Троеточие (джен)

...По мнению Миши Шибанова, бесконечно можно смотреть на три вещи: как ловко обрезается мясцо в шаверму, как бармен разливает беленькую по стопкам и как Юра Брагин загоняет своими мозгами преступников в угол.

Как бы он ни злился сейчас на Юру, а всё же любо-дорого посмотреть на то, как ловко Юрий Иваныч не оставляет малолетнему мерзавцу шанса избежать наказания. Красиво.

Ишь ловкий он какой... Папа с мамой у него плохие — сначала отправили в Америку, потом оттуда выдернули, а он не хотел возвращаться. Ну не хоти! Убивать-то их зачем? Ах, денежный поток угрожали перерубить. Ну это мотив, да.

Оказаться первостатейной сволочью. Заказать родителей едва исполнится 18 и можно будет вступить в наследство и обойтись без опеки. Попутные жертвы — охранники — тем более не смущали подонка.

Изящно всё же Юра придумал, как его поймать, скормив сказочку об объявившейся сестре, претендентке на наследство. И фото с адресом подсунул. Всё, что нужно, чтоб заказать и её, обратившись наверняка к тем же самым исполнителям.

А там уж Шибанов всё по красоте организовал — засада, сотрудница-сестра и признанка от исполнителей. Осталось лишь прижать заказчика. Не то, что показаний не хватит, но лучше подстраховаться и обеспечить прокурора всей полнотой доказательной базы.

Потому-то и Миша демонстративно идёт наверх, чтобы принести парнишке телефон для вызова адвоката, а Юра раскручивает крысёныша. Уверенность в собственной безнаказанности у того тает с каждой удачной фразой Брагина, а своими словами мелкий сам загоняет себя в угол, потому что Миша тихонько пишет видео с в сущности признанкой.

Остался финальный аккорд этой пьесы — дождаться, когда парень позвонит адвокату, и защёлкнуть на запястьях очередного злодея наручники. Спустившийся и отдавший телефон Миша уже даже хочет достать последние и немного поиграть на нервах говнюка, но тут происходит страшное.

Смотреть на то, как Юра Брагин своими отточенными мозгами не оставляет преступникам шанса — можно бесконечно. А вот видеть, как это бесконечность даёт чудовищный сбой — невыносимо.

Потому что узкое пространство разрывается выстрелом.

Миша, кажется, даже уши прижал и чуть не присел, когда понял, насколько он облажался.

Подонок отвернулся вовсе не для того, чтобы позвонить. Ладно, Юра расслабился — он оперативником был при царе Горохе, что, впрочем, не мешало ему с упрямством осла кататься на задержания и лезть во всякое пекло, но Миша-то как мог?!

У него ж такой опыт, что не мог он поверить в отсутствие опасности, обманувшись нежным возрастом преступника-мажора. Загнанный зверь — в первую очередь зверь. Даже если он человек и поступает нелогично, увеличивая себе срок...

И да, гнать Шибанова поганой метлой из главка, потому что он и правда забыл, что из дома пропал и так и не был найден у исполнителей наградной ствол.

Тольку проку-то? Пулю в пистолет это не вернёт. Юре не поможет.

Слишком поздно заметил, как ублюдок молниеносно обернулся и выстрелил почти в упор. Естественно, в Юру. Что ему Мишка... Стреляют в голову, а не в ноги, если желают отомстить.

Сучёныша Миша вырубил, Брагина подхватил, не давая со всей дури хряснуться о пол. Но и только! Главное — оттолкнуть, да что там, самому уж лучше поймать эту пулю — сделать не успел.

Теперь остались сплошные многоточия. Ну закончились у Миши слова. Цензурные. Пока Юра так хрипел страшно, потому что пуля явно задела лёгкое, сам Шибанов, как уж мог, зажимал рану, а кровь всё сочилась и сочилась сквозь пальцы...

Он даже сказать прибежавшему на выстрел охраннику о скорой и аптечке ничего не сумел. Не то что своему Юрию Иванычу «держись» и «прости меня, не уберёг, Юрочка».

Мише и самому воздуха не хватало. Он сейчас ощущал себя выброшенной на лёд рыбой. С одной стороны, жутко. И холодно. И в глазах темнеет от недостатка кислорода. Или ужаса...

Только руки работали — одна давила на рану, вторая зачем-то придерживала обмякшему Юре голову. Недолго Брагин в сознании продержался. Странно, но это позволило Мише обрести голос. Момент, когда широко распахнутые от боли и непонимания, блестящие от слёз глаза закатились, прекратив жалить Шибанова виной.

— В скорую звони, живо! — крикнул он охраннику хрипло. Ну вот почему одни сунулись... Решили, раз молокосос, то и не стоит дёргать никого — не только СОБР, но и оперов Шибановских. Идиоты... Идиот Мишка! — И аптечку.

Получив требуемое, Миша, наконец, положил голову Юры на пол, повернув набок, а потом достал почти бесполезную гомеостатическую губку и уже ее прижал к ране. Ага, сейчас, так сочащаяся кровь и испугалась этой фиговины.

Хотя кровь именно что сочилась — тёмная, багряная, а не ярко-алая струя била. Был шанс. По крайней мере, Миша в это верил.

Только то и оставалось — держать руки, да, легонько браня Юру, заклинать того не сметь никуда уходить. Потому что это глупо. Глупо вот так пережить огонь, воду и чёртовы трубы, чтоб умереть от руки малолетнего подонка. Да ещё и у Шибанова под боком. Потому что это нечестно. По отношению к Вере, к Ксюхе и Максу. К Мишке в конце-то концов. Потому что как ему жить-то дальше после такого про*ба?!

Ленка мертва, Юру не уберёг — да на хрена Мише, спрашивается, такая жизнь?! Ещё ведь умудрились поссориться...

Собственные из вредности и обиды сказанные: «Не друг ты мне больше!» — прожигали душу насквозь. Кто же знал... Кто...

И так-то последнее время всё катилось по известному месту. Не радовало ни то, что из тюрьмы выпустили... А как порадует? Если потому и выпустили, что Лена погибла при исполнении и отпала нужда в поддержании легенды ценой свободы. Ни то, что повышение дали — да в гробу Миша его видел, ответственности и раньше хоть жопой ешь, теперь совсем уж обложили! Бумажками в довесок! Со всех сторон!

Ещё и с Юрой собачиться начали — самое, пожалуй, обидное. Не понравился ему срыв, что случился в Шибановской голове от боли потери, от перевешивания отчётами белого света. Ишь, методы его, оказывается, бандитские. И сам Миша, значит, тоже преступник! Прекрасно, просто пре...

Шибанов оборвал мысль. Сейчас, чувствуя ладонями, как хлюпает Юрина кровь, именно преступником он себя и ощущал. Преступно расслабился. Оказался небрежен. Ошибся, не обшмонал пацана, недооценил...

Если эта ошибка будет стоить Юре жизни, Миша не знает, как, а главное, зачем вообще дальше жить. Разве что только в наказание. Чтоб Вере и Максу с Ксюшей было кого обвинить. Это — да, это, пожалуйста... Это справедливо, наверное, даже.

В жизни, вообще-то, справедливости мало. Пару лет назад, когда Шибанова чуть не порезал киллер в суде, он говорил об этом Юре. Полушутя... О том, как отказывается верить, что нет никакой следующей жизни. Что может так паршиво взять и случиться, что вот ты был — и вот тебя не стало. А потом всё. Не встретишься никогда больше с такой родной тебе душой.

Тогда Миша себя имел в виду. Это он под пулями бегает — его в любой момент могут. И никогда Юру. Его вообще сегодня тут быть не должно было... Но Юра — это Юра. Он в кабинете в наглаженной рубашке не сидит. Увы.

Собственные слова, где Шибанов именно в этой белоперчаточности и обвинял Брагина, теперь встали поперёк горло.

Лучше бы сидел.

Тогда Миша мог бы дышать свободно. Но какой там. Он едва заставляет себя просто дышать за двоих, когда понимает, что грудная клетка под руками больше не двигается, когда опускает ухо к лицу Юры и не чувствует дыхания...

Отпустить Брагина он точно не может. Поэтому начинает качать. И дышать, натужно проталкивая воздух из собственных лёгких в Юрины. Руки теперь ещё сильнее замараны кровью — что проку зажимать рану, если сердце остановилось, он пропитывается ей всё сильнее, но продолжает держать ритм.

Мише до чёртиков страшно, реальность вымораживает его до такого состояния, что когда он слышит звук ломающегося под компрессией ребра, то сперва принимает его за хруст льда. Это жутко.

Был бы собакой — завыл бы. Ещё сильнее Юре навредил — ну какой идиот... Только выть нельзя. Весь кислород уходит тёплому и ещё живому (вы, бл*дь, слышите, живому!) Юре. Как и силы.

Миша едва ли замечает, что сам весь покрылся испариной, когда, наконец-то, появилась скорая и оттеснила его. Юрой занялись... Это хорошо, наверное. Всегда есть шанс, что скорая проводит реанимацию по социальным показаниям.

Он тупо сидит в углу, едва замечая, как следом за скорой успевает подъехать и Комаров, который присаживается на корточки и что-то спрашивает у Шибанова. Но тот не может... Ни услышать, ни ответить что-то членораздельное. Он может только смотреть, как пытаются помочь Юре. И тихонько про себя молиться. Всем богам. Да чему угодно... Лишь бы помогло.

Комаров, наконец-то, понимает, что ничего от него не добьётся, поэтому просто пакует очухавшегося подонка и тащит от греха подальше... Зря. У Миши сейчас сил прихлопнуть того не было. Да и что проку? Главным виновным он давно назначил себя.

А вот приведётся ли в исполнение приговор — зависит от того, что будет с Юрой. Назначить Брагина судьёй было одновременно и правильно, и безумно жутко.

В сердце у Миши всё обрывается многоточиями. Что дальше будет — неизвестно. И предсказывать страшно. Юра у них тот ещё Нострадамус, но даже он такого не ожидал. Неизвестность — это жутко. Но не жутче реальности, обёрнутой свежей могилой и тишиной кладбища.

Мише невыносимо. Но он это заслужил. Упиться страданиями до дна ему мешает перемещение Юры... В мешок не пакуют, спешат... Может, обойдётся?

Звук включается вместе с сиреной скорой, за которой Миша гонит, не обращая внимания на скорость.

Полногрудое дыхание возвращается, когда многим позже он с почему-то не обвиняющей его, а только плачущей на плече Верой узнаёт, что кризис миновал. И им снова повезло.

Выдавить улыбку у Миши получается, когда он при помощи ксивы и Веры попадает в реанимацию, и там в ответ на своё долгое, путаное, но очень искреннее извинение получает такое Брагинское заявление:

— Можешь повторить, Миш? Я на камеру для потомков запишу!

Мише, на самом деле, и не жалко. Поэтому вскоре в коллекцию Юры к исторической фотографии «Шибанов прямо в коридоре главка на коленях ржёт и просит забрать его за собой в командировку» отправится и честно записанное Шибановым видео из больницы. На нём у Брагина цвет лица как у покойника, но живая улыбка, а у Миши подозрительно блестят глаза и срываются интонации.

Главное, что оба живы. И есть кому припомнить об этом архиве...