Вахта (джен)

Холмс пробуждается от чуткого неглубокого сна на рассвете.

Рано утром в этой части Швейцарских Альп воздух весьма свеж даже в мае — сказывается близость заснеженного прохода Жемми. Палатка сохранила тепло их с Уотсоном дыхания, однако Холмс все равно вздрагивает всем телом, выбравшись из-под толстого одеяла. На циферблате карманных часов, едва различимом в сумраке, — половина шестого.

Подстегиваемый ознобом, он одевается быстро, почти поспешно — так же, как все предыдущие дни в горах. Натягивает брюки и пиджак, надевает ботинки на босу ногу, единожды оглянувшись на спящего друга: не разбудил ли возней? Но нет, Уотсон изрядно утомился на вчерашнем переходе, и сейчас он точно спит, а не изображает сон.

Прежде чем развязать полог палатки и выскользнуть прочь, Холмс нащупывает в кармане маленький револьвер — тот самый, про который Уотсон как-то раз утверждал, что он «годен разве что для салонных самоубийств».

Снаружи еще холоднее — ветер дует прямиком со снежных вершин, и в первые мгновения дыхание перехватывает. Ежась, Холмс огибает палатку и отходит на полсотни футов, к скальному обрыву. Каждый шаг сопровождается хрустом инея на траве.

Привязанная к дереву вьючная лошадь при его приближении поднимает голову и фыркает паром. Холмс мимоходом гладит ее по бархатистому носу, но смотрит не на нее — вперед и вокруг.

Солнце еще не поднялось над линией гор, и в долинах и на склонах лежит густая синяя тень. Туда-то Холмс и вглядывается до рези в глазах, почти не чувствуя укусов холода.

Поблизости нет ни души — ни путников, тронувшихся с места в неурочный час, ни просыпающегося лагеря, ни дымка от костра, разведенного с утра пораньше. Далеко впереди и внизу, у самых отрогов гор, раскинулась альпийская деревушка, но и она только-только успела очнуться от ночного оцепенения.

Ослабевает ли предчувствие опасности? Нет. Холмс за последние недели до того сжился и сроднился с ним, что не повелся бы и на самый умиротворяющий пейзаж на другом конце света. Их неуклонно преследуют все это время, тому есть множество подтверждений, и, возможно, противник подобрался уже слишком близко.

Кольцо сжимается, и это знают обе стороны.

Может статься, он просто не видит преследователей.

Может статься, они сейчас видят его как на ладони.

Не сдержавшись, Холмс передергивает плечами. Следом за единичным мышечным сокращением приходит уже полноценный пароксизм дрожи. Лишь тогда, переступив застывшими ногами, он осознает, что окончательно замерз, и идет обратно.

В сонном тепле палатки озноб — парадоксально — накидывается на него с утроенной силой. Холмс стоит лицом ко входу, занятый узлом на пологе (справиться с которым нечувствительными пальцами не так-то просто) и тем, чтобы не стучать зубами, и не сразу замечает, что Уотсон уже не спит.

— Холмс, вы… — хриплым спросонья голосом начинает доктор и приподнимается на локте. Холмс не вздрагивает, только быстро оборачивается.

— Вышел по нужде, — договаривает он за друга. Стоило бы изобразить надлежащую легкую улыбку, но Холмс совсем не уверен, что вместо нее сейчас не выйдет гримаса. Так что он ограничивается тем, что мягко произносит: — Спите, Уотсон, еще рано.

Доктор не убежден — достаточно посмотреть, как он упрямо поджимает губы; он верит собственным глазам больше, чем прозрачным недоговоркам.

Холмс знает, что не выглядит как человек, вышедший из палатки не дольше чем на пару минут.

Тем не менее, он раздевается и опускается на свою постель из елового лапника, покрытого непромокаемым плащом, в молчании.

Из-под одеяла успел утечь всякий намек на тепло. Холмс по примеру предыдущих утр сворачивается в клубок, сжав челюсти и обхватив руками колени, и несколько времени спустя успокаивает рваное от дрожи дыхание до глубокого и ровного, как у спящего. Конечно, он не намерен засыпать, да и не сумеет теперь. Однако тревожить этим Уотсона совсем не обязательно.

Если завтрашним утром он по-прежнему будет жив, выходить придется еще тише.