Закон сообщающихся сосудов (гет)

Тишина в Большом зале была не просто отсутствием звука. Она имела вес, плотность и вкус — металлический привкус озона перед грозой. Гарри Поттер сидел, вцепившись пальцами в край деревянного стола так сильно, что побелели костяшки. Пергамент с его именем, только что вылетевший из Кубка Огня, медленно планировал вниз, словно пепел, но Гарри его уже не видел.

Мир вокруг начал терять краски, выцветая в сепию.

— Гарри Поттер! — голос Дамблдора прозвучал не как призыв, а как удар молота.

Мальчик попытался встать. Это было рефлекторное движение, вбитое годами послушания и привычкой идти навстречу беде. Он оттолкнулся от скамьи, но ноги не держали его. Вместо привычного адреналина, который обычно горячей волной ударял в голову в опасные мгновения, он почувствовал ледяную пустоту.

Ощущение было таким, словно где-то в районе солнечного сплетения открылся невидимый шлюз. Кто-то вынул пробку из ванны, только вместо воды уходила сама жизнь.

— Я не… — попытался сказать Гарри, поворачиваясь к Рону. Он искал поддержки, искал привычного возмущения в глазах друга, но увидел лишь маску застывшего предательства.

Рон отодвинулся. Всего на дюйм, но в этом движении была пропасть.

Боль пришла секундой позже. Не острая, как от пореза или удара, — это был холод. Абсолютный, космический холод, что зарождался в ядре его магии и расходился по венам, замораживая кровь. Гарри сделал шаг, пошатнулся и рухнул на каменный пол.

Крик Гермионы донёсся до него словно через толщу воды — искажённый, далёкий, но полный паники. Последним, что запомнил Поттер перед тем, как тьма сомкнулась над ним, было ощущение, будто гигантская невидимая пиявка присосалась к его душе и сделала первый жадный рывок.

* * *

— Его пульс падает! Я не могу стабилизировать ядро!

Голос мадам Помфри срывался на визг, что было совершенно несвойственно строгой целительнице. Больничное крыло Хогвартса тонуло в полумраке, разрываемом лишь вспышками диагностических чар. Каждое заклинание Поппи вспыхивало тревожным багровым — знак того, что внутри пациента уже всё рушится.

Гарри лежал на кровати и выглядел хуже мертвеца. Мертвецы хотя бы обретают покой. Поттер же, казалось, вёл безмолвную битву и проигрывал её с каждой секундой. Его кожа приобрела оттенок старого пергамента, губы посинели, а под глазами залегли чёрные тени, словно кто-то вдавил в его глазницы сажу. Пальцы рук скрючились, напоминая когти птицы, пытающейся удержаться на краю обрыва.

— Что с ним происходит, Альбус?! — Помфри отбросила очередную склянку с Восстанавливающим зельем. Жидкость бесполезно стекала по подбородку мальчика — кожа отвергала её, как чужое. — Зелья не усваиваются! Его магия отвергает любое вмешательство!

Дамблдор стоял у изголовья кровати. В его глазах не было привычного блеска — лишь холодная, тяжёлая сосредоточенность полководца, который видит, как рушится фронт. Он держал палочку над грудью Гарри, выписывая сложные, почти невидимые руны, пытаясь нащупать причину утечки.

Двери Больничного крыла распахнулись с грохотом, впуская Северуса Снейпа. Мастер зелий выглядел так, словно только что покинул поле боя: его мантия развевалась, а лицо было бледнее обычного. Следом за ним, проскользнув в щель, прежде чем двери захлопнулись, вбежала Гермиона Грейнджер.

— Мисс Грейнджер, вам нельзя… — начала было мадам Помфри, но Снейп перебил её резким жестом.

— Оставьте её, Поппи. Нам может понадобиться свидетель смерти, если мы не поторопимся.

Гермиона замерла у подножия кровати. Её руки дрожали, но она сцепила их в замок так сильно, что ногти впились в ладони. Она смотрела на Гарри, и в её взгляде ужас боролся с лихорадочной работой мысли. Она видела, как грудь друга поднимается всё реже, с пугающими хрипами, словно воздух в комнате стал слишком густым для его лёгких.

— Северус? — Дамблдор не обернулся, продолжая удерживать сложнейшую конструкцию диагностических чар.

— Я проверил Кубок, директор. — Голос Снейпа звучал сухо, как треск ломающихся веток. Он подошёл к постели, бесцеремонно закатал рукав пижамы Гарри и приложил кончик палочки к вене на запястье. — Это не проклятие в привычном смысле. Это взыскание долга.

— Поясните, — потребовала Макгонагалл, стоявшая в тени и прижимавшая платок к губам.

— Кубок Огня — архаичный артефакт, — Снейп говорил быстро, проводя палочкой вдоль руки Гарри к плечу. Там, под кожей, проступала сеть чёрных вен, пульсирующих в такт неестественно медленному сердцу. — Он заключает связывающий магический контракт. Обычно участник вкладывает своё имя добровольно, тем самым отдавая часть своей магии на участие. Это симбиоз: Кубок берёт немного, чтобы поддерживать связь, а чемпион получает шанс на славу.

Снейп резко убрал палочку. На коже Гарри остался тлеющий след, который тут же исчез.

— Но Поттер не вкладывал имени, — продолжил зельевар, смерив беспамятного мальчика взглядом, в котором смешались отвращение и хищный интерес. — Его подпись подделали. Однако Кубку всё равно. Контракт активирован. Артефакту нужно «топливо», чтобы держать связь с чемпионом. А ядро Поттера отбивается от чужого вторжения.

— И что происходит? — тихо спросила Гермиона. Её голос был ломким, но твёрдым.

Снейп перевёл на неё тяжёлый взгляд чёрных глаз.

— Происходит то, мисс Грейнджер, что мы называем магической геморрагией. Кровотечением. Ядро Поттера не открывается добровольно, поэтому Кубок взломал его силой. Он пробил защиту. Магия вытекает из него, как кровь из перерезанной бедренной артерии. Мы не можем просто «влить» в него зелье — у сосуда нет дна.

— Он умрёт? — Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неотвратимый.

— К утру, — безжалостно констатировал Снейп. — Если не раньше. Тело уже отключает всё, без чего может обойтись, лишь бы сберечь мозг и сердце. Посмотрите на его ногти. Гипоксия тканей. Скоро откажут почки.

Мадам Помфри издала сдавленный звук, прижимая ладони к щекам. Дамблдор опустил палочку. Старый волшебник выглядел так, словно разом постарел на десяток лет.

— Мы не можем уничтожить Кубок, — проговорил он глухо. — Древняя магия нерушима. Пока турнир не закончится, контракт будет действовать.

— Значит, мы должны изменить условия задачи, — внезапно произнесла Гермиона. Она подошла ближе, игнорируя предупреждающий взгляд Макгонагалл. — Если мы не можем закрыть «пробоину», нужно увеличить объём «крови». Ему нужно переливание.

Снейп скривил губы в подобии усмешки.

— Блестящая дедукция, мисс Грейнджер, если не считать того, что магическое ядро — это не ведро с водой. Нельзя просто долить туда чужую магию. Произойдёт отторжение. Конфликт аур убьёт его быстрее, чем Кубок.

— Если только это не будет добровольное слияние, — парировала она, глядя прямо в глаза зельевару. — Ритуал… Я читала о подобном. В разделе теоретической артефакторики. Если создать канал… внешний источник…

— Вы говорите о «Донорстве Ядра», — медленно произнёс Дамблдор. — Это запрещённая магия, Гермиона.

— Мне плевать, разрешена она или нет! — выкрикнула девушка, и в её голосе прорезалась истерика, которую она тут же подавила. — Он умирает, профессор! Прямо сейчас!

Снейп перевёл взгляд с Гермионы на Дамблдора. В тишине был слышен лишь хриплый, булькающий вдох Гарри.

— Есть один метод, — неохотно прошипел Снейп. — Старый. Грязный. Чистокровные семьи использовали его века назад, когда рождался сквиб, а они хотели скрыть позор. Узы Близнецов.

— Связать его с другим волшебником? — уточнила Помфри с ужасом.

— Сшить их, — поправил Снейп. — Грубо говоря, мы подключим кровеносную систему здорового донора к умирающему. Магия донора будет циркулировать через Поттера, питая Кубок и поддерживая жизнь в его теле.

— Я сделаю это, — шагнул вперёд Дамблдор.

— Вы не подойдёте, Альбус, — отрезал Снейп. — Ваша магия слишком велика. Вы разорвёте его каналы в клочья в первую же секунду. Это всё равно что подключить пожарный гидрант к садовому шлангу. Нужен кто-то с ещё формирующимся, гибким ядром. Подросток.

Все взгляды обратились к двери, словно ожидая, что оттуда выйдет Рон Уизли. Но коридор был пуст.

— Мистер Уизли… — неуверенно начал Дамблдор.

— Не подойдёт, — жёстко прервала его Гермиона. — Сейчас их разумы не в ладу. Рон зол, обижен, ему завидно. А настрой донора здесь решает всё. Малейшая капля неприязни в канале — и связь отравит Гарри.

Она сделала глубокий вдох и принялась закатывать рукав школьной мантии, обнажая тонкое запястье.

— Я подхожу. Я верю ему. Я знаю его магию, я чувствую её рядом с собой уже четыре года.

Снейп подошёл к ней вплотную, нависая чёрной тенью. Его лицо исказилось в гримасе, которую можно было принять за жестокость, но за которой скрывалось мрачное предупреждение.

— Вы не понимаете, о чём просите, глупая девчонка, — прошептал он, и его голос был холоднее льда на озере. — Это не красивые чары дружбы. Это вивисекция души. Я разрежу ваши магические каналы. Я буду сшивать вашу ауру с его аурой, пока вы будете в сознании. Вы почувствуете каждую секунду его агонии.

Он схватил её за руку, поворачивая ладонью вверх и обнажая беззащитные голубые вены.

— И это навсегда, Грейнджер. Пока он жив — вы привязаны. Если он умрёт во время турнира, откат, скорее всего, выжжет ваш разум, превратив вас в овощ. Вы станете одним сосудом. Вы готовы стать пищей для паразита, который убивает Поттера?

Гермиона посмотрела на Гарри. Его лицо уже напоминало восковую маску. Жизнь покидала его, оставляя лишь пустую оболочку. Она вспомнила его улыбку в поезде на первом курсе. Вспомнила, как он спасал её от тролля. Вспомнила, как он дрожал от дементоров.

Она представила мир без него. Этот мир был серым, безопасным и абсолютно бессмысленным.

Она подняла глаза на Снейпа. В её карих глазах не было слёз — только сталь, закалённая отчаянием.

— Режьте, профессор, — тихо сказала она. — И если вы сделаете ошибку, я вас прокляну с того света.

Дамблдор тяжело вздохнул, признавая поражение перед неизбежностью.

— Северус, готовь ритуальный круг. Поппи, нам понадобятся Кроветворные зелья. Много.

Снейп отпустил руку Гермионы, и на секунду в его взгляде мелькнуло что-то похожее на неохотное уважение.

— На пол, мисс Грейнджер, — скомандовал он, доставая из складок мантии не обычную палочку, а серебряный ритуальный нож, покрытый вязью рун. — Ложитесь рядом с ним. И молитесь всем богам, которых знаете, потому что магия крови не прощает слабости.

Гермиона подошла к кровати. С помощью мадам Помфри они переложили ледяное тело Гарри на каменный пол, который Снейп уже начал расчерчивать мелом. Тело Гарри было тяжёлым, как камень. Голова безвольно откинулась назад, обнажая беззащитную шею.

Гермиона легла рядом. Камень холодил спину, но холод, исходящий от Гарри, был страшнее. Она взяла его за руку. Его пальцы были жёсткими и неподвижными, как ветки зимой. Она переплела с ними свои тёплые, живые пальцы.

— Я здесь, Гарри, — прошептала она ему в ухо, хотя знала, что он её не слышит. — Я никуда не уйду.

Снейп опустился на колени над ними, занося нож.

— Incipit Dolor, — пробормотал он. — Да начнётся боль.

Первый разрез по запястью Гермионы совпал с последним ударом часов на башне, возвещавшим полночь.

Серебряное лезвие коснулось бледной кожи запястья Гермионы, и мир сузился до тонкой красной линии, проступившей вслед за металлом. Она не вскрикнула — лишь судорожно втянула воздух сквозь сжатые зубы, когда горячая, живая кровь хлынула наружу, смешиваясь с меловыми линиями ритуального круга на холодном камне.

Северус Снейп действовал с пугающей, механической точностью. Сейчас он был не целителем, успокаивающим пациента, а мясником, знающим анатомию души. Перехватив безвольную руку Гарри, зельевар сделал такой же надрез. Тёмная, густая, почти чёрная кровь Поттера потекла неохотно, словно смола из умирающего дерева.

— Coniunctio Sanguinis, — прохрипел Снейп, и слова заклинания упали в тишину тяжёлые, как камни.

Он грубо прижал разрезанное запястье Гермионы к ране Гарри.

В первую секунду ничего не произошло. Только липкое тепло чужой крови на коже. Но затем Гермиона почувствовала тягу. Будто кто-то приложил к вене мощный насос. Её магия, привыкшая течь ровно и спокойно, вдруг взбунтовалась, рванулась к выходу, увлекаемая в чужое, пустое русло.

Это была не боль. Это было насилие над самой сутью её существования. Гермиона выгнулась дугой на полу, её позвоночник хрустнул, а изо рта вырвался сдавленный, животный стон. Ей казалось, что её внутренности вытягивают через руку — дюйм за дюймом.

— Держите её! — рявкнул Снейп, не отпуская их сцеплённых рук.

Дамблдор опустился на колени с другой стороны, прижимая плечи девушки к полу. В глазах старого директора стояла такая мука, словно это его резали на части, но руки его были тверды.

— Терпи, девочка, — шептал Альбус. — Каналы сейчас сходятся. Это самое страшное.

Но самое страшное было впереди.

Снейп отложил нож и взял палочку. Он начал вычерчивать сложные символы прямо в воздухе над их грудными клетками. Руны светились болезненным фиолетовым светом и пахли озоном и жжёной плотью.

— Теперь сердце, — предупредил он. — Я должен открыть грудную клетку. Метафизически. Но чувствовать вы будете это вполне физически.

Гермиона хотела крикнуть «нет», хотела попросить секунду передышки, но не могла вдохнуть. Воздух в лёгких закончился, а новый не поступал. Она посмотрела на Гарри. Его лицо, до этого напоминавшее посмертную маску, исказилось. Веки дрогнули. Он чувствовал. Даже в коме, даже на пороге смерти, он чувствовал, как в его защиту вторгаются.

— Aperio Pectus!

Удар пришёлся в центр грудины. Гермионе показалось, что ей сломали рёбра гигантским молотом. Она почувствовала, как невидимые пальцы проникают внутрь, раздвигая ткани, мышцы и кости, чтобы добраться до пульсирующего ядра магии, скрытого глубоко под сердцем.

Мир вспыхнул белым.

Она больше не была в Больничном крыле. Она была нигде. В пустоте. И в этой пустоте она была не одна.

Она «видела» Гарри не глазами. Она ощущала его как присутствие. Огромное, тёмное, холодное пространство, похожее на вымерзшую пустошь. Ветер выл там, унося остатки тепла в чёрную дыру на горизонте — к Кубку.

Это было ядро Гарри. И оно умирало.

— Гермиона… — мысль прозвучала не в ушах, а прямо в мозжечке. Это был голос Гарри, но искажённый, слабый, похожий на шелест сухой листвы. — Больно… Уходи…

— Нет, — мысленно прокричала она, бросаясь в эту темноту. — Я не уйду!

В реальности её тело билось в конвульсиях. Мадам Помфри, заливаясь слезами, вливала ей в рот Укрепляющее зелье и придерживала челюсть, чтобы девушка не откусила себе язык.

Снейп продолжал резать. Не плоть, а саму структуру их аур. Он брал нити её золотистой, тёплой магии и грубо пришивал их к рваным, истощённым краям ауры Поттера. Это было похоже на сшивание живой ткани ржавой иглой без анестезии. Каждый стежок отдавался вспышкой агонии в нервных окончаниях.

Гермиона чувствовала, как её тепло перетекает в него. Сначала робко, потом потоком. Ледяная пустошь внутри Гарри дрогнула. Там, где касалась её магия, лёд начинал таять. Но холод Гарри в ответ проникал в неё.

Она начала замерзать. Её зубы стучали так громко, что этот звук перекрывал бормотание заклинаний Снейпа.

— Температура тела падает! — крикнула Помфри. — У обоих! Тридцать четыре градуса… тридцать три…

— Продолжаем! — рыкнул Снейп; со лба его капал пот, смешиваясь с кровью на руках. — Если остановимся сейчас, разница потенциалов разорвёт их сердца. Synthesis Anima!

Это был финальный аккорд. Момент, когда две реки сливаются в одну.

Гермиона почувствовала удар. Будто в её груди начало биться второе сердце.

Тук-тук. Своё.

Тук… тук… Чужое. Медленное. Слабое.

Она сосредоточилась на этом слабом ритме. Она обхватила его своей волей, своей любовью, всем своим упрямством. «Бейся, — приказала она. — Бейся, чёрт тебя дери, Гарри Поттер!»

И оно отозвалось.

Ритм выровнялся. Два сердца начали подстраиваться друг под друга, входя в резонанс. Синкопа исчезла, уступая место единому, мощному пульсу.

Тук-тук-тук-тук.

В реальности Гарри резко вдохнул, выгнувшись дугой. Его глаза распахнулись. Они не были зелёными. На секунду они стали полностью чёрными, заполненными чистой магией, прежде чем радужка вернула свой цвет.

Гермиона обмякла, её голова с глухим стуком ударилась о камень пола. Тьма, милосердная и тёплая, наконец накрыла её с головой.

* * *

— …показатели стабилизировались. Это невероятно.

Голос мадам Помфри доносился словно сквозь слой ваты. Гермиона попыталась пошевелиться, но тело казалось чужим, свинцовым. Каждая мышца ныла, словно после марафона. Но страшнее всего было ощущение в груди.

Там было тесно.

Она открыла глаза. Потолок Больничного крыла плыл перед глазами. Она попыталась поднять руку, чтобы протереть веки, но обнаружила, что её ладонь намертво сцеплена с чьей-то другой.

Она повернула голову.

Гарри лежал на соседней койке, сдвинутой вплотную к её. Он был бледен, но это была не смертельная синева — просто усталость. Его грудь мерно поднималась и опускалась.

И самое странное — она чувствовала это движение, не глядя на него. Она чувствовала, как кровь бежит по его венам. Она чувствовала фантомный зуд на его левом запястье, хотя чесалось не у неё.

— Вы очнулись, — сухой голос Снейпа прозвучал откуда-то из тени.

Зельевар сидел в кресле у окна, выглядя совершенно измождённым. Он крутил в руках пустой флакон из-под зелья.

— Что… — Гермиона попыталась заговорить, но горло пересохло. — Получилось?

— Вы живы, — бесстрастно констатировал Снейп. — Технически — успех. На деле… добро пожаловать в ад, мисс Грейнджер.

Гермиона попыталась сесть, и Гарри тут же поморщился во сне, издав тихий стон.

— Не дёргайтесь, — предупредил Снейп. — Ваши нервные системы теперь… зеркальны. Резкое движение одного отзовётся болью у другого. Вам придётся учиться двигаться заново. Как сиамским близнецам.

— Кубок? — прохрипела она.

— Насытился, — Снейп кивнул на Гарри. — Пока что. Он тянет магию из общего резервуара. Поскольку ваш резерв был полон, а у Поттера — пуст, сейчас система уравновесилась. Но вы будете уставать в два раза быстрее. Любое заклинание, которое сотворит он, будет истощать и вас. Любая боль, которую испытает он, станет вашей.

Гермиона посмотрела на их переплетённые пальцы. На запястьях, там, где Снейп делал надрезы, теперь белели тонкие шрамы, похожие на браслеты. Они пульсировали слабым светом в такт биению сердца.

— Мы теперь… единая гидравлическая система, — прошептала она, вспоминая слова из учебников по колдомедицине.

— Именно. — Снейп встал, и его мантия зашуршала. — Дамблдор объявит школе, что Поттер болен. Магическое истощение. Никто не должен знать деталей ритуала. Если Министерство узнает, что мы использовали магию крови… Азкабан покажется нам курортом.

Он подошёл к дверям, но остановился, не оборачиваясь.

— Вы совершили огромную глупость, Грейнджер. И, возможно, самый смелый поступок, который я видел в этих стенах. Постарайтесь не умереть до конца года. Мне будет жаль потраченных усилий.

Дверь за ним закрылась.

Гермиона осталась одна в тишине палаты. Вернее, она больше никогда не будет одна. Она закрыла глаза и прислушалась. Внутри неё, под ритмом её собственного сердца, звучало тихое, спокойное эхо.

Тук-тук.

Гарри пошевелился во сне и, не просыпаясь, придвинулся ближе, уткнувшись носом ей в плечо. Волна тепла и спокойствия прошла по её телу — это была не её эмоция, это было ощущение Гарри. Он чувствовал себя в безопасности.

Гермиона выдохнула, и слеза скатилась по её щеке. Она спасла его. Цена не имела значения. Пока что.

Неделя, предшествующая Первому туру, прошла в вязком тумане странности. Хогвартс, этот древний замок, привыкший к призракам и говорящим портретам, начал замечать нечто новое, что пугало своей неправильностью. Это уже не походило на обычное волшебство. Это походило на болезнь.

Гарри и Гермиона вернулись к урокам через два дня после «инцидента» в Больничном крыле. Официальная версия Дамблдора гласила, что Поттер слёг с острым магическим истощением — сказался стресс, и мисс Грейнджер помогала ему восстанавливаться как лучший друг и знаток лечебных чар. Но даже первокурсники чувствовали фальшь в этом заявлении.

Изменения были слишком очевидны.

Они двигались синхронно. Не просто шли рядом — словно были связаны невидимой нитью. Если Гарри останавливался, Гермиона замирала в ту же секунду, даже не глядя на него. Если она поднимала руку, чтобы поправить волосы, у Гарри отзывалось плечо — фантомным эхом. Их бледность стала пугающей: кожа приобрела полупрозрачный, пергаментный оттенок, сквозь который просвечивала сеть голубых вен, казавшихся слишком яркими.

Но больше всего пугал контакт. Они не могли перестать касаться друг друга.

На уроках они сидели, соприкасаясь локтями или коленями. В коридорах шли так близко, что их мантии переплетались. В Большом зале Гермиона часто клала руку поверх руки Гарри, пока он ел, словно проверяя пульс. И Гарри не отдёргивал руку — наоборот, неосознанно подавался навстречу, как цветок к солнцу.

— Вы видели их? — шепталась Парвати Патил с Лавандой Браун за завтраком. — Это жутко. Будто они… одержимы.

Рон Уизли сидел в дальнем конце стола Гриффиндора, мрачно ковыряя вилкой яичницу. Он не смотрел в сторону бывших друзей, но его уши пылали. Он чувствовал себя преданным дважды: сначала Гарри бросил своё имя в Кубок, а теперь они с Гермионой замкнулись в своём кругу, куда ему дороги не было.

— Поттер выглядит так, будто его выпили, — громко бросил Малфой, проходя мимо их стола. — Эй, Грейнджер, ты теперь его личная медсестра или он питается твоей грязной кровью?

Гарри вскинул голову. В его глазах вспыхнул опасный, холодный огонь. В ту же секунду Гермиона, сидевшая рядом и читавшая учебник, выронила вилку. Звон металла о тарелку прозвучал как выстрел.

— Заткнись, Малфой, — тихо сказал Гарри. Голос был хриплым, но от него по столу пошла вибрация, заставившая стаканы с тыквенным соком задрожать.

Малфой побледнел и поспешил ретироваться, бормоча проклятия.

Гермиона накрыла ладонью кулак Гарри.

— Успокойся, — прошептала она. — Твоя злость… она кислит.

Гарри выдохнул, расслабляя пальцы.

— Прости. Я не хотел, чтобы тебе это перепало.

— Я знаю. Просто дыши.

Они сидели в своём коконе тишины, игнорируя сотни взглядов, направленных на них. Они знали то, чего не знали остальные: внутри них тикал таймер. Кубок Огня ждал зрелищ. И он был голоден.

* * *

День Первого тура выдался холодным и ветреным. Небо затянули свинцовые тучи, обещая снег. Трибуны стадиона были переполнены. Студенты, преподаватели, журналисты — все жаждали крови и славы.

Гарри стоял в палатке чемпионов, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. Но это была не его тошнота. Или не только его.

— Она боится, — прошептал он в пустоту.

Седрик Диггори, нервно расхаживающий по палатке, бросил на него сочувствующий взгляд.

— Все боятся, Гарри. Это драконы.

Но Гарри говорил не о себе. Он чувствовал страх Гермионы. Она сидела на трибунах, в первом ряду, вцепившись в деревянные перила. Её паника накатывала через связь, мешалась с его собственным ужасом — от резонанса кружилась голова.

«Гарри… пожалуйста… будь осторожен…» — её мысль прозвучала в его голове, как шёпот ветра.

«Я постараюсь. Не падай в обморок, ладно?» — мысленно ответил он, пытаясь послать ей волну спокойствия, которого сам не испытывал.

Свисток прозвучал резко, разрезая воздух. Очередь Гарри.

Он вышел на арену. Шум толпы ударил по ушам — смесь криков, свиста и улюлюканья. Но Гарри слышал только одно: тяжёлое, мощное сердцебиение огромного зверя, прикованного в центре каменистого загона.

Венгерская Хвосторога. Чудовище из шипов, чешуи и ярости. Она охраняла кладку яиц, и её жёлтые глаза с вертикальными зрачками сфокусировались на маленькой фигурке волшебника.

Гарри сглотнул. Он чувствовал, как внутри него магия начинает бурлить, готовясь к выбросу. Но теперь это было другое ощущение. Раньше магия была как вода в колодце — черпай сколько хочешь. Теперь — словно открывали шлюз плотины. Он знал: каждое заклинание будет стоить дорого. И не только ему.

— Accio Firebolt! — крикнул он, вкладывая в заклинание всё отчаяние и волю.

И тогда на трибунах случилось страшное.

Гермиона Грейнджер, до этого сидевшая неподвижно, вдруг сдавленно вскрикнула и согнулась пополам, словно получила удар под дых. Она зажала нос ладонями, но кровь — густая, тёмная — хлынула сквозь пальцы, капая на мантию.

Рон, сидевший в нескольких рядах выше, привстал, широко раскрыв глаза.

— Гермиона?

Метла влетела на арену. Гарри вскочил на неё, чувствуя привычную уверенность полёта. Но в затылке пульсировала тупая боль — эхо боли Гермионы.

«Прости… прости…» — билась мысль в его голове, пока он взмывал в небо, уходя от струи драконьего пламени.

Дракон ревел, извергая столбы огня. Гарри маневрировал, заставляя Хвосторогу крутиться, срывать цепи. Он летал на пределе возможностей, используя сложные финты. Каждый резкий вираж, каждое защитное заклинание отдавалось на трибунах.

Зрители начали замечать.

Когда Гарри наложил мощный Протего, чтобы отразить летящий камень, Гермиона на трибуне пошатнулась, и её лицо стало мертвенно-белым.

— Смотрите на Грейнджер! — крикнул кто-то из слизеринцев. — Что с ней?

— Она как кукла вуду! — подхватил другой голос.

Развязка пришла внезапно. Хвосторога, разъярённая недосягаемостью добычи, взвилась в воздух — насколько позволяла цепь — и хлестнула хвостом, усеянным длинными, как мечи, шипами.

Гарри попытался увернуться, но был на долю секунды медленнее, чем нужно. Шип задел его плечо, разрывая мантию и плоть. Глубокая, рваная рана окрасила ткань в алый цвет. Гарри зашипел от боли, едва удержавшись на метле.

В ту же секунду на трибунах раздался пронзительный женский крик.

Гермиона упала на колени. На её левом плече, прямо сквозь плотную ткань школьной мантии, начало расплываться тёмное пятно. Кровь проступала так быстро, словно её тоже ударили невидимым шипом.

Стадион замер. Даже комментатор Бэгмен поперхнулся словами. Тишина была абсолютной, нарушаемая лишь хлопаньем крыльев дракона и тяжёлым дыханием Гарри, кружащего над ареной.

Все смотрели не на чемпиона. Все смотрели на девушку, истекающую кровью без видимой причины.

— Мерлинова борода… — прошептал Колин Криви, опуская камеру.

Гарри, сжимая золотое яйцо здоровой рукой, приземлился. Он шатался. Но он не смотрел на судей, не слушал оценки. Его взгляд был прикован к точке на трибунах, где Невилл и Джинни пытались поднять бесчувственную Гермиону.

— Гермиона! — Крик Гарри был такой животной тоски, что у многих по спине побежали мурашки.

Он бросил метлу и яйцо в грязь и побежал к выходу с арены, игнорируя мадам Помфри, которая спешила к нему. Ему нужно было к ней. Сейчас.

* * *

Вечер после Первого тура был пропитан ядом. В гостиной Гриффиндора царила атмосфера похорон, а не праздника. Никто не праздновал успех Гарри, который, кстати, получил высокие баллы за смелость, но штрафы за «повреждение» — никто так и не понял, кого именно.

Гарри и Гермиона сидели у камина. Гермиона была бледна, плечо туго забинтовано. Гарри сидел у её ног, положив голову ей на колени. Его собственное плечо тоже было перевязано. Они молчали, глядя в огонь.

Вокруг них образовалась пустота. Никто не решался подойти. Студенты бросали на них испуганные, брезгливые взгляды и шептались по углам.

— Ты видел статью? — тихо спросил Симус Финниган у Дина Томаса, держа в руках свежий выпуск «Ежедневного пророка».

На первой полосе красовалась движущаяся фотография: Гарри летит на метле, а врезкой — Гермиона, падающая в обморок с окровавленным лицом. Заголовок кричал жирным шрифтом:

«МАЛЬЧИК-КОТОРЫЙ-ВЫЖИВАЕТ-ЗА-СЧЁТ-ДРУГИХ: тёмная тайна Гарри Поттера».

«…источники, близкие к Хогвартсу, сообщают, что мистер Поттер, не обладая достаточной силой для участия в Турнире, прибегнул к запрещённым практикам некромантии. Используя свою подругу, маглорождённую Гермиону Грейнджер, как живой аккумулятор, он буквально высасывает её жизненные силы, чтобы подпитывать собственные заклинания. Эксперты называют это „паразитической связью“. Неужели наш герой пал так низко, что готов убить любовь всей своей жизни ради золотого кубка?» — писала Рита Скитер.

Гарри слышал этот шёпот. Каждое слово жалило больнее, чем шип дракона.

— Они думают, я монстр, — глухо сказал он, не поднимая головы.

Гермиона перебирала пальцами его чёрные, спутанные волосы. Её прикосновения были единственным, что удерживало его от падения в бездну безумия.

— Им нужен злодей, Гарри. Или жертва. Скитер дала им и то, и другое.

— Но это правда, — его голос дрогнул. — Я паразитирую на тебе. Ты видела своё плечо? Видела кровь? Я делаю тебе больно, просто существуя.

Гермиона резко дёрнула его за волосы, заставляя посмотреть ей в глаза. В её взгляде не было страха — только жёсткая, непоколебимая решимость.

— Послушай меня, Гарри Джеймс Поттер. Я не жертва. Я выбрала это. Я знала цену. И заплатила бы её снова, тысячу раз, если бы пришлось. Ты не паразит. Мы — симбионты.

— Симбионты? — он горько усмехнулся. — Это звучит как название болезни.

— Это биологический термин. Взаимовыгодное сосуществование. Ты живёшь благодаря мне. А я… — она запнулась, её взгляд стал мягче, уязвимее. — А я живу, потому что жив ты. Если бы ты умер там, на арене, я бы не смогла этого пережить. Не метафорически. Физически.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб, прямо в шрам.

— Пусть шепчутся. Пусть боятся. Страх — хорошая защита. Никто больше не посмеет тронуть нас, потому что они не понимают, с чем имеют дело.

Гарри закрыл глаза, впитывая её тепло. Она была права. Впервые за долгое время он почувствовал не одиночество, а странную, извращённую силу. Они были монстрами в глазах школы? Хорошо. Монстров не обижают. Монстров обходят стороной.

В дальнем углу гостиной Рон Уизли скомкал газету и бросил её в камин. Он смотрел на двух людей у огня, которые казались единым существом, и понимал, что потерял их навсегда. Там, где раньше была дружба, теперь была магия крови — тёмная, густая и непробиваемая для посторонних.

— Ты идёшь спать, Рон? — неуверенно спросил Невилл.

— Нет, — буркнул Рон, глядя, как Гарри помогает Гермионе встать, поддерживая её под здоровый локоть. — Я посижу ещё.

Он видел, как они направились к лестнице. Но не к лестнице в спальни девочек или мальчиков. Они шли к выходу из портретного проёма. Скорее всего, в Выручай-комнату. Туда, где им не нужно было притворяться двумя разными людьми.

Рон отвернулся к огню. Ему стало холодно, словно дементор пролетел рядом. Он понял, что завидует. Не славе Гарри, не деньгам. А тому, что у Гарри было что-то, ради чего стоило разрезать вены и сшить души. У Рона такого не было. И он не был уверен, что хотел бы иметь такую страшную любовь.

За окном начал падать снег, укрывая Хогвартс белым саваном, под которым зрела новая, тёмная легенда.

Декабрь обрушился на Хогвартс тяжёлым колючим снегом, но холод в стенах замка был куда пронзительнее зимней стужи. Настороженность вокруг Гарри и Гермионы переросла в откровенную враждебность. Статья Скитер дала толчок — страх обернулся отчуждением.

Теперь, когда они входили в Большой зал, разговоры не просто стихали — люди отворачивались. Студенты младших курсов перебегали на другую сторону коридора, завидев «некромантскую парочку». Даже преподаватели, казалось, старались лишний раз не смотреть в их сторону, словно боясь заразиться той тёмной аурой, что теперь окружала двух гриффиндорцев.

Рон Уизли стал тенью самого себя. Он не говорил гадостей, не участвовал в травле, но его молчание было громче любых оскорблений Малфоя. Каждый раз, когда Гарри пытался поймать взгляд друга, Рон находил что-то невероятно интересное на своих ботинках или в тарелке. Он вычеркнул их из своей жизни, словно ампутировал больную конечность.

Для Гарри это стало последней каплей.

Чувство вины, которое он носил в себе с момента ритуала, превратилось в разъедающую кислоту. Он видел бледность Гермионы, её постоянную усталость, тёмные круги под глазами, которые не могли скрыть никакие чары. Он видел, как она вздрагивает, когда он случайно ударяется локтем, — потому что ей тоже было больно. Видел, как она стала изгоем, потеряв уважение учителей и друзей, превратившись в глазах общества в его «батарейку».

«Я убиваю её», — крутилась в голове Поттера навязчивая мысль. «Я паразит. Скитер права. Я выпиваю её жизнь, чтобы продлить свою жалкую агонию».

И Гарри принял решение. Иррациональное, глупое, продиктованное отчаянием. Если он не может разорвать магическую связь, он разорвёт физическую. Заставит себя быть далеко. Может быть, если он перестанет касаться её, перестанет черпать её тепло, она сможет восстановиться?

Это был вечер пятницы. Гостиная Гриффиндора кишела студентами, спешащими на выходные. Гарри сидел в кресле у камина, чувствуя привычное тепло бедра Гермионы, прижавшейся к нему с книгой. Этот контакт был для него как воздух. И именно поэтому его нужно было прекратить.

— Я пойду спать, — резко сказал он, вставая.

Гермиона удивлённо подняла глаза от «Истории магии».

— Так рано? Мы же хотели поработать над яйцом…

— Я устал, — оборвал он её, стараясь не смотреть в эти карие, полные беспокойства глаза. — Не ходи за мной.

— Гарри? — В её голосе зазвенела тревога. Через связь до неё долетел его внутренний голос — смесь решимости и самоненависти. — Что происходит?

— Ничего. Оставь меня, Гермиона. Просто… не лезь сейчас.

Он развернулся и быстро, почти бегом направился к винтовой лестнице в спальни мальчиков.

— Гарри, стой! — она вскочила, роняя книгу.

Но он уже взлетел по ступеням, ворвался в спальню четвёртого курса и захлопнул дверь. Дрожащими руками он достал палочку.

— Coloportus! — Запечатывающее заклинание. — Muffliato! — Заглушающие чары. — Repello Muggletum! — На всякий случай, хоть здесь и не было маглов.

Он накладывал щит за щитом, возводя магическую стену между собой и миром. Между собой и ею.

В спальне было пусто. Остальные мальчики были внизу. Гарри прислонился спиной к двери и сполз на пол, обхватив голову руками.

«Так будет лучше, — твердил он себе. — Ей нужно отдохнуть от меня. Восстановить свои силы».

Он ошибался. Катастрофически ошибался.

Первые десять минут прошли в относительной тишине. Гарри чувствовал лишь тупую ноющую тоску, похожую на голод. Но затем началось это.

Сначала пришла головная боль. Она зародилась в затылке, как маленькая искра, и мгновенно разрослась в пожар. Казалось, кто-то вбивает раскалённые гвозди прямо в мозг. Гарри застонал, вжимая ладони в виски. Перед глазами поплыли чёрные круги, контуры мебели начали расплываться.

Внизу, в гостиной, Гермиона стояла у подножия лестницы. Она не пыталась подняться сразу, решив дать ему время успокоиться. Но внезапно её колени подогнулись. Она упала бы, если бы не схватилась за перила.

— Гермиона? — Невилл, проходивший мимо с жабой в руках, остановился. — Ты в порядке?

Она не ответила. Она не могла вдохнуть. Воздух застрял в горле комом битого стекла. Её начало трясти — мелкая, противная дрожь, переходящая в крупные судороги.

— Холодно… — прошептала она посиневшими губами. — Так холодно…

Это был Фантомный вакуум.

Их магические ядра уже месяц работали в едином ритме — обменивались энергией через прикосновения и ауру. И вдруг барьеры Гарри отрезали их друг от друга. Замкнутый круг пошёл вразнос.

Гарри ощутил это как удушье аквалангиста, которому на глубине перекрыли кислород. Его собственное истощённое ядро запаниковало в поисках подпитки и принялось пожирать само себя.

У Гермионы это было похоже на кессонную болезнь. Магия, привыкшая течь широким потоком, ударилась о стену. Давление в каналах подскочило мгновенно.

В спальне Гарри уже не мог сидеть. Он катался по полу, сбивая коврики. Из носа потекла кровь, заливая подбородок. Мигрень переросла в слепоту — он открывал глаза, но видел только вспышки белого света.

— Прекрати… пожалуйста… — скулил он, не понимая, к кому обращается. К Кубку? К боли? К себе?

В гостиной Гермиону вырвало прямо на ковёр. Студенты с криками отшатнулись.

— Ей плохо! Позовите Помфри! — закричала Лаванда Браун.

— Нет! — прохрипела Гермиона, вытирая рот тыльной стороной ладони. Она попыталась встать, но ноги не слушались. Тогда она поползла. Поползла к лестнице.

Она знала, что происходит. Она чувствовала его агонию как свою собственную, умноженную на панику. Он закрылся. Идиот. Благородный, суицидальный идиот.

— Гарри… открой… — шептала она, подтягиваясь по ступеням. Каждая ступенька давалась с боем. Магия бушевала внутри неё, требуя выхода, требуя соединения.

Когда она добралась до двери спальни, говорить уже не могла. Она прижалась лбом к холодному дереву. Она чувствовала его там, за дверью. Он умирал. Опять.

— Alohomora! — попыталась она произнести, но магия не послушалась. Палочка выпала из ослабевших пальцев.

Тогда она ударила в дверь кулаком. Потом ещё раз.

— Гарри! Открой чёртову дверь! — её голос сорвался на визг.

За дверью была тишина, прерываемая лишь сдавленными всхлипами.

Ярость вспыхнула в Гермионе. Ярость на него, на Дамблдора, на этот проклятый турнир. Ярость хлынула в её переполненный магический запас.

Она положила ладони на деревянную панель.

— Я. Сказала. Открой!

Магический выброс был такой силы, что дверь не просто открылась — её сорвало с петель. Тяжёлое дубовое полотно рухнуло внутрь комнаты с грохотом, подняв облако пыли.

Гермиона ввалилась в проём, спотыкаясь о щепки.

Гарри лежал в центре комнаты, свернувшись в позе эмбриона. Его лицо было залито кровью, глаза закатились — виднелись только белки. Его трясло так сильно, что зубы выбивали частую дробь.

— Гарри!

Она бросилась к нему, падая на колени. Схватила его за плечи, пытаясь перевернуть на спину. Его тело было горячим, как печь, хотя её саму колотил озноб.

— Зачем? — кричала она, тряся его. — Зачем ты это сделал?!

Как только её руки коснулись его кожи, произошло короткое замыкание. Искра — видимая, голубая искра — проскочила между ними.

Гарри судорожно вдохнул, словно вынырнул из-под воды. Его глаза сфокусировались. Зелёные радужки были расширены до предела.

— Гермиона… — прохрипел он. — Уходи… Я убиваю тебя…

— Заткнись! — она ударила его по щеке. Звонко, сильно. — Никогда больше не смей так делать! Никогда не смей меня отрезать!

Она притянула его к себе, обнимая так крепко, что у него хрустнули рёбра. Но эта боль была сладкой. Это было облегчение. Каналы открылись. Дамблдор говорил о сообщающихся сосудах. Теперь жидкость снова текла, выравнивая уровни.

Головная боль Гарри начала отступать, сменяясь блаженной тяжестью. Тошнота Гермионы прошла, уступив место слабости.

Они сидели на полу, среди обломков двери, вцепившись друг в друга, как выжившие после кораблекрушения. Кровь Гарри пачкала белоснежную блузку Гермионы, но ей было всё равно.

— Я думал… я думал, если я уйду, тебе станет легче, — прошептал Гарри ей в плечо. Он плакал. Впервые за годы он позволил себе плакать от бессилия.

— Ты идиот, Поттер. — Гермиона гладила его по голове, её пальцы запутались в его липких от пота волосах. — Мы не можем быть порознь. Снейп предупреждал. Это не батарейка, которую можно вынуть. Это кровеносная система. Если ты перережешь вену, мы оба истечём кровью.

— Я не хочу быть твоим тюремщиком.

— Ты не тюремщик. Ты — моя половина. Нравится тебе это или нет.

В дверном проёме появились испуганные лица Рона, Симуса и Дина. Они смотрели на выбитую дверь, на кровь, на двух людей, сплетённых в объятиях на полу.

— Что здесь происходит? — дрожащим голосом спросил Рон.

Гермиона подняла голову. Её глаза сверкали диким, первобытным светом. Сейчас она напоминала не лучшую ученицу курса, а волчицу, защищающую раненого партнёра.

— Вон, — прорычала она.

— Но…

— ПОШЛИ ВОН! — её голос, усиленный магией, ударил по ушам как гонг.

Мальчики отшатнулись и поспешно ретировались, топоча по лестнице вниз.

Гермиона выдохнула, и агрессия ушла, оставив только усталость.

— Вставай, — скомандовала она мягче. — Тебе нужно умыться. И нам нужно спать.

— Я не могу здесь оставаться, — пробормотал Гарри. — Они будут смотреть.

— Плевать на них. Ляжем здесь.

Она помогла ему подняться. Он шатался, но опирался на неё с полным доверием. Они дошли до его кровати. Гермиона взмахом палочки, подобранной с пола, очистила его лицо от крови и трансфигурировала свою одежду в простую ночную рубашку.

Она легла у стены. Гарри лёг с краю. Кровать была узкой, рассчитанной на одного подростка, но им не нужно было много места. Им нужно было отсутствие места.

Гарри прижался спиной к её груди. Гермиона обняла его, положив одну руку ему под голову, а другую — на его сердце.

— Protego Totalum, — прошептала она, накрывая полог кровати защитным куполом.

Мир сузился до размеров этого матраса. До запаха её волос, до стука его сердца под её ладонью.

— Прости меня, — снова сказал Гарри в темноту.

— Спи, — ответила она, уткнувшись носом ему в затылок. — Завтра будет новый день. И мы встретим его вместе. Хочешь ты этого или нет.

Они заснули мгновенно, провалившись в сон без сновидений. Их магия, успокоенная близостью, текла между ними ленивым тёплым потоком и залечивала микроразрывы в аурах — те, что остались от попытки разойтись.

Утром, когда Дин Томас осторожно заглянул в комнату, он увидел только плотно задёрнутый полог кровати Поттера, из-за которого доносилось ровное, синхронное дыхание двух людей. Он тихо прикрыл за собой дверь, которую кто-то ночью починил заклинанием Репаро, и спустился в гостиную, чтобы сказать остальным:

— Не трогайте их. Просто… не трогайте. Это что-то другое. Это не про дружбу и не про любовь. Это про выживание.

Декабрьская стужа сковала Хогвартс ледяным панцирем, но в замке царила лихорадочная атмосфера. Приближался Святочный бал. Он занимал умы всех — от первокурсников до семикурсников, вытесняя даже мысли об экзаменах и смертельной опасности Турнира. Замок украшали гирлянды из живого остролиста, доспехи были начищены до блеска и распевали рождественские гимны (фальшиво, но с душой), а Большой зал преобразился в зимнюю сказку с падающим с зачарованного потолка тёплым снегом.

Для всех это было время волшебства и романтики. Для Гарри Поттера и Гермионы Грейнджер — время осады.

После инцидента в спальне мальчиков их симбиоз перестал быть тайной. Слухи, раздутые Ритой Скитер и подхваченные слизеринцами, превратили их в парий. «Поттер-упырь» и его «заколдованная кукла» — так их называли за спиной. Но страх смешивался с любопытством. Многие задавались вопросом: пойдут ли эти двое на бал вместе, подтверждая свою противоестественную связь, или попытаются изобразить нормальность?

— Мы не можем пойти вместе, — сказала Гермиона за неделю до Рождества. Они сидели в пустом классе Заклинаний, тренируя Протего. Точнее, тренировал Гарри, а Гермиона сидела на парте, держа его за свободную руку, чтобы подпитывать щит. — Это будет политическим самоубийством. Скитер напишет, что ты окончательно поработил меня. Нам нужно показать школе, что мы — отдельные личности. Что мы свободны в своём выборе.

Гарри опустил палочку. Щит, мерцавший серебром, погас.

— Но мы не свободны, Гермиона. Ты сама говорила. Мы не можем отойти друг от друга на десять метров без боли. Как мы будем танцевать с другими?

— Справимся. — В её голосе зазвучала та самая упрямая нотка, что появлялась перед самыми сложными экзаменами. — Мы «накачаем» тебя магией перед балом. Сделаем запас. Пару часов мы выдержим. Мы обязаны. Иначе нас затравят.

Гарри скептически посмотрел на неё, но спорить не стал. Он чувствовал её желание хотя бы на один вечер притвориться нормальной девушкой, а не медицинским придатком к чемпиону.

Так был принят план. Гермиона приняла приглашение Виктора Крама — звезды квиддича, который смотрел на неё с искренним восхищением и то ли не замечал слухов, то ли пропускал их мимо ушей. Гарри, в свою очередь, пригласил Парвати Патил. Она согласилась, польщённая вниманием чемпиона, хотя её сестра Падма бросала на Гарри опасливые взгляды.

* * *

Вечер Святочного бала наступил. Гарри стоял перед зеркалом в спальне, застёгивая парадную мантию глубокого зелёного цвета. Его руки слегка дрожали. Он не видел Гермиону с обеда — она ушла готовиться, и они договорились встретиться уже в холле.

Прошло четыре часа разлуки.

В груди начинало саднить. Это было знакомое чувство — тупая, ноющая пустота под рёбрами, словно он забыл поесть, только голод был магическим. Он глубоко вздохнул, пытаясь подавить дрожь.

«Я справлюсь. Это всего лишь один вечер».

Он спустился в гостиную, где его ждала Парвати. Она выглядела ослепительно в ярком сари, но Гарри едва мог сфокусировать на ней взгляд. Чувства притупились, мир по краям расплывался — первый признак, что в ядре пусто.

— Ты хорошо выглядишь, Гарри, — улыбнулась Парвати, беря его под руку.

Её прикосновение было… никаким. Просто кожа к ткани. Никакого тепла, никакого отклика в ядре. Это было как касание манекена. Гарри выдавил из себя улыбку.

— Ты тоже, Парвати. Идём?

В холле уже толпились студенты. Шум, смех, шуршание мантий. Гарри искал глазами только одного человека.

И он увидел её.

Гермиона спускалась по мраморной лестнице. Она была неузнаваема. Платье из струящейся ткани цвета барвинка, волосы, уложенные в гладкий узел на затылке, сияющая улыбка. Виктор Крам ждал её внизу, и на его суровом лице играло выражение благоговения.

Сердце Гарри пропустило удар. Не от романтического восторга, хотя она была прекрасна. От ужаса.

Он видел её ауру. Благодаря их связи он видел то, чего не видели другие. Вокруг Гермионы пульсировало марево жара. Её щёки были розовыми не от румян, а от лихорадки. Глаза блестели слишком ярко.

Она горела.

Её магическое ядро, переполненное энергией, которую некуда было сбрасывать (так как канал к Гарри был перекрыт расстоянием), начинало перегреваться. Она была похожа на котёл, готовый взорваться.

Гермиона поймала его взгляд. На долю секунды маска счастливой девушки слетела. В её глазах Гарри увидел панику и боль. Она едва заметно кивнула ему и взяла Крама под руку.

— Чемпионы, сюда! — пророкотал голос Макгонагалл.

Началась процессия. Гарри шёл с Парвати, механически переставляя ноги. Каждый шаг давался с трудом. Холод начал пробираться под мантию. Кончики пальцев онемели.

Они вошли в Большой зал. Аплодисменты. Ужин. Гарри не мог есть. Его тошнило от холода. Он смотрел на Гермиону за соседним столом. Она тоже не ела. Она пила воду стакан за стаканом, пытаясь охладить внутренний пожар. Крам что-то рассказывал ей, она кивала, но её движения были дёргаными, лихорадочными.

— Гарри, ты в порядке? — спросила Парвати, заметив, что его зубы начали тихо постукивать. — Ты побледнел.

— Мне… просто немного прохладно, — соврал он, пряча руки под столом. Его пальцы уже приобрели синеватый оттенок. На манжетах его мантии начал проступать иней.

Начались танцы. Чемпионы должны были открыть бал.

Это стало началом конца.

Музыка заиграла — медленный, торжественный вальс. Парвати потянула его в центр зала. Гарри встал, и пол качнулся под ногами.

Он положил руку на талию Парвати. Лёд. Он чувствовал себя ледяной статуей. Его ядро опустело. Кубок, почувствовав слабость, удвоил усилия, высасывая остатки жизни.

На другом конце круга танцевала Гермиона с Виктором. Крам кружил её легко, но Гарри видел: каждое движение причиняет ей боль. Её кожа стала горячей на ощупь — Крам даже удивлённо посмотрел на свою руку, лежащую на её талии, словно обжёгся.

«Гарри…» — прозвучал голос в его голове. Слабый, испуганный.

«Держись», — попытался он ответить, но ментальный канал был забит помехами боли.

Круг за кругом. Минуты тянулись как часы. Гарри споткнулся раз, другой. Парвати поддерживала его, но её лицо выражало уже не радость, а испуг.

— Гарри, ты ледяной! — воскликнула она, когда его рука коснулась её шеи в танце. — У тебя температура?

— Мне нужно… выйти… — прохрипел он.

И тут, посреди зала, Гермиона остановилась.

Магия внутри неё дошла до точки разрыва. Крам что-то спросил, но она не ответила. Она просто закричала. Беззвучно, внутри себя, но Гарри услышал этот крик как взрыв.

Её магия выплеснулась наружу неконтролируемой волной. Ближайшая ледяная скульптура разлетелась вдребезги. Свечи над их головами вспыхнули ярким, ослепительным пламенем, осыпая искрами танцующих.

Толпа ахнула и расступилась.

Гермиона стояла одна в центре образовавшегося круга. Её трясло. От платья шёл пар.

Гарри больше не мог терпеть. Инстинкт самосохранения — их общего самосохранения — отключил социальные тормоза.

Он оттолкнул Парвати.

— Прости!

Он бросился через зал. Ноги не слушались, он бежал, спотыкаясь, как пьяный.

— Гермиона!

Она повернулась на его голос. Её глаза были чёрными провалами. Она протянула к нему руки, как утопающая.

Виктор Крам попытался удержать её:

— Герм-о-нина, что с тоб…

— Не трогай её! — заорал Гарри.

Он врезался в неё, обхватывая обеими руками.

Момент контакта был похож на столкновение айсберга с вулканом.

БАМ!

Ударная волна магии, заметная глазу как дрожь воздуха, разошлась во все стороны. Студентов, стоявших в первом ряду круга, сбило с ног. Высокие витражные окна Большого зала задрожали, и одно из них со звоном лопнуло, осыпав пол цветным дождём осколков.

Гарри и Гермиона рухнули на пол, вцепившись друг в друга мёртвой хваткой.

Уровни начали выравниваться — мгновенно и жестоко. Жар Гермионы хлынул в ледяную пустоту Гарри. Холод Гарри остудил пылающие вены Гермионы.

— Ааххх… — общий стон вырвался из их глоток. Это был звук чистой телесной эйфории, смешанной с болью.

Гарри чувствовал, как кровь возвращается в его конечности, пробиваясь через спазмированные сосуды тысячей иголок. Гермиона чувствовала, как давление в голове падает, отступая перед благословенной прохладой.

Они лежали на полу посреди бального зала, переплетённые в узел из рук, ног и мантий. Гарри зарылся лицом в её шею, вдыхая запах её пота и магии. Гермиона вцепилась пальцами в его волосы, прижимая его к себе так сильно, что могла бы сломать ему шею.

Тишина в зале была оглушительной. Музыка смолкла. Сотни глаз смотрели на них. Дамблдор встал со своего трона, его лицо было серьёзным. Каркаров злорадно ухмылялся. Мадам Максим прикрыла рот рукой.

Рон Уизли, стоявший у стены с Падмой, побледнел. Он видел это. Все видели это. Это был не танец. Это был акт выживания, настолько интимный и грубый, что смотреть на него казалось непристойным.

Вдруг тень накрыла их.

Северус Снейп возник словно из воздуха. Он одним резким движением снял свой чёрный сюртук и набросил на дрожащих подростков, укрывая их с головой, как коконом.

— Расходитесь! — рявкнул он на толпу. Его голос гремел, усиленный магией. — Шоу окончено! Возвращайтесь к столам или убирайтесь вон!

Он присел на корточки рядом с кучей чёрной ткани, под которой угадывались две фигуры.

— Поттер, Грейнджер, — тихо прошипел он, только для них. — Вы дышите?

Из-под сюртука показалась рука Гарри. Она всё ещё дрожала, но цвет кожи вернулся к нормальному. Рука нащупала ботинок Снейпа и сжала его в знак подтверждения.

— Встать сможете? — спросил зельевар.

— Да… — голос Гермионы был слабым, приглушённым тканью. — Дайте минуту.

— У вас нет минуты. На вас смотрит вся магическая Европа. Вставайте и уходите с гордо поднятой головой, или завтра вас распнут в газетах ещё жёстче.

Ткань зашевелилась. Гарри и Гермиона поднялись, не расцепляя объятий. Они всё ещё были накрыты сюртуком Снейпа, словно одной мантией на двоих. Они выглядели как единое, многорукое существо.

Гарри посмотрел на зал. Он увидел испуг Парвати, шок Крама, презрение Малфоя. Но ему было всё равно. Тепло Гермионы пульсировало в его венах, и это было единственное, что имело значение.

— Идём, — сказал он ей.

Они пошли к выходу. Снейп шёл рядом, как конвоир, ограждая их от попыток подойти. Толпа расступалась перед ними, словно они были прокажёнными или королями.

Когда двери Большого зала закрылись за ними, отрезая шум и свет, Гермиона сползла по стене. Гарри опустился вместе с ней.

В пустом, полутёмном холле они наконец позволили себе расслабиться. Снейп забрал свой сюртук, брезгливо отряхнул его и надел обратно.

— Минус пятьдесят очков с Гриффиндора за нарушение общественного порядка и порчу школьного имущества, — произнёс он своим обычным ядовитым тоном. Но в глазах его не было злобы. — Идите в свою башню. И ради Мерлина, прекратите экспериментировать с дистанцией. В следующий раз вы убьёте друг друга.

Он развернулся и ушёл, его шаги гулко отдавались в тишине.

Гарри посмотрел на Гермиону. Тушь потекла у неё под глазами, причёска растрепалась, платье было помято. Но для него она была самой красивой в мире. Потому что она была живой.

— Я больше никогда тебя не отпущу, — серьёзно сказал он.

— Я знаю. — Она грустно улыбнулась, касаясь его щеки. — Мы прокляты, Гарри.

— Нет. — Он покачал головой, помогая ей встать. — Мы просто… синхронизированы.

Они побрели к мраморной лестнице, поддерживая друг друга. Святочный бал продолжался без них, но их танец — танец жизни и смерти — только начинался.

Январь заморозил Хогвартс в хрустальном безмолвии, а у Гарри и Гермионы начался их собственный, извращённый «медовый месяц». Это не было временем романтических прогулок под луной или обмена валентинками. Это была пора тотального, всепоглощающего привыкания к новой жизни — жизни симбионтов.

После катастрофы на Святочном балу они перестали бороться. Попытки выглядеть нормальными — держать дистанцию, изображать двух отдельных людей — отлетели, как ненужная шелуха. Выживание требовало близости, и они подчинились этому требованию с фанатичной покорностью.

Они почти перестали показываться в общих местах замка. Уроки, где приходилось сидеть по одному, — Зельеварение, Трансфигурация, — стали пыткой; они терпели, стиснув зубы, и касались друг друга ногами под партой. Всё свободное время они проводили в Выручай-комнате или заброшенных классах в северном крыле, где никто не мог увидеть их странного, пугающего быта.

Связь менялась. Она углублялась, врастала в их сознание, как корни плюща в старую кладку.

Сначала это были физические ощущения. Гарри ударялся мизинцем о ножку кровати — и Гермиона шипела от боли, потирая свою ногу. Гермиона обжигала язык горячим чаем — и Гарри морщился, чувствуя фантомный ожог. Но к середине января границы стёрлись окончательно.

Синестезия.

Это началось однажды вечером в Выручай-комнате, которую они превратили в подобие маленькой квартиры-студии. Гермиона читала книгу о древних рунах, сидя в кресле, а Гарри точил свой кинжал, подарок Сириуса, на ковре у её ног.

Гермиона наткнулась на сложный, красивый перевод древнего текста. И ощутила интеллектуальный восторг — то самое чувство «щелчка» в голове, когда пазл складывается.

Гарри, не поднимая головы от кинжала, вдруг почувствовал вкус лимонного щербета на языке и увидел вспышку золотого света перед глазами.

— Ты поняла третий абзац? — спокойно спросил он.

Гермиона дёрнулась, выронив книгу.

— Откуда ты знаешь?

— Я почувствовал. — Гарри коснулся своего виска. — Это было… жёлтым. И кислым. Но приятным.

Гермиона побледнела. Она закрыла глаза и сосредоточилась.

— Подумай о чём-нибудь.

Гарри представил полёт на метле. Ветер в лицо, свободу, скорость.

Гермиона ахнула.

— Синий. Холодный ветер. Запах озона. И… ощущение падения в животе.

Они смотрели друг на друга в ужасе и восхищении. Ритуал Снейпа не просто соединил их магию. Он разрушил барьеры между их разумами. Они не читали мысли словами — это не была легилименция. Это была эмпатическая телепатия. Они делили эмоции, ощущения тела, даже инстинкты.

Это открытие изменило всё.

Теперь они не могли лгать друг другу. Если Гарри пугался перед Турниром, у Гермионы леденел желудок. Если Гермиона злилась на Рона, у Гарри пылали щёки и хотелось что-нибудь ударить.

Но самым сложным оказалась интимность.

Подростковые гормоны никто не отменял. Когда Гарри просыпался утром с обычной утренней реакцией тела, Гермиона просыпалась с приливом жара и непонятного, чужого возбуждения. Первый раз это вызвало панику и жгучий стыд. Они не могли смотреть друг другу в глаза полдня.

— Мы должны научиться это блокировать, — сказала тогда Гермиона, красная как рак.

— Как? — спросил Гарри, глядя в пол. — Окклюменция?

— Возможно. Нам нужно построить внутренние стены. Иначе мы сойдём с ума.

Они начали тренироваться. Но вместо стен они построили шлюзы. Они научились «приглушать» громкость чужих ощущений, превращая их в фоновый шум. Но полностью отключить связь было невозможно. Они всегда чувствовали присутствие друг друга — тихое гудение на краю сознания, как звук работающего холодильника в пустой комнате.

* * *

В конце января они наконец занялись Золотым яйцом.

Гарри откладывал это, боясь того, что может узнать. Но подсказка Седрика — он шепнул Гарри про ванную старост ещё до Святочного бала, чувствуя вину за то, что Гарри стал изгоем, — не давала покоя.

Они пошли в ванную старост ночью. Вдвоём. Под мантией-невидимкой.

Ванная была огромной, как бассейн, с десятками золотых кранов. Гарри наполнил бассейн горячей водой и пеной.

— Мне нужно раздеться, — неловко сказал он.

Гермиона отвернулась, изучая витраж с русалкой.

— Я не буду смотреть. Просто… залезай.

Гарри снял мантию и пижаму, оставшись в плавках — он подготовился. Вода была блаженно горячей.

— Залезай тоже, — позвал он. — Мне нужно, чтобы ты была в воде. На случай… если что-то пойдёт не так.

Гермиона, оставшись в длинной сорочке, осторожно спустилась в воду. Ткань намокла и облепила тело, но им было не до стеснения. Вода хорошо проводила магию. Как только они оба оказались в бассейне, связь стала кристально чистой.

Гарри погрузил яйцо под воду и нырнул. Гермиона последовала за ним.

Он открыл яйцо.

Вместо визга, который они слышали на суше, из яйца полилась тягучая, мрачная песня:

«Ищи нас там, где звучат наши голоса,

Над землёй мы не можем петь…

И пока ты будешь искать, подумай вот о чём:

Мы забрали то, чего тебе будет сильно не хватать…»

Они вынырнули, жадно глотая воздух. Пена стекала с волос Гарри, попадая в глаза.

— Русалки, — выдохнула Гермиона, убирая мокрые пряди с лица. — Чёрное озеро.

— «То, чего тебе будет сильно не хватать», — повторил Гарри строчку песни. Его сердце пропустило удар. Он почувствовал укол страха — острого, как игла.

Гермиона замерла. Её глаза расширились. Она тоже поняла.

— Они заберут «сокровище» каждого чемпиона, — прошептала она. — У Седрика это, наверное, Чжоу. У Флёр — сестра. У Крама… не знаю. А у тебя?

Гарри смотрел на неё. На капли воды на её ресницах. На пульсирующую жилку на шее.

— Ты, — сказал он. Это был не вопрос. Это был приговор.

— Меня заберут на дно, — её голос дрогнул, но логика уже заработала, просчитывая варианты. — Они усыпят меня. Поместят в стазис.

— Стазис? — Гарри почувствовал, как вода вокруг него становится ледяной, несмотря на магический подогрев. — Что происходит с нашей связью, когда ты в стазисе?

— Она… замирает. Моя магия будет законсервирована внутри меня. Она не будет излучаться наружу.

— Значит, я не смогу питаться, — закончил Гарри.

Тишина повисла в ванной, нарушаемая лишь плеском воды.

— Час, — произнёс Гарри. — В песне говорится про час. «У тебя есть час, чтобы вернуть пропажу».

Гермиона начала трястись.

— Гарри, ты не выдержишь час. Без подпитки твоё ядро начнёт коллапсировать через двадцать минут. В холодной воде — через десять.

— Я должен. — Он сжал кулаки под водой. — Если я не достану тебя…

— Ты умрёшь по дороге! — она ударила ладонью по воде, брызги полетели ему в лицо. — Это самоубийство! Дамблдор не может этого допустить! Он знает о ритуале!

— Кубок не знает, — мрачно возразил Гарри. — Кубку плевать. Условия контракта абсолютны. Если я не явлюсь на испытание, я потеряю магию. Если я явлюсь, но не смогу участвовать… то же самое.

— Мы пойдём к Дамблдору. Прямо сейчас.

Они вылезли из бассейна, мокрые, дрожащие не от холода, а от ужаса. Пока они вытирались и одевались, Гарри чувствовал, как страх Гермионы проникает в его кости. Она панически перебирала в уме заклинания, зелья, артефакты, но каждое решение разбивалось о факт: Гарри был пуст без неё.

* * *

Кабинет Дамблдора встретил их тиканьем множества серебряных приборов. Директор сидел за столом, и вид у него был уставший. Снейп стоял у окна, глядя в темноту.

— Мы знаем загадку, — с порога заявила Гермиона. — Озеро. Они заберут меня.

Дамблдор медленно кивнул.

— Я опасался этого. Русалки подтвердили свой выбор. Для них «сокровище» — это не вещь. Это человек, к которому чемпион привязан сильнее всего.

— Вы должны заменить заложника! — потребовал Гарри. — Возьмите Рона! Возьмите… мою метлу! Кого угодно!

— Нельзя обмануть магию выбора, Гарри, — мягко, но непреклонно сказал Дамблдор. — Кубок выбрал мисс Грейнджер. Если мы подменим её, контракт сочтёт условия невыполненными.

— Вы отправляете его на смерть! — закричала Гермиона. — Без меня он — сквиб! Он утонет через пять минут!

— Не кричите, Грейнджер. — Холодный голос Снейпа разрезал истерику. Он отошёл от окна. — Мы знаем риски.

— Риски?! — Гарри шагнул к зельевару, сжимая кулаки. — Это не риск, это казнь!

— Есть вариант, — Снейп проигнорировал выпад Поттера и посмотрел на Дамблдора. — Химический.

Дамблдор нахмурился.

— Северус, это опасно. Это может разрушить его тело.

— У него нет выбора, Альбус. Магии у него не будет. Значит, мы должны использовать биологию.

Снейп повернулся к Гарри. Его чёрные глаза блестели опасным блеском учёного, готового на жестокий эксперимент.

— Жабросли, Поттер. Вы слышали о них?

— Растение, дающее жабры, — кивнул Гарри.

— Верно. Но для трансформации лёгких в жабры нужна энергия. Обычно волшебник берёт её из своего ядра. У вас там пусто. Если вы съедите жабросли в таком состоянии, они просто застрянут у вас в горле, или трансформация остановится на полпути, и вы задохнётесь.

— И что вы предлагаете?

— Катализатор. Зелье, которое заставит ваш метаболизм разогнаться до предела. Ваше тело начнёт сжигать само себя, чтобы получить энергию. Жир, углеводы, потом мышечную ткань. Вы станете топливом для собственной магии.

Гермиона ахнула, прикрыв рот рукой. Она, как дочь стоматологов и начитанная ведьма, понимала, о чём речь.

— Это катаболизм… Аутофагия… Он съест себя заживо!

— У него будет ровно час, — безжалостно продолжал Снейп. — Через час начнут отказывать органы. Печень, почки. Если он не вынырнет и не получит дозу вашей магии для регенерации… он умрёт от полиорганной недостаточности.

В кабинете повисла тишина. Фоукс, феникс Дамблдора, издал грустный тирлик.

— Я согласен, — сказал Гарри.

— Гарри, нет! — Гермиона вцепилась в его руку. — Мы найдём другой способ!

— Нет другого способа, Гермиона. Ты это чувствуешь так же, как и я.

Он послал ей мысленный образ: тупик. Стена. И узкая щель внизу, через которую можно проползти, содрав кожу.

До неё дошла его решимость — твёрдая, как гранит. И его любовь. Не романтическая, розовая любовь из романов. А тяжёлая, тёмная, жертвенная любовь зверя, готового отгрызть себе лапу, чтобы спасти пару.

Гермиона заплакала. Тихо, беззвучно. Гарри почувствовал вкус соли на своих губах.

— Хорошо, — поднялся Дамблдор. — Северус, приготовь Катализатор. Мисс Грейнджер, вам пора идти. Судьи ждут заложников.

— Я не попрощалась, — прошептала она.

— У вас есть минута, — кивнул директор.

Гарри и Гермиона отошли в тень книжных шкафов. Они не обнимались. Они стояли, глядя друг другу в глаза, и говорили без слов, через открытый канал их связи.

«Я вернусь за тобой», — обещал Гарри.

«Если ты умрёшь, я тебя убью», — ответила она с истерической серьёзностью.

«Больно будет?» — спросила она мысленно, имея в виду зелье.

«Да. Но это неважно».

Гарри взял её лицо в ладони. Впервые он поцеловал её в губы. Не для передачи магии, не для спасения. А просто потому, что хотел запомнить этот вкус перед тем, как погрузиться в ледяную воду.

Это был вкус слёз, мятной зубной пасты и отчаяния.

— Пора, мисс Грейнджер, — позвал Дамблдор.

Она отстранилась. Её пальцы скользнули по руке Гарри, цепляясь до последнего момента. Когда контакт разорвался, Гарри почувствовал привычный холод потери, но теперь к нему примешивался новый страх.

Страх, что это было в последний раз.

Гарри был готов. Он станет скелетом, он сожжёт себя дотла, но он достанет её со дна. Потому что без неё он всё равно уже мёртв.

Ночь перед Вторым туром опустилась на Хогвартс тяжёлым, бархатным саваном, но для Гарри Поттера она была наполнена не покоем, а ожиданием казни. Замок спал, но в кабинете зельеварения в подземельях горел свет. Воздух здесь был пропитан запахами горечи, металла и чего-то неуловимо опасного, напоминавшего запах пролитой крови.

Гарри сидел на высоком табурете, наблюдая за движениями Северуса Снейпа. Профессор работал над котлом с той же хирургической точностью, с какой проводил ритуал два месяца назад. Только теперь он создавал не связь, а топливо для самоубийства.

— Вы понимаете механизм действия, Поттер? — глухо спросил Снейп, не отрываясь от нарезки корня аконита.

— Вы сказали, что это заставит моё тело сжигать себя, — ответил Гарри. Голос его был ровным, мёртвым. Страх выгорел дотла, осталось одно холодное «надо».

— Упрощённо, — фыркнул Снейп. — «Метаболический Катализатор» — это, по сути, яд. Он отключает предохранители вашего организма. Обычно, когда человек голодает или истощён, тело замедляет процессы, чтобы выжить. Это зелье делает наоборот. Оно гонит каждую клетку на пределе мощности.

Снейп бросил нарезанный корень в котёл. Жидкость зашипела и окрасилась в болезненно-бурый цвет.

— Сначала уйдёт гликоген из печени. Это даст вам энергию на первые пять минут. Затем начнётся липолиз — сжигание жира. Учитывая вашу комплекцию… — Снейп смерил худощавую фигуру Гарри критическим взглядом, — у вас его немного. Минут на пятнадцать. А затем…

— Затем мышцы, — закончил Гарри.

— Именно. Белок. Ваше тело начнёт переваривать собственные бицепсы, квадрицепсы, сердечную мышцу, чтобы получить энергию для поддержания трансформации жаброслей. Вы будете чувствовать, как высыхаете изнутри. Это будет больно. Очень больно.

— Мне всё равно. — Гарри посмотрел на свои руки. Они слегка дрожали — отголосок разлуки с Гермионой. Её забрали два часа назад. Он чувствовал пустоту там, где обычно было тепло её присутствия. Это было похоже на фантомную боль в ампутированной конечности.

Снейп перелил зелье во флакон. Стекло нагрелось.

— У вас будет ровно час, Поттер. На шестьдесят первой минуте начнётся необратимый отказ почек и печени. Вы умрёте от токсического шока. Если вы не успеете вернуться и получить от Грейнджер глоток её магии… я не смогу вас спасти.

— Я успею.

Дверь лаборатории скрипнула. Вошёл Дамблдор. Директор выглядел старым как никогда. Его голубые глаза потеряли блеск.

— Судьи готовы, Гарри. Лодки ждут у озера.

Гарри взял флакон. Он был тёплым, почти горячим, словно живое существо.

— Профессор. — Гарри повернулся к Снейпу. — Если я… если я не вернусь, сделайте так, чтобы Гермиона не видела моего тела.

Снейп замер на секунду, потом коротко кивнул.

— Идите, Поттер. Не разочаруйте меня. Я потратил на вас слишком много редких ингредиентов.

* * *

Озеро было чёрным и спокойным, как зеркало смерти. Трибуны гудели, но для Гарри этот звук был приглушённым, далёким. Он стоял на пирсе, дрожа от утреннего холода. Ветер пронизывал тонкую мантию, но настоящий холод шёл изнутри — от пустого ядра.

Другие чемпионы разминались. Крам выглядел сосредоточенным, Флёр — бледной, Седрик ободряюще улыбнулся Гарри, но улыбка вышла вымученной. Они все знали, что Гарри — «инвалид» турнира. Они не знали, что он собирается сделать.

— Чемпионы, займите места! — голос Людо Бэгмена, усиленный магией, эхом прокатился над водой.

Гарри подошёл к краю пирса. Он снял мантию и обувь, оставшись в плавках и майке. Зрители зашептались, увидев его худобу. Ритуал и постоянный стресс уже начали сказываться на его теле.

Он сжал в одной руке комок склизких жаброслей, в другой — флакон Снейпа.

— На счёт три! — крикнул Бэгмен. — Раз… Два…

Гарри откупорил флакон и залпом выпил содержимое.

Вкус был отвратительным — смесь желчи, пепла и чистого спирта. Жидкость обожгла горло, упала в желудок и взорвалась там сверхновой.

— …ТРИ!

Гарри запихнул в рот жабросли, проглотил их, давясь, и нырнул.

Ледяная вода сомкнулась над головой. Шок от холода должен был парализовать его, но зелье уже действовало.

БАМ.

Сердце Гарри ударило в рёбра с такой силой, что ему показалось — оно сломает кости. Кровь закипела. Он почувствовал, как жар разливается по венам, вытесняя холод озера.

Трансформация началась. Обычно магия делает это плавно. Сейчас это было насилие. Шею словно полоснули бритвой — прорезались жабры. Пальцы рук и ног вытянулись, между ними с хрустом выросли перепонки. Гарри закричал под водой, но вместо пузырей воздуха втянул в себя ледяную воду, которая теперь была для него кислородом.

Он открыл глаза. Мир стал чётким, зеленовато-серым.

Он посмотрел на свои руки. Они дрожали, но не от холода, а от переизбытка энергии. Зелье начало пожирать его запасы.

Гарри оттолкнулся ногами и поплыл.

* * *

Первые десять минут были эйфорией. Гарри никогда не плавал так быстро. Он рассекал воду как торпеда. Гриндилоу, пытавшиеся схватить его за лодыжки, отлетали в стороны от его пинков. Он чувствовал себя сильным, неуязвимым.

Но это была ложь. Это была агония, замаскированная под силу.

На пятнадцатой минуте он почувствовал первый «укус». Острая боль в боку, там, где печень. Запасы гликогена кончились. Зелье переключилось на жир.

Гарри плыл сквозь заросли водорослей, похожих на лес призраков. Боль стала фоновым шумом, пульсирующим в такт гребкам. Он шёл не на магию — связь с Гермионой молчала, упёршись в стену стазиса, — а на песню русалок, что становилась громче.

На тридцатой минуте боль изменилась. Она стала тянущей, горячей. Его мышцы начали гореть. Каждый гребок руками отдавался так, словно с бицепсов срезали тонкие полоски мяса.

«Белок, — отстранённо подумал Гарри. — Я ем сам себя».

Он посмотрел на своё предплечье. Кожа стала дряблой, обвисшей, словно он похудел на десять килограммов за полчаса. Вены вздулись чёрными жгутами.

Впереди показался город русалок. Каменные дома, грубые статуи, мутная вода. И площадь, где к статуе огромного мерфолка были привязаны четыре фигуры.

Гермиона. Рон. Чжоу. Габриэль Делакур.

Гарри рванулся вперёд, игнорируя протесты своего тела. Гермиона плавала, подвешенная в воде, её волосы развевались как ореол. Она выглядела мирной, спящей. Пузырьки воздуха время от времени срывались с её губ.

Гарри подплыл к ней. Он хотел коснуться её, надеясь на чудо, на искру магии. Он схватил её за руку.

Ничего.

Холодная, твёрдая кожа. Стазис гасил всё. Она была просто телом. Куклой.

Гарри попытался развязать верёвки из водорослей. Его пальцы были слабыми, непослушными. Мышцы кистей уже начали атрофироваться. Он достал нож, который дал ему Сириус. Рука дрожала так сильно, что он чуть не выронил оружие.

Он пилил толстые стебли, рыча от натуги. Один. Второй.

Верёвки опали. Гермиона начала медленно всплывать, но Гарри схватил её за пояс.

Вокруг появились русалки с копьями. Они наблюдали, скаля острые зубы, но не вмешивались.

Гарри посмотрел на Рона. Его рыжие волосы были ярким пятном в серой воде. Рон тоже спал. Гарри почувствовал укол вины — он не мог спасти и его. У него просто не хватит тела, чтобы дотащить двоих.

Вдруг рядом промелькнула акула — Крам с трансфигурированной головой. Он перекусил верёвки Гермионы. Ошибка? Нет, он что, плыл к Рону? Нет, к ней! Крам схватил Гермиону.

Гарри, обезумев от ярости и страха потерять свой «якорь», ударил акулу ногой в глаз.

«Она моя!» — безмолвно прокричал он.

Крам-акула отшатнулся, выпуская девушку. Он, кажется, понял ошибку и поплыл к Рону.

Гарри обхватил Гермиону одной рукой. Теперь нужно было всплыть.

И тут начался настоящий ад.

Подниматься с грузом, когда твои собственные мышцы растворяются, — это пытка, для которой нет названия. Ноги Гарри сводило судорогой каждые десять секунд. Он грёб одной рукой, чувствуя, как плечевой сустав готов выскочить из суставной сумки. Связки трещали.

Сорок пять минут.

Гарри посмотрел на свою грудь. Рёбра выпирали так остро, что казалось, прорвут майку. Живота не было — впадина. Он был похож на узника Азкабана после десяти лет заключения.

Пятьдесят минут.

Свет сверху стал ярче. Поверхность была близко. Но силы кончились. Абсолютно. Зелье сожрало всё, до чего могло дотянуться, и принялось за жизненно важные органы.

Гарри почувствовал вкус крови во рту — дёсны начали кровоточить. В глазах потемнело. Сердце сбилось с ритма, пропуская удары.

«Я не доплыву», — поняла та часть его мозга, которая ещё работала.

Он посмотрел на лицо Гермионы рядом со своим. Она была так близко.

«Я должен хотя бы вытолкнуть её».

Он собрал остатки воли. Это было уже не физическое усилие, а чистое намерение. Он ударил ногами в последний раз, вкладывая в этот рывок свою жизнь.

Они прорвали поверхность воды.

Яркий солнечный свет ослепил Гарри. Шум трибун ударил по ушам, но он слышал его как сквозь вату.

Он жадно глотнул воздух, и его жабры с мучительной болью закрылись, превращаясь обратно в кожу. Лёгкие, отвыкшие от воздуха, загорелись огнём.

Он подтащил Гермиону к низкому пирсу. Руки скользили по мокрому дереву.

— Возьмите… её… — прохрипел он. Голос был похож на скрежет камней.

Чьи-то руки подхватили Гермиону и втащили её на настил.

Гарри попытался подтянуться следом. Но его руки больше не работали. Они были просто плетьми из костей и кожи.

Он соскользнул обратно в воду.

Темнота накрыла его мгновенно. Сердце сделало последний, трепещущий удар и остановилось. Токсический шок. Тело сдалось.

Он начал медленно погружаться, глядя на искажённое водой солнце. Ему было не больно. Ему было спокойно.

* * *

На пирсе царил хаос.

Дамблдор взмахнул палочкой, снимая стазис с Гермионы и Рона, которого вытащил Крам секундой позже.

Гермиона вдохнула с резким, всхлипывающим звуком. Она села, кашляя водой. Её сознание было мутным, но одно чувство пробилось сквозь туман мгновенно.

Тишина.

Внутри неё была тишина. Связь молчала. Там, где всегда было тихое гудение присутствия Гарри, теперь была чёрная дыра.

— Гарри? — она повернула голову.

Она увидела Дамблдора, который с тревогой смотрел в воду. Она увидела пузыри, поднимающиеся с глубины.

— НЕТ!

Она не думала. Действовал инстинкт — сильнее разума. Она бросилась к краю пирса и прыгнула в воду.

— Мисс Грейнджер! — крикнул кто-то.

Вода была ледяной, но Гермиона не чувствовала холода. Она открыла глаза под водой.

Она увидела его. Он медленно опускался на дно, раскинув руки, похожий на сломанную куклу. Майка парусила вокруг неимоверно худого торса.

Она нырнула глубже, хватая его за руку. Он был лёгким. Слишком лёгким.

Она потащила его наверх. Её магия, переполненная после часа стазиса, бурлила, давая ей нечеловеческие силы. Она вырвалась на поверхность, таща Гарри за собой.

— Помогите! — закричала она, подгребая к пирсу.

Сильные руки Хагрида вытащили их обоих. Он положил Гарри на доски.

Толпа на трибунах замолчала. Люди вставали, вытягивая шеи. То, что они видели, было страшно. Герой магического мира выглядел как мумия. Кожа обтягивала череп, глаза были открыты и остекленели.

Мадам Помфри бросилась к ним с чемоданчиком, но Гермиона оттолкнула её.

— Не трогайте его! — дико зарычала она. — Вы не понимаете!

Она нависла над Гарри. Положила ладони ему на грудь, прямо на сердце.

— Вернись, — прошептала она.

Это было не лечебное заклинание — это было принуждение через связь. Она открыла свои шлюзы настежь. Она взяла свою магию — тёплую, живую, яростную — и толкнула её в него. Не тонким ручейком, как раньше, а цунами.

Это было насилие.

Тело Гарри выгнулось дугой, оторвавшись от пирса. Послышался треск — это лопнули капилляры под кожей от резкого скачка давления.

На его груди, под ладонями Гермионы, кожа покраснела, затем потемнела, обугливаясь. Магический ожог. Клеймо.

— ДЫШИ! — закричала Гермиона, вливая в него жизнь, которой ему не хватало.

Гарри издал звук, который никто из присутствующих не забудет до конца своих дней. Это был не вздох. Это был крик души, которую насильно впихнули обратно в искалеченное тело.

Его зрачки сузились. Он закашлялся, выплёвывая воду и кровь. Его тело начало биться в конвульсиях.

— Держите его! — крикнул Снейп, падая на колени рядом и заливая в рот Гарри противосудорожное зелье.

Гермиона не отпускала рук. Она плакала, слёзы смешивались с озёрной водой на её лице. Она чувствовала, как её магия заполняет его пустые вены, заводит остановившееся сердце, заставляет иссохшие мышцы сокращаться.

— Я здесь, — шептала она, гладя его мокрый, похожий на череп лоб. — Я здесь, Гарри. Мы живы. Мы живы.

Гарри затих, тяжело дыша. Его грудь поднималась и опускалась рывками. Он повернул голову и посмотрел на неё. В его глазах не было узнавания, только боль и животный страх. Но когда он увидел её лицо, страх ушёл.

Его рука — костлявая лапа скелета — дёрнулась и накрыла её ладонь на своей груди.

— Больно… — едва слышно прошептал он.

— Я знаю, — ответила она, падая лбом ему на плечо. — Мне тоже.

Дамблдор накрыл их обоих своей мантией, скрывая от жадных взглядов толпы и объективов камер. Турнир продолжался, но для Гарри и Гермионы это больше не было игрой. Это была война со смертью, и сегодня они выиграли битву, заплатив куском плоти.

Месяцы между Вторым и Третьим туром стали для Гарри одним долгим выздоровлением. Гарри Поттер выжил, но его тело напоминало руины после бомбардировки. Мышцы, сожжённые зельем Снейпа, восстанавливались мучительно медленно. Каждое движение причиняло боль. Ему пришлось заново учиться ходить, держать ложку, завязывать шнурки.

Гермиона стала его тенью, его сиделкой, его внешним скелетом. Она кормила его питательными зельями по часам, помогала разрабатывать ослабшие руки и ноги и, главное, питала его магией. Теперь это давалось легче — каналы связи раздались и окрепли после страшной перегрузки на озере.

К июню Гарри выглядел почти нормально, хотя всё ещё был слишком худым, а в его движениях появилась экономная, хищная грация человека, который бережёт каждую калорию. На его груди, прямо над сердцем, алел шрам в форме двух ладоней — вечное напоминание о том, кто вытащил его с того света.

Накануне Третьего тура они сидели на Астрономической башне. Ветер трепал волосы Гермионы.

— Я боюсь, — призналась она, глядя на Запретный лес, где уже вырос лабиринт.

— Я вернусь, — пообещал Гарри. Он сидел на парапете, свесив ноги. — Я всегда возвращаюсь. Это моя дурацкая суперспособность.

— Не шути с этим. — Она взяла его за руку. Их пальцы переплелись привычным, успокаивающим жестом. — Там, в лабиринте… связь будет работать. Но если ты уйдёшь слишком далеко или попадёшь в магическую ловушку…

— Я буду чувствовать тебя. — Он прижал её ладонь к своему шраму-ожогу. — Ты мой компас, Гермиона. Пока ты здесь, я не потеряюсь.

* * *

Лабиринт был живым, дышащим организмом, полным злобы. Стены смыкались за спиной, туман искажал звуки. Но Гарри шёл сквозь него с пугающей точностью. Он не использовал сложные заклинания — он экономил силы. Он полагался на инстинкты, обострённые связью.

«Направо», — шептал голос Гермионы в его голове, когда он колебался на развилке.

«Осторожно, снизу!» — и он отпрыгивал за секунду до того, как корни Дьявольских силков вырывались из земли.

Он встретил Седрика Диггори у Кубка. Хаффлпаффец выглядел потрёпанным, но решительным.

— Возьмём вместе? — предложил Седрик, тяжело дыша. — Это будет честно. Мы оба прошли через ад.

Гарри колебался. Его инстинкты — звериное чутьё, выработанное месяцами боли, — кричали об опасности. Но он кивнул.

— Вместе. На счёт три.

Они коснулись холодного металла ручек. Рывок в районе пупка. Мир закружился в вихре портала.

* * *

Удар о землю выбил воздух из лёгких. Гарри перекатился, инстинктивно вскакивая на ноги; палочка уже была в руке.

Это был не Хогвартс. Это было старое, заброшенное кладбище. Могильные плиты, покосившиеся кресты, мрачный силуэт церкви вдалеке. И запах. Запах сырой земли и гнили.

— Где мы? — спросил Седрик, оглядываясь.

— Назад к Кубку! — закричал Гарри. Шрам на лбу взорвался болью такой силы, что он упал на колени.

Но было поздно.

Из тени вышел Питер Петтигрю, неся на руках свёрток, похожий на уродливого младенца.

— Убей лишнего, — прошипел высокий, холодный голос.

Вспышка зелёного света. Звук падения тела.

Седрик Диггори лежал на траве, глядя в небо пустыми, удивлёнными глазами.

— НЕТ! — крик Гарри был не его. В нём звучал двойной ужас — его и Гермионы, которая в ту же секунду в Хогвартсе, на трибунах, вцепилась в перила, чувствуя смерть через их связь.

Хвост прижал Гарри к надгробию статуи ангела смерти. Каменная коса обвила шею мальчика, лезвие упёрлось в кожу.

Начался ритуал.

Кость отца. Плоть слуги.

— И кровь врага… — прохрипел Петтигрю, приближаясь с кинжалом.

Гарри дёрнулся, но статуя держала крепко. Лезвие полоснуло по сгибу локтя. Алая кровь потекла в фиал.

«Гарри!» — крик Гермионы в его голове был оглушительным.

«Я жив. Пока жив», — ответил он, кусая губы от боли.

Хвост вылил кровь в котёл. Жидкость зашипела, меняя цвет на ослепительно-белый.

Искры. Пар. И из котла поднялась высокая, худая фигура.

Лорд Волдеморт вернулся.

Он осмотрел своё новое тело — бледные руки с длинными пальцами, змеиное лицо, красные глаза. Он глубоко вдохнул ночной воздух, наслаждаясь ощущением физической силы.

— Прекрасно… — прошептал он.

Он вызвал Пожирателей смерти. Они аппарировали один за другим, падая на колени, целуя подол его мантии. Волдеморт ходил между ними, раздавая наказания и обещания.

Гарри наблюдал за этим сквозь пелену боли. Его шрам горел. Но было ещё кое-что. Странный разлад. Будто внутри у врага что-то не складывалось.

Волдеморт повернулся к нему.

— Гарри Поттер, — мягко произнёс он. — Мальчик, который выжил. Снова.

Он подошёл ближе, касаясь пальцем шрама Гарри.

— Я могу коснуться тебя теперь! — торжествующе заявил Лорд.

Да, он мог. Но в момент касания лицо Волдеморта дёрнулось. Едва заметно, на долю секунды. Словно статический разряд пробежал по его пальцам. Он отдёрнул руку, нахмурившись, но тут же скрыл замешательство за маской высокомерия.

— Развяжи его, Хвост. Дай ему палочку.

Гарри рухнул на траву. Ноги плохо держали его. Он сжал палочку — свою единственную защиту.

— Мы устроим дуэль, — объявил Волдеморт. — Поклонись, Гарри.

Империус. Боль. Унижение. Гарри сопротивлялся, но силы были неравны.

— А теперь… — Волдеморт поднял палочку. — Круцио!

Мир исчез. Осталась только боль. Белая, раскалённая, разрывающая каждый нерв. Гарри кричал, извиваясь на земле.

В этот момент в Большом зале Хогвартса, где зрители ждали чемпионов, Гермиона Грейнджер с диким криком упала со скамьи. Её тело выгнулось дугой, повторяя судороги Гарри на кладбище.

— Гермиона! — Рон бросился к ней.

Дамблдор встал, его лицо было белее мела. Он понял.

На кладбище Волдеморт снял проклятие. Он смотрел на Гарри с любопытством садиста. Но вдруг Лорд замер. Он поднёс руку к груди.

— Что это? — прошептал он.

Он почувствовал эхо. Фантомную боль — не свою, но звучащую в его крови. Боль девочки за сотни миль отсюда.

— Грязнокровка… — прошипел он, осознавая. — Твоя кровь… она нечиста! В ней магия той девчонки!

Гарри поднялся на колени. Его трясло, но в голове прояснилось. Он увидел замешательство врага.

— Она часть меня, Реддл, — прохрипел Гарри, сплёвывая кровь. — Ты взял мою кровь, значит, ты взял и её. Ты впустил нас обоих.

— Я выжгу её из себя! — взревел Волдеморт. — Авада Кедавра!

Зелёный луч сорвался с тисовой палочки.

— Экспеллиармус! — крикнул Гарри в ответ.

Красный и зелёный лучи столкнулись в воздухе. Золотой купол накрыл их. Феникс запел.

Это был Приори Инкантатем. Но что-то шло не так. Обычно это борьба воли. Но сейчас…

Волдеморт пытался убить Гарри. Но его тело, построенное на крови Гарри и Гермионы, сопротивлялось этому намерению. Это был Парадокс намерения. Нельзя убить часть себя, не разрушив целое.

Палочка Волдеморта начала вибрировать. Она нагрелась добела.

— Что ты делаешь?! — закричал Лорд, пытаясь удержать магию.

В голове Гарри раздался голос Гермионы. Не испуганный, а яростный. Голос валькирии.

«ТОЛКАЙ! Я с тобой! Мы вытолкнем его!»

Гарри почувствовал прилив силы. Это была не его истощённая магия. Это Гермиона гнала через связь всё, что у неё было. Чистую, яростную энергию.

Золотая бусина на луче поползла к палочке Волдеморта.

Лорд закричал от боли. Его рука, державшая палочку, начала дымиться. Кожа чернела и трескалась, словно от внутреннего огня. Его собственная магия, отравленная «грязным» парадоксом, взбунтовалась.

БАМ!

Палочка Волдеморта не выдержала. Она не сломалась, но произошёл магический откат. Взрыв отбросил Лорда назад. Он упал, воя от боли, прижимая к груди искалеченную руку.

Золотой купол исчез. Призраки родителей Гарри и Седрика на мгновение стали видимыми, создавая заслон.

— Беги, Гарри! — прошептал призрак Лили.

Гарри не нужно было повторять дважды. Он бросился к телу Седрика.

— Акцио Кубок!

Он схватил ручку в тот момент, когда красные лучи заклинаний Пожирателей прошили воздух там, где он только что стоял. Рывок за пупок. Кладбище исчезло.

* * *

Гарри упал на траву стадиона Хогвартса. Шум, крики, музыка — всё смешалось в какофонию. Он лежал, обнимая тело Седрика, и не мог разжать пальцы.

— Он вернулся! — хрипел Гарри. — Волдеморт вернулся!

Дамблдор был рядом мгновенно. Он перевернул Гарри, проверяя зрачки.

— Гарри!

Но Гарри искал глазами не директора.

— Гермиона… — прошептал он.

Толпа расступилась. К нему бежала девушка с растрёпанными волосами, в порванной мантии — она пробивалась через учителей.

— Гарри!

Она рухнула рядом с ним на траву. Не обращая внимания на кровь, грязь и мёртвое тело рядом, она обхватила его лицо руками.

— Ты жив… ты жив…

В момент их касания Гарри почувствовал, как боль в шраме утихает. Её присутствие было как прохладный бальзам на открытую рану.

— Он взял мою кровь, — быстро зашептал Гарри, глядя ей в глаза. — Он взял нашу кровь. И это обожгло его.

Гермиона замерла. Её мозг, острый как бритва даже в состоянии шока, мгновенно сложил факты.

— Мы внутри него, — выдохнула она. — Мы — троянский конь.

Гарри кивнул и закрыл глаза, позволяя тьме наконец забрать его. Он был дома. Он был в безопасности. Он был с ней.

* * *

Грюм — Крауч-младший — был разоблачён. Фадж отказывался верить. Но для Гарри и Гермионы это уже не имело значения.

Они сидели в Больничном крыле, на одной кровати, отгороженные ширмой от мира.

— Он вернётся, — сказал Гарри, глядя на свою перебинтованную руку. — Он залечит раны и придёт за мной.

— Пусть приходит. — Гермиона сжала его здоровую руку. Её взгляд был жёстким, лишённым детской наивности. — Теперь мы знаем его слабость. Он не может убить тебя, не покалечив себя. А я… я научусь использовать эту связь. Если я могу чувствовать его боль, значит, я могу и посылать ему боль.

Гарри посмотрел на неё с удивлением и восхищением. Его правильная, законопослушная Гермиона планировала магическую партизанскую войну прямо в голове Тёмного Лорда.

— Ты пугаешь меня иногда, — слабо улыбнулся он.

— Хорошо. — Она поцеловала его в висок. — Страх держит в тонусе. Спи, Гарри. Завтра мы начнём готовиться к войне.

Июньское солнце заливало палату интенсивной терапии больницы Святого Мунго тёплым, золотистым светом, который казался кощунственным в месте, пропитанном запахом зелий и страха. Окно было открыто, впуская звуки лондонской улицы, но для двух пациентов, лежащих на сдвинутых кроватях, внешний мир перестал существовать.

Прошёл месяц после событий на кладбище.

Гарри Поттер лежал на спине, уставившись в потолок. Его тело, всё ещё худое после пытки жаброслями, было покрыто сетью новых шрамов: тонкие белые линии от ножа Хвоста на сгибе локтя; ожоги от Круциатуса, которые, как оказалось, оставляют в нервах следы, похожие на микроразрывы ауры; и, конечно, главный шрам — две обугленные ладони на груди, печать жизни, которую вбила в него Гермиона.

Гермиона Грейнджер сидела рядом, прислонившись спиной к изголовью кровати. Она читала книгу по высшей защитной магии, но её левая рука лежала на груди Гарри, и пальцы механически отстукивали ритм его сердца. Это стало рефлексом. Привычкой. Необходимостью.

Дверь палаты скрипнула.

— Можно? — голос Рона Уизли был неуверенным, тихим.

Гермиона подняла глаза, но руку не убрала. Гарри повернул голову.

— Заходи, Рон, — сказал он. Голос Гарри изменился. Он стал глубже, спокойнее, лишённым той подростковой нервозности, которая была раньше. Это был голос солдата, вернувшегося с фронта.

Рон вошёл, держа в руках пакет с апельсинами — магловский жест вежливости, которому его научил отец. Он остановился в центре палаты, глядя на друзей. И то, что он увидел, заставило его замереть.

Они изменились. Дело было не только в физических шрамах или седой пряди в волосах Гарри. Изменилась сама атмосфера вокруг них. Раньше они были «Золотым трио» — тремя разными людьми, связанными дружбой. Теперь Рон чувствовал себя третьим лишним. Перед ним было единое существо с двумя головами. Их позы повторяли друг друга, дыхание шло в один такт. Даже магия в комнате казалась плотной, как вода, и текла между ними видимым маревом.

— Как вы? — спросил Рон, положив апельсины на тумбочку. Вопрос прозвучал глупо.

— Живы, — ответила Гермиона. Она закрыла книгу. — Целители говорят, что мы стабильны.

— А… ну… эта штука… — Рон неопределённо махнул рукой в воздухе, имея в виду связь. — Она прошла? Теперь, когда Кубок уничтожен?

Гарри сел, поморщившись от боли в спине. Гермиона тут же, не глядя, поправила подушку за его спиной.

— Нет, Рон, — сказал Гарри. — Снейп был прав. Это уже не повернуть назад. Ритуал зашёл слишком далеко. Мы биологически зависимы друг от друга.

— То есть… вы не можете… ну… расстаться?

— Если мы отойдём друг от друга больше чем на километр, у нас начнётся отказ органов, — спокойно пояснила Гермиона, словно говорила о погоде. — Если мы не будем касаться друг друга каждые несколько часов, начнётся магическое голодание.

Рон побледнел. Он сглотнул, глядя на них с ужасом и жалостью.

— Это же… это же рабство. Вы как заключённые.

— Нет. — Гарри взял руку Гермионы и переплёл пальцы с её пальцами. — Мы не заключённые. Мы — крепость.

Рон смотрел на их руки. На то, как естественно они сплелись, словно два корня одного дерева.

— Мама плачет каждый день, — сказал он вдруг. — Она говорит, что это противоестественно. Что Дамблдор должен был найти другой путь. Что вы ещё дети.

— Мы перестали быть детьми в тот момент, когда моё имя вылетело из Кубка, — жёстко ответил Гарри. — А Гермиона перестала быть ребёнком, когда позволила Снейпу разрезать себе вены ради меня.

Тишина повисла в палате.

— Я скучал по вам, — признался Рон, глядя в пол. — Я вёл себя как идиот осенью. Я думал, вы просто… хотите славы. Или играете в любовь.

— Мы не играем, Рон, — мягко сказала Гермиона. — И это не совсем любовь. В том смысле, в каком это понимают в книжках. Это… выживание.

Рон кивнул. Он наконец посмотрел им в глаза. И увидел там тьму. Тьму, которую принёс Волдеморт, и тьму, которую они приняли в себя, чтобы победить его.

— Вы вернётесь в Хогвартс?

— Да, — сказал Гарри. — Нам нужно закончить образование. И нам нужно подготовиться.

— К чему?

— К охоте. — Уголки губ Гарри дрогнули в жутковатой полуулыбке.

* * *

Позже, когда Рон ушёл, оставив их в золотистых сумерках вечера, Гарри и Гермиона лежали рядом, слушая шум города.

— Ты почувствовала его сегодня? — спросил Гарри.

Ему не нужно было уточнять, кого.

— Да. — Гермиона закрыла глаза. — Около трёх часов дня. Вспышка ярости. И боль в правой руке.

— Он пытался колдовать, — кивнул Гарри. — Его рука не заживает. Магия отторгает её.

— Хорошо.

Гермиона повернулась на бок, лицом к Гарри. Она провела пальцем по шраму-молнии, потом спустилась ниже, к шраму на его груди.

— Знаешь, о чём я думаю? — прошептала она.

— О чём?

— О том, что мы — яд. — В её голосе звучало странное удовлетворение. — Он хотел возродиться, используя твою кровь, чтобы стать сильнее. Чтобы обойти защиту твоей матери. Но он не учёл переменную.

— Тебя.

— Нас, — поправила она. — Он впустил в себя «грязную кровь», которую так презирает. И теперь эта кровь убивает его изнутри. Мы как вирус, Гарри. Мы сидим в его системе. Мы чувствуем его страх.

Гарри посмотрел на свои руки. Он вспомнил кладбище. Вспомнил ощущение, когда его магия и магия Волдеморта соприкоснулись. Это было мерзко, но в то же время… интимно.

— Мы можем это использовать, — медленно сказал он, выпуская наружу мысль, что крутилась в голове последние недели. — Если мы чувствуем его — значит, канал двусторонний.

— Окклюменция, — подхватила Гермиона. — Нам нужно стать мастерами окклюменции и легилименции. Если мы сможем защитить свой разум, но при этом проецировать мысли в его голову…

— Мы сведём его с ума, — закончил Гарри. — Мы будем шептать ему во сне. Будем посылать ему фантомные боли. Не дадим ему покоя ни на секунду.

Они смотрели друг на друга, и в их глазах горел одинаковый холодный огонь. Это было не обсуждение школьников. Это был военный совет двух симбионтов, плетущих гибель своего врага.

— Это опасно, — заметила Гермиона, но скорее для проформы. — Если он поймёт, как это работает, он может попытаться ударить в ответ через связь.

— Пусть пытается. — Гарри сжал кулак. — У нас есть преимущество. Нас двое. У нас два разума, две воли против его одной. Мы его раздавим.

Он притянул её к себе. Гермиона положила голову ему на плечо, её нога привычно переплелась с его ногой под одеялом.

— Ты жалеешь? — спросил он вдруг. — О том, что согласилась на ритуал? О том, что твоя жизнь теперь привязана к моей?

Гермиона молчала минуту, слушая, как бьются их сердца — в унисон, но с лёгкой синкопой, создавая сложный, живой ритм.

— Я жалею только о том, что нам пришлось пройти через это так рано, — честно ответила она. — Но я не жалею о результате. Я бы никогда не смогла жить нормальной жизнью, зная, что ты мёртв, а я могла тебя спасти. Так что… нет. Я не жалею. Я выбираю тебя. Каждый день.

Гарри поцеловал её в макушку. Запах её волос — лекарственные травы, старые книги и что-то сладкое, ванильное — был для него запахом дома.

— Мы монстры, Гермиона, — с нежностью сказал он.

— Симбионты, Гарри, — сонно поправила она. — Высшая форма эволюции. Выживает не сильнейший, а тот, кто умеет сотрудничать. Мы — идеальная команда.

Окно потемнело. Ночь опустилась на Лондон. Волдеморт был где-то там, во тьме, зализывая раны и строя планы мести. Но он не знал, что в его собственных венах тикает часовая бомба.

Гарри Поттер и Гермиона Грейнджер заснули, обнявшись. И даже во сне их магия текла единым потоком, создавая вокруг кровати непроницаемый золотой щит, через который не могли пробиться ни кошмары, ни Тёмные Лорды.

Они были готовы к войне. И они победят. Потому что у них не было другого выбора.