Земля коротких сумерек (гет)

Сумерки были для Стерндейла воплощением Англии, и он их не выносил. Тягучие, долгие, они внушали уныние своим неспешным и неотвратимым угасанием красок. Самое муторное время дня, когда он старался зарыться в книги, а свет лампы скрадывал вязкую томительность ожидания ночи.

Теперь это осталось позади.

Здесь, вблизи экватора, сумерки походили на карнавал, стремительный, яркий и ошеломляюще короткий. Небо облачалось то в золото, то в царский пурпур, и вдруг весь мир оказывался укутан в черный плащ, расцвеченный мириадами звезд. Часто, сидя на поваленном стволе дерева, он любовался этим зрелищем, прежде чем войти в бунгало и с фонарем оглядеть стены и пол: не успела ли за эти минуты змея заползти в его жилище.

В этот раз компанию Стерндейлу составлял Дакараи, один из немногих, кого он мог бы назвать другом, один из многих, с кем так удобно молчать. Но в этот раз он заговорил.

— Я так хотел, чтобы эти вечера увидела Брэнда. Но не суждено… Не дождались.

Дакараи знал его историю. И теперь, сидя рядом на поваленном стволе, наклонившись вперед, он смотрел на Стерндейла в упор, и ночь, еще только расправлявшая крылья в небе, уже заполонила его глаза.

— А чего вы ждали, Леон? — спросил он тихо.

И это был тот самый вопрос, на который Стерндейл даже самому себе не решался давать ответ. Он пожал плечами, пробормотал что-то невнятное вроде «чуда». А Дакараи глядел на него то ли с разочарованием, то ли с обидой, задетый такой непривычной для его друга фальшью.

Но что было делать, если даже самому себе Стерндейл не решался признаться: «смерти моей жены». Потому что дожидаться, когда пойдут на попятную вросшие в землю, замшелые британские законы, мог только наивный юнец, которым он давно уже не являлся.

И с неожиданным раздражением Стерндейл подумал, что именно из-за Дакараи в его руки попал проклятый ядовитый корень.

* * *

Что не все жители деревни готовы заводить дружбу с белым человеком, Стерндейл знал давно. В долгих странствиях по Африке он редко встречал поселения, где доверие проявляли все жители до единого, и никогда не осуждал остальных туземцев за настороженность. Кому, как не ему, было знать, какую ненависть умеют вызывать в местном населении его чванливые соотечественники. Но в тот раз история зашла слишком далеко.

Дружба, которую завязал Стерндейл с несколькими охотниками из деревни, пришлась не по вкусу местному жрецу. Пока чародей ограничивался демонстративным бряцанием амулетами при виде белокожего пришельца, на него и внимания нечего было обращать. Тот явно побаивался человека, в одиночку отправлявшегося на поиски львов и возвращавшегося с добычей. О том, что беда может грозить его новым приятелям, Стерндейл и не задумывался — до того самого дня, пока к нему в хижину не явилась сморщенная, как усохший финик, мать Дакараи.

— Я пришла, чтобы очень тебя попросить.

Голос у нее был как шорох опавших листьев в далеких северных лесах. И тревожным холодом повеяло так же, как на его покрытой туманами родине.

— О чем же? — спросил он.

Старушка подошла к нему, подняла голову. Глаза ее подернула мутная пленка, она явно едва различала его черты.

— Уезжай отсюда, — попросила она. И, прежде чем Стерндейл успел ответить хоть слово, торопливо забормотала: — Жрец гневается на моего сына. Я давно живу здесь, я знаю, что он делает с теми, кто впадает у него в немилость. Он насылает на них духов, которых не видит никто, кроме провинившихся. Эти духи крадут разум, а иногда и жизнь. Дакараи — мое единственное дитя.

Слабые, но цепкие, словно паучьи лапки, пальцы сжали его запястье.

— Уезжай, — настойчиво повторила старушка. — Я очень тебя прошу, спаси моего сына.

Она ушла, еще более сгорбленная и съежившаяся, после его заверений в том, что ее сына он спасет, но уезжать не станет.

Тем же вечером Стерндейл с кружкой в руках подошел к жрецу на глазах у всех жителей деревни, ужинавших у костров. Тот смотрел на него ничего не выражающим взглядом. За амулеты не схватился. Значит, и впрямь задумал что-то посерьезнее.

— Я хотел предложить тебе выпить вот это в знак того, что мы не замышляем друг против друга ничего худого, — сказал Стерндейл. — Чтобы ты не думал, будто я подмешал сюда что-нибудь, смотри — я отопью первым.

Он сделал несколько глотков и, улыбнувшись, протянул кружку жрецу.

Тот замер в замешательстве. Отказ от напитка мог быть воспринят как малодушие. Наконец он решился. Не сводя глаз со Стерндейла, взял кружку, сделал пару глотков.

— Это напиток белых людей? — спросил он, возвращая кружку, в которой оставалось еще достаточно коричневатой жидкости.

— Нет, это отвар коры нкаси, — по-прежнему улыбаясь, заявил Стерндейл. — От него умирают одни колдуны. Для остальных людей он безопасен.

С этими словами он спокойно допил остатки привезенного из Англии чая. Жрец между тем, сопровождаемый изумленными возгласами жителей деревни, со всех ног мчался к своей хижине. Надо полагать, ему понадобилось рвотное. Что же, он его нашел. Это был один из тех порошков, которые Стерндейл, побывав незваным в его обители, оставил на месте. Забрал он только содержимое мешочка со странно изогнутыми корешками и темным порошком. Он уже видел такие корешки в миссии и знал, для чего их могут использовать. Взамен он оставил только горсть обычной древесной трухи.

Стерндейл так и не узнал, подбросил ли жрец эту труху в костер, возле которого ужинала семья Дакараи. Возможно, да. Неудача вкупе с тем, что он пережил действие коры нкаси, подорвала не только его авторитет в глазах туземцев, но и собственную веру в свои силы. С отчаяния бедолага шлялся по джунглям неподалеку от Убанги в поисках какого-нибудь нового источника могущества, но обрел только смерть в зубах крокодила. Через пару дней в зарослях у воды ребятишки нашли верхнюю часть его тела.

* * *

Стерндейла никогда не тревожило то, что он стал косвенным виновником гибели жреца. Он вообще почти не вспоминал о том случае. Отмахнулся он от этих мыслей и сейчас, сидя рядом с Дакараи под темнеющим небом, где одна за другой вспыхивали звезды.

От другой мысли отделаться было труднее. Но несколько глотков бренди из фляги помогли ему справиться и с нею.

* * *

Спустя пару недель маленький сынишка Дакараи принес письмо из миссии. К конверту прилагалась записка от пастора Доусона, объяснявшего, что послание передали из поселения выше по течению Убанги.

Почерк Доусона Стерндейл узнал. Почерк на конверте — нет. И потом очень долго сидел на все том же поваленном дереве, держа исписанный листок в повисшей руке и не замечая, как мелкий жучок с трудом пытается карабкаться по гладкой поверхности бумаги.

«Здравствуй, Леон. Обычно люди нашего с тобой статуса обращаются друг к другу «дорогая» или «дорогой», но в данном случае это было бы лицемерием.

Если ты читаешь это письмо, значит, болезнь, с которой я то борюсь, то заключаю перемирие в последние годы, наконец взяла верх. Я попросила отослать его тебе только в этом случае.

Мне всего лишь хотелось сказать тебе, что я тебя понимаю. Наш брак был заключен не по любви, а по воле родных, и я знала, что не вправе требовать любви, которой не испытывала сама. Все, что я могла сделать — это тихо уйти из твоей жизни и не навязывать свое общество, которое столь явно тебя тяготило. Так я и поступила.

И все же меня снедало любопытство: хотелось знать, какая сила настолько овладела твоим сердцем, что в нем не осталось для меня даже скромного уголка. В поисках разгадки я и приехала сюда.

Теперь, когда за плечами долгие годы, я могу сказать, что разделила твою любовь к этим землям, то опаленным зноем, то утопающим в ливнях. К просторам саванны и таинственным голосам джунглей. К людям, которые умеют быть счастливыми в краях, отпугнувших бы столь многих из моих давних знакомцев в далекой чопорной Англии.

Я не раз слышала в нашей миссии о твоих подвигах. Видела и тебя, когда ты приезжал сюда за лекарствами для одного из своих друзей. Я не вышла из палатки, чтобы не обременять тебя тенями прошлого, хотя, не скрою, не могла не залюбоваться твоей статью, твоей сильной фигурой, перед которой оказались бессильны минувшие годы.

Об узах между нами никто не знает: с того момента, как я ступила на палубу корабля, покидающего Англию, все знали меня под девичьим именем.

Я пишу, чтобы попрощаться с тобой и благословить твои труды. Верю, что ты можешь принести много добра, много пользы этой земле, которая разъединила, и в то же время так странно свела нас обоих.

Здесь, у реки Убанги, есть удивительная деревня, в которой мужчины и женщины говорят на разных языках, хотя прекрасно понимают друг друга. Может, если бы мы родились там, а не на английской земле, мы смогли бы жить вместе.

С благодарностью за все,

когда-то твоя Хелен»

* * *

Стерндейл осторожно стряхнул с руки жучка, добравшегося-таки до его ладони, и запрокинул лицо к небу. Края облаков уже окольцовывали золотые отблески приближающегося заката.

Эта земля отняла у него обеих женщин, которых ему подарила судьба. И только его вина, что он не сумел уберечь их.

Но третьей потери не будет.

Он прикрыл глаза. Теплые лучи уходящего за горизонт солнца коснулись его век.

Он любил эту землю. И останется с ней, пока смерть окончательно не объединит их обоих.