Кафе «За Гранью» (джен)

Говорят, его можно встретить в Лондоне. Ну как встретить? Наткнуться разве что невзначай, прогуливаясь по вечерним улочкам. Не особо чистым, не особо людным. Всегда случайно, непременно неожиданно. По некоторым, слухам на него можно набрести в Гриндейле. Что за город такой? Бес его знает. Основал этот неотмеченный на картах городок, судя по тем же слухам, тоже он. Иногда его, не беса, нет, видят в маленьких деревушках, вроде той, что в графстве Девон. Или то говорят о Гемпшире? О том, как его найти, слухи ходят разные, но ни один из них достоверным назвать нельзя. Слухи, слухи... Кое в чём они сходятся: это кафе получило своё название не просто так. «За Гранью» — это пограничная станция. Это портал в другое измерение. Это кладовая ведьма.

В этом чудно́м и по-своему уютном местечке нет меню в привычном понимании. Здесь могут подать пирожное, которое заставит плакать от счастья, или чай, от одного аромата которого ты поймёшь, что всю жизнь говорил на несуществующем языке. А что ты скажешь о воздушном парфе со свежей клубникой, который скрывает на дне креманки режущие осколки несбывшихся надежд? Хотелось бы ощутить на языке мягкий привкус будущей достойной старости? Быть может, кофейную горечь скорого незаслуженного успеха? Говорят, За Гранью можно отыскать десерт на любой вкус и попробовать что угодно. На самом деле что угодно.

В кафе «За Гранью» нет стандартного сервиса, что и неудивительно. Ведь настоящая магия этого места заключена в его персонале. Работать здесь — значит каждый день балансировать на грани реальности и безумия. У каждой из работниц есть своя причина, своя история. Правда, одна чудней другой. А порой они сами путаются и рассказывают совершенно сумасшедшие сказки:

— Как-то раз я вписала своё имя в книгу, отдав душу Дьяволу. Моему отцу, кстати, — очаровательно улыбаясь, говорит молодая ведьма с белыми, точно седыми волосами. — Но тогда я этого не знала. Обстоятельства сложились неудачно. Потом я, конечно, попыталась исправить свои ошибки. Одно, другое, третье... В общем, я стала Пустотой и поглотила своих друзей. Чтобы выпустить их, позволила Пустоте поглотить меня саму. Кажется, я тогда умерла... — Задумчиво глядя в потолок, похожий на бескрайний космос, она отрывается от бурлящего котла.

Девушка вновь улыбается, но на этот раз в этой улыбке присутствует старая печаль, которая странным образом оттеняет тихую радость. Она рассказывает небывалую чушь, но от чего-то ей хочется верить. Как и той яростной особе с безумным взглядом, с холодным азартом кромсающей огромным тесаком ингредиенты на соседнем столе.

Эта девушка совершенная иная. Её белоснежный фартук заляпан чем-то бурым. Хочется думать, что это сок ягод, но выражение лица юного создания заставляет усомниться в этом, казалось бы, единственно возможном предположении. Она говорит о себе не так охотно, как её игривая коллега. И, слушая её, кажется, что весь мир утопает в безумии вместе с ней. За обманчивой лёгкостью невесомой бабочки тянется шлейф гнева и тайн. Принимать из её рук изящную чашку было бы неразумно, но ехидный голос лишает воли:

— Нам лишь кажется, что мы здесь, — наполняя чашку до краёв, скалится она от уха до уха внезапно заострившимися зубами.

Чужеродная ухмылка исчезает также внезапно, как и появилась. А жёлтые светящиеся глаза вновь становятся почти обычными, зелёными, хоть и затравленными. Девушка в голубом платье и заляпанном фартуке протягивает чай из странных грибов и непонятных растений и, глядя в упор, шепчет почти в самое лицо:

— А если нас здесь нет, то мы к этому «здесь» и не привязаны...

И сделав глоток, ты падаешь в бездонную яму. Или же в нору? Падение, кажется, растягивается на долгие годы. Перед глазами проносятся фрагменты твоей жизни. Они смешиваются с её недосказанной историей, знать которую, как ты запоздало понимаешь, совсем не хочется.

Милая белокурая, точно ангел или цветочная фея, волшебница, проходя мимо твоего столика, заметит, что вокруг роится слишком много мозгошмыгов. И предложит голубое в фиолетовую крапинку печенье, чтобы эти видимые лишь ей существа перестали истязать податливый мозг. А пока ты ешь этот странный результат, как она призналась, её эксперимента, эта фея глядит сквозь тебя и рассказывает о своих школьных годах, которые обычными не назовёшь, о верных друзьях, о сражениях, о потерях. И о непонимании:

— Я всегда знала, что это место есть. Хотя никто мне не верил, — без тени обиды, как-то слишком буднично замечает странная девушка с редисками вместо серёжек. — Было несложно его найти. Надо было лишь отпустить. И шагнуть за Грань.

— Кому как, — слышится из-за стойки ворчливый голос. — У меня на поиски ушло года два. А я на детективных расследованиях собаку съела. Буквально.

Из глубокой тени выныривает чёрная макушка, а затем и её, безэмоциональная и серая, точно прах, что она засыпает в кофемашину вместо зёрен, обладательница. Глядя на неё, веришь, что собаку она действительно могла съесть. Причём живьём и без какой-либо кровожадности. Просто из научного интереса, например.

— Ты неправильно искала. Дверей полно, — замечает юркая девчушка с синими волосами, расставляя салфетницы. — Нужно просто найти ту самую. Другую дверь.

Хмурая, точно осенний вечер, девушка с чёрными косичками скептически изгибает бровь в ответ и возвращается к своему причудливому, как и всё в этом кафе, занятию.

Котлы кипят, печи дышат зелёным и голубым огнём, под столиками, на них и вокруг снуют говорящие коты. Воздух пронизан невидимой паутиной из магии, вопросов и мечтаний. Пятеро совершенно непохожих друг на друга, но одинаково загадочных созданий готовится то ли к открытию, то ли к закрытию. Их не обучали в кулинарных школах, не готовили к такой работе. Их выбрали. Потому что только им по силам выдержать и понять это место.

«За Гранью» не светится броской вывеской. Его можно по-настоящему увидеть, лишь уже оказавшись внутри. Ты не услышишь дверного колокольчика, открыв неприметную снаружи дверь. Вместо него твоих ушей коснётся мелодичный, словно шёпот матери, голос, который когда-то, до твоего рождения, произнёс твоё имя. Говорят, это кафе принадлежит самой Смерти.

— Просто она любит сладости, — объясняет ведьма с алыми губами и поседевшими не по годам волосами.

— Или ей скучно. Неплохое развлечение, — с некоторой завистью замечает ледяная статуя с косичками.

— Может, она верит во второй шанс, — забавная фея с редисками в ушах вновь мечтательно улыбается.

— Или она такая же безумная, как весь этот мир... — Огромный нож вонзается в столешницу, а в зелёных глазах на миг вспыхивает искра нечеловеческой жажды.

— Возможно, она просто хочет что-нибудь съесть. Вдруг мы вкусные? — Озорная девчушка с забавной причёской склоняет голову набок.

Верить ни одной из таких знакомых незнакомок совершенно не хочется. Но почему-то веришь им всем.

Она уже час вертится перед зеркалом. Примеряет наряды, улыбается своему отражению. Музыка грохочет так, что вот-вот рухнут стены, а вместе с ними и терпение тётушки Зи. На миг улыбка сползается с её алых губ. Ни Зельду, ни Хильду она больше не увидит. Как и своего двойника. Пожалуй, она бы обрадовалась даже Лилит и Люциферу, но и им, как ни странно, в это место не пробраться. С другой стороны, они все живы и наверняка счастливы. Конечно, счастлива! Иначе зачем всё это? Даже Ника, этого безрассудного, но чертовски притягательного колдуна, удалось вернуть в мир, в котором ей самой больше не суждено провести ни дня. Правда, пришлось забрать его чувства к ней. Иначе он бы так и остался в Пустоте. Зато теперь он тоже сможет жить дальше. Без проблем, которые она множила с завидным упорством.

Сабрина опять останавливает выбор на красном платье с белым кружевом на воротнике и манжетах. Этот порочный цвет ей очень идёт. В этом даже есть некая ирония: её главным грехом всегда была самонадеянность. А это платье напоминает о том дне, когда она ошибочно приняла его, грех, за силу и поддалась ему. Но это всё теперь не имеет значения. Белый фартучек с оборками очень выгодно смотрится на красном.

Ещё раз крутанувшись на месте, Сабрина щёлкает пальцами, и на голове появляется чёрный ободок. Подмигнув напоследок своему отражению, она покидает комнату — точную копию той, в которой провела всю свою недолгую жизнь. Верный Салем идёт по пятам. Фамильяры всюду следуют за своими ведьмами. Даже в посмертии. Да и чтобы она делала без его поддержки и советов?

— Салем, не трогай смесь. Если переборщим с эликсиром мечтаний, гость увидит свои будущие кошмары вместо детских желаний, — деловито замечает Сабрина, стоя у плиты, и тут же улыбается, вспомнив прошлый просчёт с этим незатейливым десертом.

Сабрина — шеф-кондитер. Её десерты готовятся с помощью заклинаний и зелий. Всегда по рецепту. Выверенному, перепроверенному, но порой нарочно нарушенному. Тот гость не понравился не только ей. А разве может чутьё подвести сразу двух с половиной ведьм? Но сегодня она готовит Лунные меренги — простенький десерт, который заставляет вспоминать самые счастливые моменты детства. Для Сабрины готовка — не рабочая рутина. Это всегда ритуал. А уж насколько тёмный или рискованный — это уже другой вопрос. Меренги аккуратно выложены на противень и отправленны сушиться. Можно заняться чем-нибудь посложнее.

— Этот торт даст ответ на вопрос, который страшно задать даже самому себе, — поясняет она для внимательно наблюдающего за ней Салема. — Правда, ответ чаще всего совсем не тот, который хочется услышать.

Сабрина замешивает пружинящее и совсем не липнущее к пальцам тесто. Но, заметив, как то становится зелёным, останавливается и в задумчивости спрашивает у молчаливого собеседника:

— Думаешь? Может, ты и прав. Давай попробуем добавить ещё пару капель кроличьей крови и, наверное, щепотку аметистового порошка...

Кот алчно принюхивается к самому свежему ингредиенту.

— Да, — отвечает ему ведьма, — пожалуй, минералов здесь уже достаточно. Вот и кровь не понадобилась. Можешь отпустить кролика... Ох, Салем! Ладно. Ничего уже не поделаешь.

Тесто почти сразу приобрело необходимый лавандовый оттенок, и Сабрина отправляет будущий корж в печь. Та вспыхивает ярким зелёным огнём, но после ласкового «тише» окутывает своё чёрное нутро бледно-голубым ровным пламенем. Из-под стола раздаются чавкающие звуки и хруст, а в кухне витает запах выпечки, крови и волшебства.

— Теперь можно браться за крем. Ты вовремя, Луна! — приветливо улыбается ведьма-кондитер отстранённой подруге. — Как там твоя рассада взрывчатой черники? У меня есть рецепт зелья, ускоряющего рост и меняющего вкус на произвольный. Конечно, ягодный, Салем! — оборачивается Сабрина к умывающемуся фамильяру.

— Десерт должен быть вкусным, даже если несёт в себе горечь, — со знанием дела замечает Сабрина и, выудив из принесённой Полумной корзины крупное красное яблоко, с нескрываемым удовольствием впивается в него зубами.

Вопреки сложившемуся о ней мнению, Луна никогда не была наивной. Она всегда знала, какой её видят окружающие. Всегда знала, всегда принимала и почти никогда не понимала. Возможно ли это вообще? Можно принять тот факт, что человек считает себя чудно́й. Но как его понять, если его мнение сформировано на основании его собственной слепоты? Луна с самого детства видела то, чего не видят другие. Отец говорил, что этот дар достался ей от матери. Полумне вообще очень повезло с отцом: хоть он не мог воспринимать окружающую действительность, как его дочь, но он всегда подыгрывал ей на людях, расспрашивал о мельчайших деталях, доверял её наблюдениям. По отцу она скучает больше всего.

Левитируя в корзину крупные сочные яблоки с вершины дерева, крона которого подпирает потолок оранжереи, Луна вспоминает, как папа помогал ей ухаживать за сливами-цеппелинами. Это было первое растение, которое она сама посадила. Из его плодов она, по совету отца сделала свои серёжки:

— Они обостряют восприимчивость ко всему новому и необычному, — сказал он своей восьмилетней дочери.

Луна помнит, с каким восторгом отец смотрел на результаты её труда. Он говорил, что она непременно найдёт свой собственный путь, своё призвание. Он был убеждён, что его дочь ждёт череда потрясающих открытий и незабываемых впечатлений.

— Я нашла своё призвание, папа, — тепло улыбаясь, Луна собирает капельки росы с паутины в маленький флакон из непроницаемого золотистого стекла. Она надеется, что отец и на этот раз поверил в неё. И отпустил.

Полумна не просто добывает ингредиенты. Она их придумывает, создаёт, растит, хранит. И договаривается с ними. Кто-то ведь должен объяснить мотыльку, что ему суждено стать частью глазури для Эклеров Познания. Кому-то придётся убедить ворчливый шиповник поделиться своими терпкими плодами ради бодрящего сиропа. И, разумеется, кому-то необходимо петь на закате печальные песни единорогам, чтобы собрать их радужные слёзы для Суфле Надежд и Терзаний.

Луна присаживается рядом с кустами земляники и бодро интересуется:

— Дамы, кто готов сегодня отправиться в бесконечное путешествие по просторам неизведанных миров? У нас запланирован Зефир Параллельных Вселенных.

Низенькие пышные кустики тут же потянулись вверх своими крупными ягодами, издавая высокий, но тихий и явно радостный писк. Полумна взмахнула волшебной палочкой, и упругие блестящие красавицы тут же запрыгнули в её безразмерную корзину. Затем волшебница открыла маленькое окошко в углу оранжереи и, забрав с широкого выступа за ним большой кувшин, наполненный белой мерцающей жидкостью, оставила взамен длинную прядь своих волос.

«Нимфы принесли прекрасные звёздные сливки. Наверное, ночь была ясной. Неплохо было бы ещё поболтать с виноградом. В последнее время его ничто не радует: ни романтические истории, ни сахарные удобрения, ни пение соловья. Он всё время какой-то кислый», — размышляет девушка.

Знать бы, чем ты так недоволен, — печально гладит тёмные, лишь с виду зрелые плоды Луна. На что виноград резко вздрагивает и прикрывает гроздья крупными листьями.

— Завтра поговорю с пчёлами. Раньше тебе нравилась их компания.

Забрав из кладовой банку сонливых жемчужно-белых бабочек и корень светящегося имбиря, Луна покидает свою обитель. В её голове звучит весёлая песенка-считалочка, которую напевал ей папа, чтобы легче было запомнить, в какой час лучше собирать листья, а в какой — цветки. В окне кухни уже виднеется знакомый силуэт Сабрины.

— Ах да! Нужно ведь проверить черничные кусты. Хотя сегодня они вряд ли поднялись даже на дюйм. Надо будет фей попросить... Ой!

В задумчивости Луны натыкается на Алису. Эта странная даже по её меркам девушка немного Луну пугает. Но в хорошем смысле. Как может пугать стихия, например. Полумне нравилось в детстве бегать под дождём во время грозы и любоваться молниями, разрывающими небо на неровные кусочки, пусть это и было опасно. Алиса — как молния. Она и пугает, и завораживает одновременно. Луне вообще нравится всё и все, с кем ей теперь нужно работать: и такие же необычные, как она сама, девчонки, и совсем разные, порой совершенно неожиданные гости, и смешливые нимфы, и капризные растения. Полумне по душе её работа и такой образ жизни. Впервые она по-настоящему ощущает себя на своём месте.

— Я нашла то, что искала, папа, — вновь обращается Луна к отцу в надежде, что она ему приснится. И он тоже будет счастлив, как и его странноватая для того мира и тех людей дочь.

Ей больше не снятся кошмары. Алиса всё ещё видит своих близких во снах. Но теперь они не сгорают заживо. Они улыбаются, пьют чай, читают в библиотеке. Они живут. Пусть даже и во снах. Такие сны редки — крохотные островки нормальности в бескрайнем океане её безумия. Она не ищет их, не ждёт. Она тоже живёт свою странную жизнь. Это даже забавно — жизнь вне жизни. Но Алисе подходит.

Раньше ей не приходилось работать и даже мыслить в этом направлении, ведь под её ногами простирались совсем иные дороги, а перед глазами иные горизонты. И все эти горизонты были перевёрнуты, все пути запутаны. «Всё не то, чем кажется», — Алиса не забывает об этом ни на мгновение. Она и сама была не той. Ею и осталась. Но в этом месте нет нужды в притворстве. Здесь не нужно ничего объяснять, не нужно искать ответы. Не нужно вспоминать.

Здесь Алиса может быть чем угодно: официанткой, которая не приходит, а появляется, помощником повара, который тушит-душит, кромсает-терзает. Алиса может подбадривающе улыбнуться, как обычная девочка, какой была когда-то. Может дать совет, как невидимый улыбчивый кот. И как этот самый кот, навестить в самых страшных кошмарах. Она — чаепитие, без которого реальностью уползёт из-под ног и скроется за углом. Алиса — это воспоминание о месте, в котором никогда не был, но по которому очень скучаешь. Только Алиса может нарезать ягоду малины на крохотные и всегда одинаковые кубики. Только она может провести гостя за руку через память его прошлой жизни.

Алиса появляется тогда, когда нужна. Иногда из большого зеркала за стойкой: медленно, будто вытекая, она вытягивает ноги в высоких сапожках и полосатых чулках из зеркальной глади, чтобы затем выплеснуться яростной волной и броситься усмирять взбунтовавшиеся ингредиенты на кухне. Порой она выпрыгивает из носика заварочного чайника и маленьким жучком принимает заказ. Чаще всего она возникает из ниоткуда вихрем причудливых бабочек и тут же, не тратя времени зря, хватается за работу, о которой ей никто не говорил. В этом тоже нет необходимости — Алиса всегда знает, в чём заключается её работа.

Она разносит заказы, но не всегда в том порядке, в котором они были сделаны.

— Время здесь бежит нелинейно, — спокойно отвечает Алиса на недовольство очередного гостя. — Пространство искажено. Может, ты уже получил свой заказ и съел его. Просто забылся, потерялся и исчез. Так бывает.

Если бы кто-то решился писать об Алисе за работой, из таких историй можно было бы собрать целую стопку книг. Но хватает её взгляда, в котором в ярком пламени сгорает библиотека, чтобы передавать их лишь шёпотом. Например, как-то раз гость получил счёт за заказ, которого не делал. Он его оплатил. Через пару дней он пришёл снова:

— Я уже был здесь. Я даже заплатил. Почему я снова за этим столом? Как я здесь очутился?

— Неважно как, — без раздумий отвечает девушка в голубом платье и заляпанном подозрительными пятнами белом фартуке. — Куда важнее, почему ты здесь.

Гость окинул расставляющую изящный сервиз официантку недоверчивым взглядом и всё же уточнил:

— Я ведь об этом и спросил.

Движения девушки тут же стали плавными, по-кошачьи тягучими, а в голосе послышались урчащие нотки:

— Ты ищешь ответы? Или сражаешься за вопросы? Должна предупредить, в этой битве тебя ждёт поражение.

Тогда гость не нашёлся с ответом. Он молча выпил предложенный ему чай и ушёл, заплатив за шоколадное суфле, которого не заказывал и, конечно, не пробовал. А ещё через неделю это же гость вновь обнаружил себя за тем же столиком.

— Я ищу ответ. Почему я здесь?

Алиса возникла на стуле напротив, стоила ему моргнуть:

— Потому что ты не уходил. А может, и не входил. Вот твой заказ: кофе «Осознание» и суфле «Прощание». Они могут горчить, но лишь в начале. Потом ты почувствуешь лёгкость и безмятежность. Без них сложно будет идти дальше.

— Куда идти?

Алиса не ответила. Она прекрасно справляется со своими обязанностями и точно знает, что и когда должно быть сказано, а что должно быть просто найдено.

— Добро пожаловать в кафе, где время течёт задом наперёд, а чай вверх ногами, — скалится Алиса, встречая нового гостя, и ставит перед ним чашку, пар из которой сиреневыми волнами стелется по столу

Иногда в бесконечных коридорах необъятного особняка можно услышать голос Алисы, совсем не похожий на её собственный:

— Опаздываю! Как же я опаздываю!

Но она всё равно приходит вовремя и разносит заказы, порхая между столиками, время от времени исчезая, проваливаясь в другие реальности. В такие моменты она частенько ловит на себе понимающий, но напуганный взгляд Коралины. И, в очередной раз растворяясь в воздухе, она однажды поспешила её заверить:

— Я непременно вернусь. Просто навещу старых друзей. Не волнуйся, моим дверям не нужны ключи. Они всегда открыты.

— Кому могло прийти в голову назначить тебя управляющей? Ты даже со своими шнурками управиться не можешь, — насмехается чёрный, тощий, как щепка, кот, вольготно расположившийся на подоконнике.

— Уж получше тебя управляюсь, — сердито замечает Коралина, в третий раз присаживаясь на корточки, чтобы усмирить распоясавшиеся кеды. — Не ты ли пару дней назад на шнуре от занавесок повис, кот облезлый?

— Не обижайся, — спохватившись, Коралина гладит горделиво отвернувшегося кота. Тот ещё какое-то время игнорирует ласковую руку, но всё же принимает извинения и снисходительно подставляет спину.

— Дел не в проворот, а Алиса как сквозь землю провалилась. Снова. И черника вряд ли успеет созреть к приходу гостя, — поясняет своё недовольство девушка с ярко-синими волосами. — Ещё и эти глупые стулья! Сбились в стадо и носятся по всему залу. Второй день не можем усмирить. Ладно уж, — резко выпрямившись, она отдёргивает короткий фартук. — Пора за работу.

Коралина — управляющая кафе. Но, конечно, на её хрупких плечах лежит груз и других задач. На тонкой шее на толстом шнуре висит ключ необычной формы. Иногда, задумавшись о чём-то своём, Коралина сжимает его в кулаке, будто боится, что он от неё сбежит. Это часть её работы — следить за Другими дверьми. Только она может их видеть, и лишь ей под силу держать их запертыми, не поддаваясь чарам того, что скрывается за ними. Коралина считает этот незатейливый факт забавным, ведь она единственная в этом кафе работница, не обладающая никаким особым даром.

— Наверное, злобная ведьма меня как-то прокляла, — запирая очередную Другую дверь, думает девушка.

Стоит ключу совершить последний оборот, за дверью вспыхивает яркий свет, который стремится пробиться наружу. Затем он плавно затухает, а дверь вновь становится самой обычной. Насколько вообще можно назвать обычным хоть что-то в этом причудливом месте. Она и сама оказалась здесь вот так, перешагнув порог и увидев краем глаза гаснущий за спиной свет.

Время от времени Коралина возвращается в свой мир, чтобы повидаться с родителями. Она бы и рада была помочь остальным навестить родню и друзей, но почему-то они не могут попасть туда, где им больше нет места. Даже на минуточку. Просто чтобы взглянуть одним глазком, как их близким живётся без них. Но никто этого от неё и не ждёт. В конце концов, это ведь очевидно, что и без того Коралине порой приходится нелегко. Столько новых обязательств, столько работы.

Почему вдруг именно её выбрали на роль управляющей, кажется, не понимает только она сама. Даже кот, пусть и подшучивает над ней время от времени, выглядит так, будто знает, в чём кроется её секрет. «А ёрничает он так, для спортивного интереса. Или, может, хобби у него такое?» — размышляет Коралина, расправляя ажурные скатерти на столиках и искоса поглядывая на нагло усевшегося на белоснежную стопку кота. «Наверное, его работа заключается в том, чтобы мне всячески досаждать».

— Слезай. Мешаешь, — беззлобно почти просит юная управляющая, вытягивая очередную скатерть из-под ленивой кошачьей... Тушки.

— Сабрина, нужно исключить то зелье из крема, помнишь? — походя замечает Коралина, увидев в руке ведьмы знакомую бутылочку. — В прошлый раз гость превратился в пух одуванчика и улетел через вентиляцию. Нехорошо вышло.

Бросив цыплячью тушку в голодную пасть плотоядного цветка, название которого она никак не может запомнить, но которое неизменно её смешит, стоит его услышать, девушка заботливо протирает его крупные листья смоченной в чём-то розовом и ароматном тряпочкой, а затем, обернувшись, вздыхает:

— Полумна, я знаю, что мёд говорит с тобой. Но будь добра, не отвечай ему. Хотя бы при гостях, — и заговорщически шепчет на ухо: — Это может привлечь вражеских пчёл-шпионов, а они больно кусаются.

Не успевает Коралина согнать со стопки скатертей одного кота, как их там уже двое.

— Сабрина! Салем заляпал скатерти... Это что! Кровь?

— Это просто кролик! Он проголодался, — слышится напевное заверение из кухни.

— Будто больше есть нечего. Обязательно надо было сожрать милого пушистика, — ворчит Коралина, попутно проверяя даты на бутылочках с сиропами.

Конечно, это совсем не даты изготовления, ведь это было бы слишком скучно. На бутылке с сиропом из крапивы указан день солнечного затмения, которое только случится. Миндальный сироп можно будет добавить в кофе только в четверг и лишь после дождя. А манговый... «Его можно попробовать и сейчас», — воровато оглянувшись, Коралина кладёт себе три шарика дерзкого улыбчивого мороженого и щедро поливает их сиропом. Но не успевает она отведать аппетитного лакомства, как кричит через весь зал:

— Алиса! Вернись уже из мира, где чай пьют вверх ногами. В конце концов, на тебе платье! Это же непристойно. И вообще, у нас заказ на конфеты из сумеречного марципана. На вынос, конечно! Не перепутай!

Она всё же возвращается к желанному десерту и, с видимым удовольствием смакуя, бормочет себе под нос:

— Ещё не хватало, чтобы нас тут заволокло нездоровыми вампирскими фантазиями.

Коралина деловито прогуливается по залу, кухне, не выпуская креманку из рук. И, зацепившись взглядом за стойку, лениво и уже привычно тянет:

— Венздей, перестань пугать посетителей. Да, ты можешь заставить их услышать голос умершей бабушки, но не за едой же! И уж точно не твоей бабушки. Это портит аппетит. Даже мой.

Юная управляющая вновь встречается взглядом с котом, и тот, прикрыв глаза, как-то подозрительно кивает, то ли ободряя, то ли одобряя.

— Ну и ладно, — думает Коралина. — Всё равно этих котов не разберёшь.

По путанным коридорам разносится звонкое щёлканье клавиш пишущей машинки. Венздей предпочитает вечернее время, правда в этом месте само понятие времени весьма относительно. Но она неизменно ставит перед собой песочные часы с прахом своей прабабушки и садится за написание детективного романа. Это не просто увлечение или ностальгия. Это жёсткая и душащая дисциплина. Венздей знает, что её книги никогда не будут опубликованы. Более того, они не покинут стен этого постоянно меняющего планировку здания с бессчётным количеством комнат и закутков. Осознание этой неизбежной истины ранит сильнее ребристого клинка, отсекающего поочередно конечности. И как же это приятно!

В отличие от остальных, Венздей знала, на что идёт. Конечно, у неё имелся лишь ряд предположений, основанный на скупых фактах, изложенных в редких книгах, которые удалось добыть с огромным трудом. Но и этого оказалось достаточно для того, чтобы отыскать, в конце концов, замкнутое пространство между мирами, которое существует вне времени и за гранью привычной реальности.

О том, что пограничное пространство будет выглядеть как миленькое кафе, в котором у целого табуна радужных пони случилось несварение, приведшая к неизбежному казусу, Венздей не подозревала. Это место совершенно не соответствовало тому образу, что она так детально нарисовала в своём воображении. Тёплые огоньки над столиками, покрытыми белоснежными скатертями, порхающие по залу бабочки, котики, греющиеся на идеально вычищенной до последней пылинки кухне. К счастью, она сразу поняла, что первое впечатление было обманчивым. Отсутствие пыли напомнило стерильность операционной, огоньки оказались плотоядными светлячками, коты говорили, и весьма колко, надо признать. А бабочки тут же слетелись в плотный рой, явив её взгляду удивительно харизматичного персонажа: девушку её возраста с совершенно обезумевшими глазами, огромным и явно острым ножом в руке и свежими пятнами крови на одежде.

Стоило Венздей познакомиться со всеми работницами этого потустороннего кафе, как она сразу ощутила то ни с чем не сравнимое, мучительно сжимающее лёгкие чувство, которые можно было ёмко назвать: «я дома». Здесь не хватало чутка мрачности и горечи. И тут же из воздуха серебристым искрящимся туманом соткалась барная стойка с внушительных размеров кофемашиной, так приятно напомнившей первый пыточный механизм, который Венздей сконструировала сама, без всяких учебников и подсказок родителей.

Работа бариста Венздей понравилась. Её безупречный кофе стал не просто обжигающим нутро и леденящии душу напитком. Кофе от Венздей — это испытание и казнь. Венздей не улыбается гостям, не здоровается. Она смотрит. И всегда знает имя новоприбывшего до того, как он представится.

— Латте с привкусом раскаяния, полагаю? А вам капучино с нотками предательства, верно? Конечно, верно. Я не допускаю ошибок. Тем более таких глупых.

Порой от работы её отвлекает светящийся шар под стойкой, который она предпочитает держать под лоскутом плотный чёрной ткани. Семья не позволяет Венздей погрузиться в бездонную яму тоски и безысходности. Как бы ей ни хотелось там побывать. Общение с ними всегда слишком эмоциональное с их стороны, потому Венздей предпочитает прерывать этот пагубный контакт до того, как дойдёт до розовых соплей, вновь накидывая на шар нагло сползающую ткань.

Рабочее место бариста — стойка, вырезанная из чёрного дерева. Точнее из дуба, поваленного и обугленного молнией. А зеркало, что растянулось за ней, испещрено паутиной мелких трещин. «Идеально». Руки Венздей неизменно холодны. Принимая из них чашку, может показаться, что касаешься трупа. Она это знает. В такие редкие моменты на её лице появляется тень улыбки. Это выражение лица можно считать фирменным, как и её эспрессо «Тринадцатый удар».

Этот чёрный, как душа Венздей, кофе подаётся ровно в двенадцать. Тот, кому не посчастливилось его отведать, слышит бой напольных часов, которых нигде не видно, как бы в тревоге не искал их взглядом. Если часы бьют, как и положено, можно счесть это везением. Ведь того, кто услышит тринадцатый удар, в скором времени настигнет жестокая расплата за ошибки прошлого.

Ещё в обязанности Венздей входит ведение журнала. В нём она зарисовывает лица посетителей, которые только должны появиться. Прекрасное и практичное использование её дара, как она с ржавым налётом сарказма не раз замечала. По выражению лица Венздей сложно понять, вызывает ли эта обязанность у неё неприязнь или удовлетворение. Но благодаря её чёткой и всегда своевременной работе, задачи остальных значительно упростились.

Под каждым искусно выполненным портретом указана дата. Венздей нравится думать, что это день смерти, хотя никакой гарантии этому нет. Она знает только, что каждый из тех, кого она нашла в своих видениях, однажды ступит За Грань. А уж она и её чудна́я новая семья непременно подберёт лакомство под стать случаю.