уже не останется, но как-то профессор умудрялась показать своё возрастающее неудовольствие.
— Хорошо. Но вы так и не ответили, что за опасность мне грозит.
МакГонагалл тяжело вздохнула.
— Это долгая история.
— Мы никуда не торопимся. Ведь правда, тётя Петуния? — по-прежнему следя за движениями профессора, спросил Гарри.
Петуния, знатно ошарашенная поведением племянника, только кивнула. Гарри этот кивок скорее почувствовал, чем увидел.
— Ещё до вашего рождения, мистер Поттер, в магическом мире разразилась война. К власти стремился маньяк-психопат, которого его сторонники называли Тёмный Лорд. Мы не называем его имени. Он исчез после того, как убил ваших родителей и пытался убить вас. Именно от его тёмного заклятия остался этот шрам у вас на лбу. По нему вас узнают в магическом мире. Но у Того-кого-нельзя-называть осталось много сторонников на свободе, поэтому вам неразумно появляться в магическом мире без охраны.
Профессор говорила рублеными фразами, поджав губы.
— Угу… — задумчиво произнёс Гарри. — У меня от ваших объяснений появляется всё больше и больше вопросов. А ведь мы ещё с «во-первых» толком не разобрались… Ну ладно, пусть будет «во-вторых». Что означают ваши слова о том, что меня все узнают по шраму? У других детей что, шрамов не бывает?
— Этот шрам остался от тёмного проклятия, поэтому он не исчезает. Обычные шрамы в магическом мире сводятся за минуту.
— Ну ладно. И всё же, почему весь магический мир, — он выделил голосом, — знает, что у меня этот шрам? И что именно этот шрам — отличительная черта Гарри Поттера? Убийство моих родителей и попытка убийства меня произошли в публичном месте, при наплыве свидетелей?
Выражение лица МакГонагалл было бесценно.
— Но, мистер Поттер, это и так всем ясно!
— Что ясно? И вы не ответили на мой вопрос. Этот ваш Как-его-там убил моих родителей при большом скоплении народа?
— Нет, мистер Поттер. Он убил ваших родителей в их доме в Годриковой Лощине.
— То есть у меня есть дом в какой-то Годриковой Лощине, но вместо этого я живу на правах бедного родственника у тёти с дядей?
— Мистер Поттер, тот дом значительно пострадал во время нападения, и непригоден для проживания. К тому же, Министерство Магии объявило его мемориалом.
— Как бы то ни было, любая недвижимость стоит денег, даже полуразрушенная. Сколько он так уже стоит, лет десять? Вы должны мне сообщить адреса адвокатских контор, которые знают о магическом мире, мэм.
— Мистер Поттер, я бы не советовала вам спорить с Министерством Магии, — ещё больше нахмурившись, произнесла МакГонагалл.
— Тогда я подам в Королевский Суд, мэм. Королева же в курсе, что на её землях живут волшебники?
— Мистер Поттер… — вздохнула МакГонагалл.
— Хорошо, это действительно не тема для быстрого разговора. Вы так и не объяснили, кто был свидетелем убийства моих родителей, — Гарри вернул разговор в нужное ему русло.
— Но директор Дамблдор…
— Ага, значит некий директор Дамблдор был свидетелем и разнёс эту информацию — критичную, как я понял, для моего выживания, — по всему миру, так, мэм?
— Мистер Поттер, директор Хогвартса Дамблдор — величайший волшебник современности! Вы узнали бы об этом, если бы удосужились прочитать адресованное вам письмо!
— А почему вы упорно желаете, чтобы я взял в руки это письмо? — прищурившись, спросил Гарри. — Это письмо заколдовано, да? Заколдовано так, что любой, взявший его в руки, тут же побежит, теряя тапки, в вашу школу?
— О чём вы говорите, мистер Поттер?! Откуда у вас такие мысли?! — чуть не лопнула от возмущения МакГонагалл.
— Так «да» или «нет»?
— Нет, мистер Поттер! Никаких чар на письме нет, — снова поджала губы профессор.
— Снова ложь!
— Ладно, будь по-вашему. Кроме чар доставки адресату и чар незаметности для маглов, других чар на письме нет.
— Тётя Петуния, вы видите это письмо?
— Да, Гарри, — чуть ли не первый раз в жизни назвала его по имени Петуния.
— Профессор?
— Чары на письме перестают работать, когда оно доставлено.
— Доставлено? Но я же его ещё не взял в руки! А может, вся эта ваша «магия» — это сплошное надувательство? Знаете, периодически возникают всякие секты, которые завлекают к себе наивных обывателей, чтобы ободрать их как липку. Или моя тётя тоже волшебник?
При этих словах Петуния издала какой-то приглушённый звук.
— Мистер Поттер, у нас мало времени, перестаньте вести себя, как неразумный маггл!
— Вы снова уходите от ответа.
— Существуют… варианты. Волшебники, рождённые магглами, равно как и сквибы, рождённые магами. Сквибы — это люди, которые могу видеть проявления магии, но не могут колдовать. Ваша тётя — сквиб, по всей видимости.
— То есть моя тётя была рождена магами? И мои дедушка с бабушкой, которых я никогда не видел, волшебники?
— Нет, мистер Поттер, ваша мама считалась магглорождённой. Но, видимо, кто-то из её родителей тоже был сквибом. У сквибов тоже могут рождаться сквибы.
— Замечательно! Я аплодирую стоя вашей находчивости! — Гарри понимал, что пора прекращать этот фарс, но уж очень его вся ситуация забавляла и, к тому же, позволяла вытянуть максимум информации.
— Что вы хотите сказать?
— Только то, что вы всё больше и больше запутываетесь в своей лжи. И так и не ответили толком ни на один мой вопрос. Как только доходит до серьёзного ответа, вы сразу вспоминаете этого вашего Великого Волшебника Бамблдора.
— Дамблдора, — автоматически поправила МакГонагалл.
— Он что, гуру вашей секты? И моих родителей вы таким же образом туда завлекли?
— Ну, знаете, мистер Поттер, мне ещё никогда не было так трудно объяснять ученикам! Если бы не… — тут она осеклась.
— Гарри, можно, я прочитаю письмо? — подала голос Петуния, которая всё это время переводила взгляд с племянника на профессора.
— Конечно, тётя Петуния.
МакГонагалл с интересом посмотрела на Петунию.
— Адрес: Литтл Уингинг, Бирючиновый проезд, дом четыре, чулан под лестницей? — тётушка аж задохнулась от возмущения. — Так вы что, следите за нами?
— Разумеется, мы же не могли оставить героя магической Британии с какими-то магглами без надзора! — ляпнула, не подумав, профессор.
Гарри заржал.
— И теперь вы пришли, чтобы «спасти» меня из чулана? Как там в песне поётся?
И он запел. По-русски, даже не думая, что его могут не понять, и не поморщившись с заметного для его уха акцента.
В этом мотиве есть какая-то фальшь.
Но где найти тех, кто услышит её?
Подросший ребёнок, воспитанный жизнью за шкафом,
Теперь ты видишь Солнце, возьми — это твоё!(1)
Гарри раскинул руки, как будто обнимал всё вокруг. А потом он по какому-то наитию продолжил, чуть изменив слова:
Я объявляю свой дом безмаговой зоной!
Я объявляю свой двор безмаговой зоной!
Я объявляю свой город безмаговой зоной!
Я объявляю свой…
«Не только пальцы, но и язык надо разрабатывать», — подумал Гарри. Второй куплет он петь не стал.
Если во время куплета и МакГонагалл, и Петуния смотрели на него непонимающе, то вот на первой же строчке припева профессор вздрогнула, а воздух словно уплотнился. Хотя вроде бы стало тяжелее дышать, но при этом с плеч словно свалилась гора.
— Что вы только что сделали, мистер Поттер? — в испуге проговорила МакГонагалл.
— Эээ… — протянул Гарри. — А что? Я уже и песню в тему не могу процитировать?
При этом он скептически изогнул бровь, уже догадываясь, к чему привело его спонтанное заклинание. А что, чем он хуже Гарольда Ши?(2) Главное, не заработать себе погоняло «Гарольд-репка»(3).
— Позвольте мне кое-что проверить, — она снова сунула руку в складки мантии.
— Стоять! — от окрика Гарри даже Петуния вздрогнула, а сверху, из комнаты Дадли, послышался какой-то стук. — Что вы собрались проверять?
— Мне нужна моя волшебная палочка, мистер Поттер.
— Так вот что вы всё время пытались достать! Ну ладно, но только после самой страшной магической клятвы, что вы не собирались и не собираетесь причинять какой-либо вред ни мне, ни моим родственникам, ни в физическом, ни в ментальном плане.
— Мистер Поттер, я уже давала вам такое обещание, как только сюда зашла, — она вздохнула, — а клятва, которую вы требуете, просто не сработает, если я права.
Гарри решил, что и вправду пора заканчивать издеваться над бедной женщиной.
— Хорошо, пусть будет обещание. Плюс ещё одно, что вы правдиво ответите на все наши с тётей Петунией вопросы.
МакГонагалл пообещала, потом достала палочку, сделала какой-то жест… и тут же её опустила. Поникнув, она рухнула в кресло.
— Тётя Петуния, я думаю, что чай был бы в тему. А я пока пойду умоюсь, да и инструмент уберу, — покосился он на тяпку в своей руке.
За чаем словно постаревшая МакГонагалл, получив перевод заклинания-песни и ужаснувшись, объяснила чётко и внятно, не уходя от темы, что да, волшебнику можно обучаться на дому, но это не работает с маглорождёнными и магловоспитанными, Министерство на это просто не пойдёт, и никто из волшебников не рискнёт стать подпольным наставником. Далее она призналась, что не знает, кто распустил слух про Гарри-победителя-Волдемортов (она со скрипом произнесла это имя, когда Гарри насел на неё), но что уже утром первого ноября восемьдесят первого года об этом знали все волшебники Британии и не только. Самого Гарри Хагрид (ей пришлось пояснить, кто такой Хагрид) привёз вечером того же дня, и нет, она не знает, где был Гарри целый день до этого и что с ним делали весь этот день. Она весь день следила за Петунией и малышом Дадли, ну ещё утром и вечером застала Вернона.
— То есть меня на порог подбросили, как кутёнка какого, три человека, то есть, простите, ва-а-алшебника, — издевательски протянул Гарри. — Вы, ваш Великий Волшебник, как там? — он процитировал полный список титулов Дамблдора с письма, — и лесник, так?
— Технически, да. Но поймите, мистер Поттер, хоть я и не снимаю с себя вины, но я была против того, чтобы оставлять вас здесь. Я видела, что вам тут будет тяжело.
— А с чего вы взяли, что мне было тут тяжело? — не скрывая усмешки, спросил Гарри, мысленно давая себе подзатыльник, ведь сколько можно издеваться-то?
У МакГонагалл хватило совести отвести глаза.
— Ах да, я забыл. Вы следили за мной. Вы видели, как мой кузен, — наверху послышался какой-то шорох, — гонялся за мной по улицам со своей бандой.
Петуния прищурила глаза.
— И это вы стёрли память всему классу, когда я каким-то чудом перекрасил волосы учительнице?
— Это называется спонтанный детский выброс, — сказала профессор, вновь отводя глаза. — Именно таким выбросом вы только что фактически закрыли ваш город для магов. Зайти они, конечно, смогут, но вот колдовать — нет. И нет, я лично за вами не следила, у Альбуса для этого есть другие люди.
— Старуха Фигг?
— Она сквиб, да. А как вы догадались?
— Слишком много кошек. Слишком много чересчур умных кошек. Слишком много чересчур умных кошек, которые всё время оказывались там, куда бы я ни пошёл.
МакГонагалл кивнула, отхлёбывая уже остывший чай.
— И тот гном в мантии и фиолетовом цилиндре? — вспомнил Гарри встреченного как-то в супермаркете чудика, что также совпадало с описанным в книгах.
— Дедалус Диггл. Да, и он тоже.
— И это вы, то есть они, убрали из школы мисс Смит и медсестру Сьюзан?
— Не знаю таких. А почему вы так решили?
— Они были единственные, кто обратил внимание на мою жизнь и не верил в распускаемые обо мне слухи, — с показной горечью ответил Гарри, разумно умолчав о библиотекаре.
МакГонагалл только неверяще покачала головой.
— Тётя Петуния, вы чувствуете что-нибудь… этакое?
— Мне впервые за десять лет не хочется отвесить тебе подзатыльник, — с удивлением прислушалась она к себе.
— А мне кажется, что я был полнейшим идиотом, гоняясь за тобой с ребятами, — вдруг раздалось ото входа в гостиную.
Там стоял и мялся Дадли.
— Всё слышал? — спросил его Гарри.
Тот кивнул.
— Письмо прочитать можешь?
Дадли подошёл и взял в руки пергамент. Поводив глазами по строкам и пожевав губами, как будто проговаривал про себя.
— Тут список каких-то идиотских вещей. Ты и вправду поедешь их покупать? А где?
— А это нам сейчас расскажет мадам профессор. Как и то, где можно осмотреть мой шрам. Не нравится мне, что он всё время воспалён. Как вы там говорили, профессор? Убирается за минуту?
1) Песня Виктора Цоя, если кто не понял. Известна под названием «Я объявляю свой дом». По легенде, это была первая песня, которую Цой пел со сцены ещё в училище, которое так и не закончил. В итоге вошла в альбом «Это не любовь»
2) Персонаж книг Лиона Спрэг-де-Кампа и Флэтчера Прэтта под общим названием «Дипломированный чародей»
3) Во время одного из своих приключений Гарольд Ши, накушавшись мяса и укушавшись вином у викингов, потребовал: «А теперь — овощи!»
 |
|
|
Спасибо! Жду продолжение❤
1 |
|
 |
|
|
Блистательно! Самое элегантное попадание, про которое мне доводилось читать!
|
|
 |
|
|
Начало заинтересовало. Посмотрим, как пойдет дальше
|
|
 |
kraaбета
|
|
Дальше - лучше!
|
|
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Популярное
VKontakte
WhatsApp
Telegram
Отключить рекламу