В поисках себя (джен)

— Сначала самый молодой ловец за последние сто лет, теперь самый молодой глава аврората за последние я-даже-не-знаю-сколько. Ты очень плохо справляешься с тем, чтобы быть обычным, правда, дружище? — широко улыбается Рон и дружелюбно хлопает Гарри ладонью по плечу, когда удается выхватить минуту, пока они в относительном уединении.

Сегодня у них большой день — его лучшего друга действительно назначили главой аврората. Наконец-то! Давно пора. Где были глаза Кингсли, раз так долго с этим тянул? Поэтому они с ребятами, теперь официально подчиненными Гарри, выбрались в паб, чтобы это отметить. Завтра выходной, имеют право, хотя всерьез напиваться никто из них не собирается… ладно, никто из них двоих, потому что за остальных Рон ручаться не может.

— Точно не потому, что я не прикладываю к этому усилий, — морщится Гарри и улыбается. — Спасибо, Рон. Ты же знаешь, что я не оказался бы здесь и сейчас без тебя. Ты заслуживаешь эту должность не меньше меня, а может и больше.

Несмотря на шутливый и теплый голос, Рон знает своего лучшего друга достаточно хорошо, чтобы уловить серьезность в его словах, интонациях и взгляде. Но сам внутренне от такой перспективы содрогается, и в ответ корчит демонстративно брезгливую гримасу, ворчливо произнося:

— Помимо того, что это точно не так… Фу. Вся эта тонна работы, бумажная волокита, ответственность, головная боль? Нет, Гарри, так уж и быть, я оставлю все это сомнительное счастье тебе. Не благодари, — жизнерадостно договаривает он.

Не без облегчения понимая, что полностью искренен в своих словах.

Рон действительно рад за своего друга. Без каких-либо оговорок. По-настоящему, от всей своей широкой уизлевской души. Понимает, что, наверное, еще каких-то несколько лет назад его счастье было бы омрачено легкой завистью. Но больше — нет.

Работа аврора и без того достаточно изнуряющая и высушивающая. Гарри действительно заслужил эту должность, он будет лучшим главой аврората, какого только можно себе представить и отлично сможет со всем справиться. Но вместо зависти Рон ощущает скорее укол сочувствия при мысли о том, что его лучшему другу теперь придется выкладываться ради работы еще сильнее, чем раньше. Это при том, что он и без того вечно пашет, как не в себя.

Министерству невероятно с ним повезло, а вот ему с Министерством — не очень.

Но это же Гарри.

Как бы часто ни повторял, что предпочитает тихую и мирную жизнь, жить ее он попросту не умеет. Обвисшие сиськи Мерлина, сколько Рону приходится выслушивать ворчания Джинни на тему того, что ее муж вечно пропадает на работе и совсем себя не бережет! Самому Гарри она старается ничего такого не высказывать, зная, как для него все это важно и не желая ставить в ситуацию, где ему придется выбрать между работой и семьей.

Рон отлично ее понимает.

Зная Гарри, если он останется в аврорате при таком ультиматуме, его съест живьем чувство вины перед Джинни. Если же уйдет — то съест живьем чувство вины из-за всех тех темных волшебников, который мог бы поймать, но не поймает.

Так что выслушивать все это приходится по большей части им с Гермионой, иногда Невиллу или Луне.

А теперь, когда Гарри еще и стал главой аврората...

О, сколько же всего Рону придется вытерпеть от своей невинной младшей сестренки, готовой наложить на него летуче-мышиный сглаз за любую неправильную реакцию в ответ на ее тирады! А поди еще отгадай, где именно кроется неправильное прежде, чем нагрянет катастрофа.

Но Гарри много работал ради этой должности, заслужил ее, и Рон счастлив за него, при этом ни на секунду не желая оказаться на его месте.

Нет уж, Мерлин помилуй!

Проблема в том, что в ответ на услышанные слова Гарри бросает на него такой взгляд, от которого Рону почему-то становится не по себе, а улыбка немного меркнет. В нем нет ничего плохого или настораживающего, но натренированная сначала войной, а затем и авроратом чуйка так и вопит — дело пахнет доксицидом.

Когда Гарри открывает рот, почему-то совсем не хочется слушать, что именно он собирается сказать.

Но приходится.

— К слову об ответственности. Кингсли дал мне список тех, кого рекомендует на должность заместителя главы аврората. Это те люди, из числа которых он сам выбрал бы кого-то, но раз уж глава теперь я, то и выбор за мной, — осторожно произносит Гарри, глядя на Рона взглядом, находящимся где-то между я-опытный-аврор-и-вижу-тебя-насквозь и я-твой-лучший-друг-и-вижу-тебя-насквозь.

Неприятное предчувствие Рона только усиливается и ему еще меньше прежнего хочется узнавать, к чему Гарри ведет. Появляется какое-то совсем уж детское желание либо прикрыть уши ладонями, либо прикрыться руками сверху и притвориться, что он в домике.

Или же в кишащей соплохвостами хижине Хагрида, потому что даже это вдруг начинает казаться перспективой получше.

Но его худший лучший друг уже безжалостно продолжает:

— На первом месте среди его кандидатур — твое имя. Это тот случай, когда я полностью с ним согласен и сделал бы такой выбор независимо от его списков.

О, эпичные ножны Годрика. Предчувствие Рона не подвело.

Он должен быть счастлив.

А должен ли?..

Нет, точно должен!

Ему вдруг вспоминается собственная одиннадцатилетняя версия, стоящая перед зеркалом Еиналеж и видящая самого себя со значками старосты и капитана команды по квиддичу, которые приколоты к мантии. Всего такого успешного, популярного и превзошедшего своих братьев.

Рон, конечно, не знает, что сейчас увидел бы там, но сама мысль о признании, славе, всяких налагающих ответственность высоких должностях вместо того, чтобы воодушевлять, заставляет его чувствовать себя таким…

Усталым.

Он — не Гарри.

Никогда им не был.

У него нет того же комплекса героя, желания и потребности защитить весь мир и засадить в Азкабан всех плохих парней. Или чем там его лучшему другу обычно приходится руководствоваться. Нет, Рон просто… Просто Рон. Он шел за Гарри и в Тайную комнату, и в Отдел тайн, и охотиться за хоркруксами, и на войну не из-за каких-то больших возвышенных целей.

Всего лишь хотел помочь своему лучшему другу. Защитить его, Гермиону, свою семью. Ладно, немножко и сам мир, конечно, но по большей части только потому, что это значило бы — близкие ему люди тогда будут в безопасности.

Вот такие обыденные, ничем не примечательные мотивы. Даже, наверное, эгоистичные.

Так уж вышло, что Рон всегда был куда более приземленным, чем Гарри с его идеалами и неистребимым желанием сделать лучше мир даже тогда, когда тот раз за разом пинает его по почкам и поливает грязью. Конечно, он восхищается всем этим в своем лучшем друге, но наконец-то добрался до той точки своей жизни, когда может признать, что сам — не такой. Не только никогда не был, но и никогда не будет таким.

Сейчас Рон даже не уверен, почему именно пошел работать в аврорат. По привычке отправился за Гарри, потому что со дня своего знакомства они всегда и все делали вместе? Желал признания, хотел показать себя и доказать, что чего-то стоит? Все это разом?

Только одно Рон знает точно — это всегда было мечтой Гарри.

Но не его собственной.

Проблема, наверное, в том, что у него никогда и не было мечты. Вот такой, по-настоящему масштабной, чтобы хотелось посвятить ей всю жизнь. Он не настолько умный, как Гермиона, не настолько герой, как Гарри.

Просто Рон Уизли.

Обычный, ничем не выдающийся.

Нет, он не жалеет о своем выборе. Рад, что был рядом со своим лучшим другом, когда тот обзавелся целью очистить если уж не все Министерство, то как минимум аврорат от всех сомнительных личностей, коррупции, остатков Пожирателей смерти и тех, кто проявлял лояльность Волдеморту. Это оказалась очень трудная работа, временами ощущавшаяся куда тяжелее самой войны — там все было понятнее, свои-чужие, у врага определенное лицо, цель пусть сложная и иногда казавшая невыполнимой, но зато вполне отчетливая.

А здесь — все скрытно, в тени, продвигаться вперед приходится наугад, то и дело на что-нибудь напарываясь и спотыкаясь. Пойди пойми, что скрывается за улыбками и кто прячет за спиной волшебную палочку, готовую пальнуть режущим. Но рядом в этой темноте была рука друга, так что они смогли и смогли многое.

Конечно, работа еще далеко не окончена, но, оглядываясь назад, Рон все-таки гордится тем, что им удалось сделать. Или, вернее, что удалось сделать Гарри при его посильной поддержке и помощи.

Но сейчас он все чаще ловит себя на мысли, а хочет ли и дальше идти по этому пути.

Если нет — то по какому хочет?

Потому предложение стать заместителем главы аврората радует Рона совсем не так сильно, как должно. Делает ли это его ужасным другом? Наверное. Будет ли значить, что он опять подведет и предаст Гарри, если скажет, что не так уж сильно эту должность хочет? Ощущение, что да.

Одиннадцатилетний Рон был бы в восторге от новостей о том, что его взрослой версии предлагают должность заместителя главы аврората. Конечно, было бы круче стать самим главой, но и так уже здорово!

А нынешний Рон чувствует, как его до этого искренняя улыбка становится совсем деревянной, вымученной, пока судорожно обдумывает, что на это ответить. Но Гарри слишком хорошо его знает, так что еще до того, как он успевает сказать хоть слово — уже хмурится, смотрит пристально и начинает:

— Послушай, Рон…

Но что именно он собирался сказать, Рону так и не удается узнать — то ли к счастью, то ли к сожалению, тут уж попробуй пойми. Сейчас у него такое ощущение, что все-таки к счастью, потому что к такому разговору он не ощущает себя готовым, когда в этот момент до них уже доносится веселое и чуть хмельное:

— Хэй! Где наш новый глава аврората? Почему он на собственном празднике забился куда-то в угол?!

Рон не разбирает, кто именно из парней это произносит, но испытывает огромный, малодушный прилив благодарности, когда Гарри приходится прерываться, обернуться, улыбнуться и влиться в общее празднование.

Надев на лицо как можно более радостное выражение, Рон отправляется за ним.

Только теперь счастье уже отдает горечью.

* * *

Избегать Гарри — точно не гриффиндорское решение, еще и трудновыполнимое, учитывая, что они работают вместе, в одном отделе, и на задания обычно, даже почти всегда отправляются единой командой.

Так было с самого первого дня в аврорате. Поначалу бравые бывалые авроры пытались их разделить. Думали, что они, как лучшие друзья, в каком-то смысле скомпрометированы — будут думать не о деле, а о безопасности друг друга, бездумно бросаться на пару в опасные авантюры, глупые зеленые мальцы, еще не нюхавшие бомбарды, чем бы там бомбарда ни пахла. Их назначение в таком юном возрасте у многих вызывало сопротивление. В общем, почти каждый считал себя умнее двух едва-едва переступивших порог совершеннолетия пацанов, считая, что и их победа над Волдемортом — это так, чистая удача.

Все сделали большие и сильные взрослые маги, а мелюзга пришла потом на готовенькое и забрала себе всю славу.

Ха.

Только те, кто был с ними рядом в этой войне — вроде Кингсли — понимали, сколько ошибочного в такой точке зрения.

С тем, что им многому нужно было научиться, Рон не спорит. Это действительно так. Неважно, через какие ужасы прошли, они и впрямь оставались всего лишь двумя сопляками, даже если один из них — это мальчик, который выжил. У них сильно недоставало теоретических знаний, их швырнуло в эту войну довольно резко и беспощадно, к такому не подготовил даже тот факт, что с каким-нибудь очередным кошмаром им приходилось справляться каждый год, с первого же курса в Хогвартсе.

Но многие из тех, кто смотрел со снисхождением, не учитывали тот факт, что как раз практики у них было достаточно. В том числе и закаляющей нервы. Конечно, не настолько много, как у проработавших десятилетия на своем посту авроров, но точно и немало.

Что Гарри с Роном доказали очень скоро — так это то, что в команде они работают лучше всего, а разделять их нет никакого резона. Только снижение продуктивности и пользы.

Когда их отправили на первое дело, то это сопровождалось уймой снисходительных наставлений и скептичных взглядов, чуть не всеобщей уверенностью в провале. Неважно, что оба показывали пусть не идеальные, но очень толковые результаты на бешеных аврорских тренировках, их и согласились-то на какое-то серьезное задание с собой взять только из-за поручительства Кингсли — он больше не был аврором, но зато стал временно исполняющим обязанности Министра магии, с очень близко маячащей перспективой избавиться от слова «временно». Так что его слово точно чего-то стоило, даже если силу самого Гарри Поттера ставили под сомнение — что до сих пор Рона поражает в совсем не приятном смысле.

Зато это было забавно — наблюдать за тем, как скептицизм и насмешка бывалых авроров сменяются ошарашенным удивлением, когда они вдвоем повязали одного сбежавшего Пожирателя, оглушили второго, и показали такой уровень инстинктивного взаимодействия, какой не могли продемонстрировать те, кто работал бок о бок годами.

— Вам просто повезло. Но долго везти не будет, — презрительно процедил в тот день один из придурков, имя которого Рон уже даже не помнит. Только то, что всегда на дух не выносил.

К счастью, долго в аврорате он не продержался.

Конечно, это не было тогда каким-то невероятным достижением и для того, чтобы доказать — их нельзя так просто списывать со счетов, им с Гарри понадобилось еще немало времени. Они доказали. Заслужили уважения не только громкими историями о героях войны, а практикой. Но даже после первого дела никто уже особенно не стремился их разделять, а дальше и вовсе прекратили это делать.

Так что работать вместе для них — привычное занятие, и сейчас, кажется, первый раз за все прошедшие годы, когда Рон об этом немного жалеет. Нет, не совсем подходящее слово — не жалеет, просто это выходит боком этому ужасному проявлению его совсем не гриффиндорской стороны.

Но, учитывая, что их посиделки в честь назначения Гарри на должность главы авората были в пятницу, у Рона, если только не случится какого-нибудь экстренного вызова, есть по крайней мере два дня для…

Он и сам не уверен, для чего.

Видимо, для того чтобы прятаться от ответственности и принятия решений.

В одиннадцать лет пожертвовать собой на шахматной доске, чтобы лучший друг мог пойти и наподдать этому вашему Волдеморту? Запросто!

В двадцать четыре решить, кем хочет быть, когда станет взрослым?

Вот это уже проблема.

Осознавать, что в двадцать четыре Рон уже и есть взрослый, да еще и герой войны, да и с карьерой в аврорате, да еще и с невероятной выдающейся, восхитительной женой, как раз ждущей их ребенка?

Еще сложнее.

Сейчас точно неподходящий момент для того, чтобы переосмыслять все свои жизненные решения и, тем более, что-то переигрывать. Рон будто находится в нескольких ходах от того, чтобы поставить королю мат, но вдруг смотрит на доску и у него появляется смутное ощущение — что-то не так. Сложно понять, что именно, на первый взгляд партия выглядит идеальной, он практически выиграл эту жизнь. Но все равно ощущение такое, будто что-то упускает, какую-нибудь чужую пешку, готовую вот-вот стать королевой или поставить шах, а то и мат его королю, а Рону все никак не удается отследить последовательность ведущих к этому ходов.

Хотя, может быть, если посмотреть с определенного ракурса, то сейчас как раз подходящий момент все переосмыслить и переиграть. Они с Гермионой уже обсуждали то, что будут делать, когда ребенок родится, и Рон осторожно предлагал тот вариант, где сам уйдет в какое-то подобие декретного отпуска, отлично зная, как для нее важна карьера.

Куда важнее, чем для него самого.

Но в ответ получил строгое:

— Даже не смей, Рональд Уизли. Ты не будешь жертвовать чем-либо ради меня, ребенка или нашей семьи, — а сопровождались слова одним из этих ее непримиримых, строгих, прожигающих лучше чар до самых костей взглядов, под которым наверняка даже Волдеморт спасовал бы.

Вот правда, нужно было просто столкнуть его с разъяренной Гермионой Грейнджер — ныне Грейнджер-Уизли — в ее обожаемом режиме мы-можем-умереть-или-хуже-вылететь-из-школы. Почему никто из них до этого не додумался?

Он бы признал ее своим Темным лордом и присягнул на верность!

Но затем Гермиона смягчилась и уже тише добавила:

— Мы со всем разберемся, ладно?

Пока что они сошлись на том, что она первое время будет частично работать из дома, ее нынешняя должность и наличие помощника это позволяют, а Рон станет брать больше выходных, насколько это вообще возможно, оставаясь аврором. Схема сырая, на данный момент толком не проработанная, но у них еще есть целых шесть месяцев на то, чтобы все продумать.

Или, скорее, всего лишь шесть месяцев.

О, Мерлин. Если он сейчас всерьез задумается о том, насколько срок на самом деле маленький, то начнет паниковать еще и на эту тему!

Тот факт, что даже на третьем месяце уровень продуктивности Гермионы не только не упал, но, кажется, еще и увеличивался, восхищает и ужасает Рона в одинаковой степени. Ему нравится шутить о том, что:

— Мерлин великий, Гермиона! Кажется, наш ребенок будет таким же гениальным, как и ты, и уже делится с тобой своим умом.

Хотя это только наполовину шутка. Он действительно так думает.

Но получится ли у нее всю беременность пробегать по Министерству? Каково ей будет на последних месяцах или, тем более, после родов, когда Рона отправят куда-нибудь на очередное задание, тем более смертельно-опасное? С его-то везением — это наверняка произойдет.

Если бы карьера аврора и правда была мечтой всей его жизни, то он сам мог бы понять хоть частично, зачем это делает и остается там.

А так…

Просто кажется глупым бросать все сейчас, после стольких лет в аврорате и стольких вложенных в это усилий, да еще и когда вот здесь, на расстоянии вытянутой руки — должность заместителя главы. Рон знает, что Гарри предложил это не из-за их дружбы, он бы никогда так не поступил и не оскорбил. Оба много, очень много работали с того момента, когда Кингсли предложил им эти должности. Столько сил в итоге приложили, чтобы действительно продемонстрировать — они не просто зеленые юнцы, которые ничего не смыслят, даже если многому им и впрямь нужно было научиться.

До сих пор нужно учиться, потому что, как Рон уже успел понять — только идиоты считают, будто они все знают и учиться больше не должны. В каком-то смысле вся жизнь — это учеба, просто из академических знаний переходящая в практические и жизненные. В накопленный опыт.

Если, конечно, хочешь в каждом завтра становиться хоть чуточку лучше, чем был вчера.

Они пахали, старались, выкладывались и оба заслужили то, чего достигли. С этим не могут спорить даже его давние комплексы самого Рона — теперь приглушившиеся и припорошенные пылью, и все равно до сих пор не ушедшие полностью и иногда напоминающие о себе в самые неподходящие моменты.

А если учесть еще и скорое рождение ребенка, то пытаться переиграть все в преддверии такого важно события, не имея при этом никакого запасного, стабильного варианта, точно выходом не считалось бы. При таком раскладе Рон об этом даже задумываться не стал бы и без сомнений принял бы предложение Гарри, неважно, какие там личностные кризисы на него нагрянули.

Дело в том, что неплохой альтернативный вариант есть.

Когда Джордж недавно предложил ему стать равноправным соуправляющим и совладельцем Волшебных вредилок Уизли — он только рассмеялся, решив, что это шутка.

Оказалось, не шутка.

— Просто подумай об этом, Рон. Знаю, у тебя успешная карьера в аврорате, и я ни на чем не настаиваю. Но, возможно, тебе хотелось бы, чтобы у тебя были еще какие-то варианты, — небрежно бросил в тот день Джордж, хлопнув Рона по плечу и посмотрев тем проницательным, пасмурным, слишком знающим взглядом, которым обзавелся после войны.

Людям, которые плохо его знают, может показаться, что он постепенно пришел в себя после смерти Фреда и опять стал таким, каким был когда-то — легкомысленным, веселым, улыбчивым. Но это далеко от реальности. Конечно, ему отлично удается надевать на себя маску насмешливого балагура, придумывать новые розыгрыши, шалости и вредилки, смешить людей в своем магазине. Даже в окружении семьи он пытается оставаться таким. Только вот, если большинство ведется на представление, то они, самые близкие люди — конечно же, нет.

Правда, в какой-то момент им все-таки пришлось уяснить, что пытаться вывести Джорджа на какой-нибудь разговор по душам, жалеть его, пылинки сдувать, от всего оберегать, притворяться, будто понимают — бесполезно и в большей степени вредит.

Потому что — нет.

Не понимают.

С этим нужно просто смириться.

Каждый в их семье потерял либо брата, либо сына в лице Фреда, но никто не потерял близнеца, часть самого себя.

Так что они перестали пытаться.

Стали принимать только то, что Джордж готов сам дать, хорошо уяснив: давить на него — плохая идея, и так можно только его потерять.

Но Рон уверен, что каждый из них заметил изменения в нем: то, как он стал чаще уходить в себя; то, какими мертвыми и пустыми иногда становятся его глаза, пока рот извергает поток шуток; то, что временами он смотрит так, будто может увидеть все вплоть до самых костей, как маггловский рентген. Прочитать каждую нужную ему деталь, как диагностирующие чары, только без помощи магии.

У них проявилось негласное правило не показывать, что они все это улавливают. Даже не обсуждать ничего, хотя бы потому что тогда наверняка не смогли бы удержаться и скооперировались, чтобы продумать какой-то план и начать помогать-спасать-поддерживать.

А этим наверняка только сделали бы хуже.

Рон и сам не знает, как так вышло, что в последние годы они с Джорджем сблизились. Он не то чтобы когда-нибудь плохо относился к близнецам, но во имя инстинкта самосохранения иногда предпочитал держаться от них на расстоянии, учитывая, что частенько становился объектом их розыгрышей, как самый младший в семье.

Джинни не в счет.

Ее, единственную девочку, все холили и лелеяли, даже если сама она на такое отношение к себе вечно огрызалась, пребывая в готовности наслать летуче-мышиный сглаз или что похуже.

Поэтому Рон точно не был хорошим вариантом того, кто мог бы поддержать Джорджа после окончания войны, когда и сам-то разваливался, пусть и старался этого не показывать. Конечно, он пытался оставаться рядом, как и со всей остальной своей семьей, но в целом они двое держались на расстоянии — да, братья, да, жизнь друг за друга отдадут.

На том и все.

Рон совсем не заметил, как это начало происходить. Только потом уже, постфактум, попытался отследить цепь событий, которая к такому результату привела.

Вот, например, очередная встреча участвовавших в Битве за Хогвартс из-за нагрянувшей годовщины, только для своих — без прессы и лишних ушей, тихо и камерно. Но Джордж, хоть почему-то и приходит, всегда сидит в стороне от остальных, курит маггловские сигареты — привычка, которая явно раздражает и беспокоит маму, но она даже спустя годы осторожничает с ним и не знает, как подступиться, высказать свои возмущения, вообще вести себя.

Так что молчит.

Ну а Рон обычно в такие минуты просто подходит к нему, садится рядом, даже не пытается заговорить с Джорджем, который, в свою очередь, даже не пытается привычно притворяться балагуром, остается молчаливым и мрачным, держится особняком. В такие минуты они разделают одну тяжелую тишину на двоих, и это горько, больно, давяще, но странным образом утешающе.

Подсев к нему впервые, Рон даже попытался закурить, но, фу, он тогда чуть легкие себе не выкашлял. Никогда ему не понять эту зависимость магглов и что они в ней находят. Или что здесь находят подсевшие на такое волшебники — нет, он не осуждает, просто это не для него.

А Джордж даже не поднял его на смех, хотя выглядело со стороны наверняка уморительно и нелепо. Только по спине похлопал, продолжая курить.

Зато и не прогнал, что Рон посчитал хорошим знаком, поэтому продолжил на этих встречах подходить и садиться рядом, хотя курить больше не пытался. Как никогда и не пытался никаких душеспасительных, трогательных бесед вести. Они в такие моменты находятся каждый в своем мире — но при этом вместе; переживают каждый собственную боль — но при этом делят и боль совместную. Есть в этом что-то такое, от чего становится чуть легче. Как выпитый костерост — поначалу боль от срастающихся костей становится только сильнее и нестерпимее, но это нужно, чтобы потом стало лучше.

Еще Рон незаметно для самого себя начал все чаще захаживать в Волшебные вредилки и только потом, запоздало это осознал.

Все-таки Джордж не просто не забросил их с Фредом детище, но и продолжил развивать дело. У них теперь несколько магазинов, уйма клиентов, товар сносят с полок так, что только успевай заполнять их снова. Только вот с ведением бизнеса у него не очень складывается — однажды Рон заглянул в его бумаги случайно, да так и зацепился взглядом. Просмотрел ведение дел, цифры, и глаза на лоб полезли совсем не в хорошем смысле.

Он все-таки женат на самой умной ведьме своего поколения — и не только по магическим, но и по маггловским меркам. Так что кое-чего поднабраться и быстро смекнул, насколько Джордж во всем этом безнадежен. Да вредилки еще не прогорели только из-за того, насколько они популярны и сколько прибыли приносят!

А Рон просто не мог пройти мимо и не начать с ворчанием все это разгребать.

Гермиона со своим перфекционизм плохо влияет на него и его врожденную лень. Или, если длиннее — на врожденное желание избегать любой лишней работы, а уж тем более никогда самому на нее не напрашиваться.

Какая ужасная — восхитительная — ему досталась жена.

Джордж тогда только хмыкнул на него и махнул рукой, разрешая делать все, что вздумается, еще и пообещав выплатить внештатную премию за труд. Ведь действительно выплатил!

Дальше все как-то само собой перешло на обсуждение новых вредилок, обмен идеями и вариантами их реализации, прикидками новых мест, где еще можно открыть филиалы магазина, размышлениями на тему того, как внедрить свою продукцию к магглам, при этом не нарушая статут о секретности. А Рон не без некоторого удивления понял, что веселья во всем этом куда меньше, чем ему казалось в детстве и юношестве.

Конечно, в теории он всегда понимал, что на одних шутках и смехе бизнес не построишь, и все-таки.

Генерировать идеи может быть весело.

Воплощать из в жизнь — это уже больше труд, чем веселье, и огромная преданность делу. Нужно продумать реализацию, спецификацию, детали, ингредиенты, уровень опасности, проводить эксперименты, проверять жизнеспособность результатов, гарантировать безопасность испытуемых, хотя Джордж так и не отошел от их с Фредом традиции для начала все пробовать на себе.

Но процесс оказался невероятно увлекательным, пусть и отнимающим изрядно сил, энергии и заставляющим много работать своими извилинами — все-таки близнецы всегда были гениями, пусть и немного безумными. Рон даже не подозревал, что его все это может так затянуть.

А затягивать начало.

С каждым визитом во вредилки — все сильнее.

Вместе с тем и маска веселья стала все чаще соскальзывать с Джорджа, когда они одни.

Те, кто плохо знал близнецов, часто считали, что они — как один человек в двух телах, оба веселые, вечно смеющиеся, заканчивающие предложения друг за другом, полные идей для розыгрышей разной степени адекватности. Зачастую — вообще без адекватности.

Но они во многом были разными. Например, весь имеющийся крошечный запас здорового смысла, который им отсыпал Мерлин, явно достался Джорджу. Если Фред всегда бездумно рвался во все авантюры, то именно от него можно было ждать, что он хотя бы на секунду остановится и задумается о том, что они собрались сделать. Сделает ли со своими размышлениями что-то полезное — другой вопрос. Даже когда близнецы еще были одним целым, именно во взгляде Джорджа иногда удавалось заметить что-то серьезное и тяжелое, притаившееся за всем весельем. А теперь оно стало только тяжелее, мрачнее, темнее.

В обыденности при ком-то еще он раньше показывал вот эту, молчаливую, хмурую часть себя только на все тех же встречах участников битвы за Хогвартс в честь годовщины, да и то держась при этом на расстоянии ото всех, даже от Анжелины и Ли. Все-таки так странно, что вообще туда приходит.

Но постепенно начал показывать и наедине с Роном. Со временем — во все большей и большей степени.

Иногда, когда он приходит, они стали проводить время просто в тишине, почти также, как и на тех встречах. Может, сидя на заднем дворе магазина, пока Джордж курит, а Рон обедает прихваченным сэндвичем.

Может, каждый занимаясь своим делом.

Может, медленно потягивая из стаканов огневиски — ни один из них много не пьет. Рон — как аврор и человек семейный, Гермиона запах перегара на дух не выносит, хотя как-то и признала ворчливо, что в пьяном виде он бывает милым. Но ему и самому не нравится по-настоящему напиваться.

А Джордж…

У него с этим сразу после войны были проблемы, едва не переросшие во что-то действительно серьезное и масштабное. Так что теперь он пьет редко и мало, а они всегда ограничиваются максимум по стакану на каждого, а от этого хоть сколько-нибудь опьянеть не могут.

В такие минуты ни один из них не стремится обсуждать что-то серьезное.

Рон мог бы по пальцам одной руки пересчитать случаи, когда после войны Джордж называл имя Фреда в серьезном разговоре, а не в шуточной манере и небрежно — так, будто это ничего не значит. Так, будто вот сейчас, в следующую секунду он выйдет из-за угла и засияет улыбкой, пошутит очередную идиотскую шутку, а близнецы вновь воссоединятся, чтобы сеять хаос в этом мире.

Тем не менее, в их тишине Рон всегда ощущает что-то важное, доверительное. Он сильно сомневается, что Джордж много с кем позволяет себе быть таким — усталым, пустым, выпотрошенным.

Может, вообще не с кем.

Рон не уверен, почему такое доверие оказано именно ему, чем это заслужил, но точно не собирается задавать вопросы и все портить. Даже в разговорах, когда они одни, Джордж постепенно перестал выдавливать из себя улыбку, позволяя себе оставаться таким безэмоциональным, пасмурным и серьезным, каким себя ощущает. Это Рона никак не смущает и не напрягает. Ему не нужны показные улыбки, и он бы предпочел, чтобы рядом с ним Джордж просто был собой.

Даже если быть собой для него теперь значит быть хмурым, нелюдимым и молчаливым.

Если так задуматься, то со стороны оно, наверное, звучит довольно-таки тленово, запоздало осознает Рон, но это правда неплохо. Тем более, что место веселью все-таки есть. При этом настоящему, не наигранному, пусть и всегда хотя бы чуть-чуть отдающему горечью.

Например, новая помощника во вредилках — сквиб. Ни у кого из них проблем с этим нет — Теодора девушка очень толковая, компетентная, отлично умеет усмирять буйных посетителей, обладает спокойным, уверенным нравом и прекрасно справляется со всем без магии или опыта учебы в Хогвартсе. Ее здравомыслие и невозмутимость — неплохое дополнение к обычно царящему здесь хаосу.

Но все-таки иногда отсутствие магии приводит к некоторым… казусам.

В один из дней, когда Рон как раз заглянул во вредилки и уже после закрытия магазина сосредоточенно возился с бумагами в общем зале, она на складе перебирала товары. Вообще-то, учитывая специфику вредилок, иногда экспериментальные версии с самими элементарными чарами могут взаимодействовать неожиданным и даже катастрофичным образом, поэтому отсутствие магии у Теодоры даже полезно. Из-за этого нет опасности того, что она забудется, использует какое-нибудь акцио — и поплатится за это сожженными волосами.

Так что, конечно, ей остается только все и всегда разбирать вручную, если не помогает кто-то из магов — там, где магию вообще можно использовать. В тот раз Теодора о помощи не просила, так что полностью погруженный в свои дела Рон даже как-то забыл, что там есть кто-то еще.

А потом он услышал грохот, крик, вскочил на ноги и выхватил палочку раньше, чем это осознал — сработали аврорские инстинкты. Но когда вбежал в комнату — застыл.

Потому что картина, которая ему открылась…

Хм.

Бедная Теодора лежала на полу в ворохе валяющихся вокруг нее коробок и вредилок, а сверху — Джордж, обхвативший ее поперек спины, и прижавшийся губами к голому плечу. Весьма компрометирующая картина, неправда ли? Если бы Рон все еще был студентом, то, увидев такое, наверняка весь раскраснелся бы, надумал невесть чего, обвинил бы своего брата во всяких непотребствах и посягательствах на чужую честь, рванул бы спасать несчастную Теодору, даже осознанно понимая, что Джордж никогда ничего такого не сделал бы.

Вряд ли в такой момент у него получилось бы прислушиваться к здравому смыслу.

Но сейчас, спустя все годы работы в Министерстве, его натренированный аналитический мозг стратега быстро, в считанные секунды смекнул, что к чему. Рон тут же оценил обстановку — накренившая и обвалившаяся полка, валяющаяся неподалеку сломанная стремянка, тот факт, что кое-какие из товаров валялись на спине Джорджа так, будто коробки падали на него. А еще вид Теодоры — ничего подозрительного во внешнем облике, и сама больше ошеломленная и дезориентированная, чем в ужасе или по-настоящему испуганная.

Ну, понятно. По всей видимости, она, забравшись на стремянку, перебирала товары на верхних полках, но потом что-то пошло не так, стремянка сломалась, рядом оказался Джордж, ломанулся ловить, а дальше все привело к таким последствиям.

Только это не отменяет того, что итог ситуации даже для самой невозмутимой девушки не самый лучший.

Поэтому Рон не удивляется, когда, немного прийдя в себя и осознав положение, в котором оказалась — лежащая под своим начальником на полу, с его губами, очевидно, во время падения случайно прижавшимися к плечу, — она, обычно не выказывающая ярких эмоций, вся раскраснелась, взвизгнула, оттолкнула издавшего болезненный звук Джорджа и унеслась. А тот, продолжая горестно поскуливать — наконец уселся, прислонившись спиной к сломанной полке, взглянул на Рона и, поморщившись, развел руками:

— Слушай. Прежде, чем ты включишь аврора и начнешь проклинать меня за то, что я соблазняю своих помощниц. Я могу все объяснить…

— Она начала падать из-за сломавшейся стремянки, ты попытался ее подхватить, в моменте не сообразив, что получше можно сделать, и по итогу все привело к тому, свидетелем чего я стал, — прервав его, невозмутимым, очень аврорским тоном отрапортовал Рон.

Удивленно моргнув, Джордж выдохнул с облегчением и фыркнул.

— А у Ронникинса здесь все-таки имеется серое вещество, которое он даже научился использовать? — с ухмылкой постучал он себя пальцем по виску, а Рон закатил глаза и подошел к нему, протянув руку, чтобы помощь с кряхтением подняться.

— Ты в порядке? — спросил Рон, нахмурившись и внимательно осматривая брата, но Джорджа только отмахнулся.

— Да нормально, — но тут же поморщился, продолжив: — Плохо будет, если она решит после такого уволиться, хотя сложно ее винить. Я, конечно, не специально. Но… Сложно будет найти еще одну помощницу с настолько крепкой психикой, способную меня выносить.

Рон согласно хмыкнул. Он сам был свидетелем того, как некоторые девицы, сначала устроившиеся сюда во многом из-за внешнего очарования Джорджа Уизли, вскоре бежали отсюда чуть не с криками, когда осознавали, что очарование — это на самом деле ебану… хм, весьма своеобразный, переменчивый характер, постоянный хаос, в котором нет ни следа чего-то романтического, сплошной стресс и не очень стабильная после войны психика.

На их фоне Теодора — просто кремень.

— Давай порадуемся хотя бы тому, что из-за взаимодействия всех этих вредилок никакая не сработала неправильно и ты, например, навечно не прирос губами к плечу бедной Теодоры, — философски заявил Рон.

Джордж моргнул. Моргнул еще раз.

А затем по его лицу расползлась очень знакомая плутовская ухмылка, от вида которой заболело сердце. Потому что ухмылка-то, может, и знакомая, но в последний раз Рон видел ее на губах обоих, стоящих бок о бок близнецов. Но ему пришлось быстро от горького, болезненного чувства отмахнуться, потому что он сходу понял, к чему все это ведет, и тут же попытался как можно строже припечатать:

— Нет, Джордж.

— Да, Ронникинс, — еще шире заулыбался Джордж.

— Ты не будешь создавать вредилку, из-за которой люди начнут прилипать губами к коже тех, кого поцеловали. Это звучит ужасно! — попытался Рон внести немного здравого смысла в этот хаос, источником которого случайно стал.

— А по-моему, это звучит весело, — жизнерадостно ответил Джордж. — Надо только придумать, как именно…

— Женские губные помады, — необдуманно брякнул Рон пришедшую в голову идею, но тут же нахмурился, мозг принялся работать, генерируя идеи, и он, совсем позабыв, что еще недавно был категорически против, принялся рассуждать: — Нет, лучше бальзам для губ. Что-то вроде прозрачных гигиенических помад, Гермиона такими пользуется. Их будут покупать и мужчины, и женщины, это скорее не косметика, а…

Но резко заткнулся на середине тирады и пожалел, что вообще начал, когда заметил, что глаза у Джорджа засияли. Ладно, не совсем пожалел, потому что видеть его взгляд таким живым после войны приходится очень, очень нечасто, и это того стоит… Но все-таки!

— А от тебя есть реальная польза, малыш Ронни! — счастливо воскликнул Джордж, и Рон издал обреченный звук.

— О нет. Зачем я вообще это сказал? Только заклинание вечного приклеивания не вздумай использовать! — всерьез испугавшись, припечатал он, но Джордж закатил на него глаза со снисходительным:

— За кого ты меня принимаешь? — и тут же задумчиво продолжил: — Хотя можно придумать его вариацию…

— Это кошмарная идея!

— По-моему, идея отличная, — провозгласил третий голос, и когда они оба обернулись на него, это оказалась все еще немного румяная, но уже вернувшая себе равновесие и привычно невозмутимая Теодора. — Это все-таки магазин волшебных вредилок. Не будьте таким занудой, мистер Уизли, — произнесла она, строго посмотрев при этом на задохнувшегося от возмущения Рона.

— Разве ты должна быть тем здравым смыслом, который точно против этой затеи, особенно с учетом только что случившегося?! — выпалил он.

А Теодора чопорно стряхнула несуществующие пылинки с плеч и спокойно заявила:

— Я была несколько… дезориентирована ситуацией, — при этом лишь немного сильнее покраснев. — Зато сейчас могу признать, что идея и правда прибыльная. А мне не помешает повышение зарплаты в случае, если это сработает.

— Вот, это — свой человек! — радостно воскликнул Джордж, указывая на нее.

Рон уже открыл рот, чтобы продолжить быть здравым смыслом, но затем посмотрел на своего брата, которого со временем окончания войны почти не видел насколько искренне воодушевленным, и лишь вздохнул, припечатав:

— Но только попробуй использовать это на мне!

— О, я определенно использую это на тебе, — ухмыльнулся Джордж.

Губы Рона вздрогнули и, не выдержав, он все-таки рассмеялся, ощутив тепло в грудине, когда за ним последовал и смех брата — более тихий и сиплый, менее яркий, чем был раньше, с оттенками горечи в нем, зато искренний.

Даже Теодора — и та тонко улыбнулась.

Стоит ли упоминать, что «липкие губы» произвели настоящий фурор?

Так что каким-то образом в течении всех этих вроде бы незначительных эпизодов они с Джорджем постепенно, незаметно для самих себя сблизились и, кажется, стали братьями не только по крови и в я-умру-и-убью-за-тебя смысле, но и в другом, более дружеском, доверительном. Пусть вместо серьезных разговоров у них и серьезное молчание.

По итогу все привело к предложению для Рона стать совладельцем, а он теперь не знает, что с этим делать.

Два варианта — либо это, либо стать заместителем главы аврората.

Один — мечта Фреда и Джорджа.

Второй — мечта Гарри.

Ни один — не собственная мечта Рона.

Хотя он может признать, что ему действительно все больше нравилось находиться во вредилках, помогать с идеями и их реализацией, даже возиться с бумагами. При этом Рон все отчетливее чувствует, что устал от всей этой аврорской беготни и постоянной опасности. Хочется не адреналина и погони за всякими темными магами, а старого-доброго сесть у камина, ткнуться носом Гермионе в висок, послушать ее взбудораженные рассказы о рабочих делах, обхватывая пальцами кружку с горячим шоколадом. Погреться об вот это, семейное и уютное, которое теплее любых чар. Стареет, видимо.

Но ему сложно избавиться от ощущения, что, если согласится на предложение Джорджа, не только предаст Гарри, но и будто попытается занять вместо Фреда. Заменить его.

От мыслей об этом накатывает тошнота.

Это всегда было их, близнецов, а Рон в данном уравнении лишний, будто пытающийся вписаться там, где это невозможно.

Но сама идея этой работы его не отторгает.

Совсем наоборот.

Что ему с этим делать?

А решать нужно и побыстрее. Джордж еще мог бы подождать с ответом, как-то же он обходился все это время без соуправляющего. Хотя, вспоминая документацию магазина, это чудо даже магией объяснить сложно, Мерлиновы бубенцы! Но вот Гарри заместитель нужен срочно, здесь долго откладывать нельзя.

Наверное, правильным решением было бы просто остаться в аврорате, согласиться принять новую должность и не усложнять ничего.

Наверное.

* * *

Но Рон все равно ловит себя на том, что субботним утром переступает порог вредилок, окунаясь тут же в яркую атмосферу шума, смеха, улыбок, потому что, конечно же, в выходной день здесь уже уйма народу. Забито так, что едва можно найти место, куда шагнуть.

Когда Джордж в ответ на него появление вскидывает брови, после короткого бессловесного диалога с ним Рон хмыкает и становится за стойку, расплываясь в улыбке. Давая возможность отдохнуть благодарно взглянувшей на него, усталой, но как всегда невозмутимой Теодоре, у которой как раз сегодня смена.

— Вам что-то посоветовать?

Помимо прочего он также в последние месяцы понял и то, что ему нравится вот это — работать с клиентами, общаться с людьми, советовать что-то, веселить и смешить. Конечно, иногда попадаются всякие придурки, но Рон за годы в аврорате выработал в себе титаническую выдержу по отношению к чужому идиотизму. Да и знает, как справляться с особенно выдающимися случаями сволочизма, не переставая улыбаться; как успокаивать капризных, истерящих детей; как поднимать настроение грустным и плачущим — хотя здесь во многом сказывается опыт взросления в огромной семье с уймой старших братьев и младшей сестрой.

Ему самому всегда хотелось детей, и он с нетерпением ждет рождения их с Гермионой ребенка. Не уверен, насколько хорошим родителем станет, конечно, и временами готов провалиться в панику при мысли об этом, но точно хочет попытаться.

В один из дней Рон с крайне серьезным видом заявил, что хочет столько детей, чтобы они могли создать собственную квиддичную команду — так Гермиона посмотрела на него с настолько явным ужасом, что он не выдержал и расхохотался. Нет, все с ним не настолько плохо. Хотя он рос в атмосфере любви и тепла, но из-за того, что их у родителей было много, часто чувствовал себя брошенным и никому не нужным. До сих пор справляется с комплексами из-за этого и часто сомневается в своей важности. Рон ни секунды не винит маму и папу за это, знает — они делали все, что могли.

Но не хочет, чтобы его собственному ребенку приходилось проходить через такое.

Так что квиддичная команда — это уже перебор. В ответ на его смех, поняв, что Рон просто шутит, Гермиона тогда выдохнула с неприкрытым облегчением, не больно ткнула его локтем под ребра и проворчала:

— Я согласна родить максимум двух-трех. Хочешь больше — придумывай способ рожать сам. У тебя есть для этого целая магия.

Из-за чего Рон расхохотался еще сильнее, хотя и знает, что шуткой это было только частично — с его гениальной жены сталось бы воплотить такой вариант в жизнь и самой способ придумать. Хотя перспектива пугающая, ради нее он мог бы на это даже согласиться. Но два-три — это как раз тот расклад, о котором думал сам Рон, так что его все вполне устраивает. Здесь они во мнениях сходятся и спорить им не о чем. Да и не стал бы он уговаривать Гермиону проходить через такое испытание, как рождение семерых детей, хотя и есть подозрение, что она постепенно сдала бы позиции, если бы видела, что ее муж действительно этого хочет.

Рон понятия не имеет, как с таким справилась мама. Родить семерых… Мерлин, да это даже звучит пугающе!

— Но, шляпа Годрика, какое же это упущение со стороны меня и братьев — то, что только Джинни из нас всех пошла в профессиональный квиддич! — отсмеявшись, воскликнул он со смесью воодушевления и театрального возмущения. — А иначе мы действительно могли бы собрать собственную команду. У нас было бы самое эпичное название! Уизли атакуют. Хаос Уизли. Уизли в ударе. Остерегайтесь Уизли. Уизлевские драконы. Рыжие захватывают мир. Сколько упущенных возможностей!

— Не уверена, что магический мир это пережил бы, — ласково фыркнула Гермиона в ответ.

Никто из них не упомянул, что их команда распалась бы раньше, чем у нее появился бы шанс стать профессиональной — потому что Фред.

В целом общение с людьми Рону нравится, даже если иногда оно выматывает.

Так что к моменту, когда уходит на обед, он ощущает себя выжатым, зато вполне довольным жизнью.

Сидя на заднем крыльце и довольно щурясь на солнце, пока жует свой сэндвич, Рон не столько слышит, сколько ощущает чужое приближение, но никак не реагирует. Разве что чуть отодвигается, освобождая место, когда тень опускается рядом и хмыкает:

— Если так продолжишь, Ронникинс, мне придется на регулярной основе выплачивать тебе зарплату, и ты должен будет понести ответственность за то, что в итоге я разорюсь.

— Если ты продолжишь вести дела так, как сейчас, то разоришься в любом случае и никакая популярность вредилок тебе с этим не поможет, — флегматично заявляет Рон в ответ, не переставая жевать — Гермиона бы его уже с добродушным раздражением отчитала за ужасные манеры, но Джордж только спокойно отвечает:

— Потому мне и нужен соуправляющий.

Рон едва удерживается от того, чтобы поморщиться.

С предложения Джорджа прошло уже несколько недель, но сейчас первый раз, когда он косвенно это упоминает. Впрочем, не развитая тему, когда Рон отмалчивается и продолжает жевать, так что они погружаются в уже вполне привычную для них, мирную тишину.

Когда он вытирает руки и отряхивается от крошек, наконец доев и убрав мусор с коротким Эванеско, то упирается ладонями в бетон позади себя, запрокидывает голову и опять утыкается взглядом в небо, где солнце скрылось за облаками, но радужку все равно покалывает, если смотреть широко распахнутыми глазами. Затем он поворачивает голову к Джорджу, спокойному, ничего не выражающему, без привычной улыбки на лице.

Пару мгновений поколебавшись, Рон наконец произносит тихим, ровным голосом:

— Я нужен себе здесь, как замена Фреда?

Да, звучит ужасно. Жестоко, наверное, спрашивать такое, да еще и сходу, без предупреждения и подготовки. Но он приходит к выводу, что это невозможно сказать иначе, в формулировках получше, если суть все равно останется той же.

Джордж не выносит, когда с ним обращаются, будто он хрустальный и вот-вот разобьется — даже если действительно вот-вот разобьется без возможности восстановления с помощью Репаро. Наверное, это основная причина, почему у них с мамой отношения стали немного напряженными в последние годы — она, кажется, просто не знает, как обращаться с ним иначе, чем как с хрусталем. Вон, даже на тему курения — и то высказаться не может.

Поэтому лучше вот так, может, действительно немного жестоко, но прямолинейно и честно.

Вся реакция Джорджа — это приподнятые брови и чуть ехидное:

— Вот так? Прям под дых и без предупреждения, малыш Ронни? Как ты с такими замашками не попал в Слизе…

— Джордж, — коротко прерывает его Рон, нахмурившись.

Он отлично знает, что Джордж делает — переводит внимание, пытается свести все в шутку, лишь бы не говорить о том, о чем не хочет. Типичная тактика близнецов, только теперь в его исполнении она стала более саркастичной, колкой и бьющей словами.

Но Рону нужен настоящий ответ. Все-таки он тут решает, кем хочет стать, когда вырастет.

В двадцать четыре года решает.

Это важная тема, можно немного серьезности, спасибо большое!

Ему действительно нужно знать прежде, чем делать какой-либо выбор. Он никогда не сможет заметить Фреда, это очевидно, но и не хочет пытаться. А мысль о том, чтобы превратиться в фальшивую, имитирующего его поделку, вызывает тошноту.

Цокнувший языком Джордж явно улавливает общее настроение, потому что перестает корчить придурка, серьезнеет и впивается в Рона одним из этих своих рентгеновских взглядов, заставляя отстраненно подумать — ну и что дальше? Врежет за такие вопросы? Проклянет? Развернется и уйдет? Передумает и заберет свое предложение? Пошлет?

Но вместо этого он флегматично отвечает:

— Я предложил это место тебе, потому что ты точно не станешь его заменой.

Пока точно не ожидавший такого ответа Рон удивленно моргает, Джордж отводит взгляд и откидывается назад, копируя его позу. Смотрит в затянутое тучами небо широко раскрытыми глазами, не щурясь, и спокойно продолжает:

— Наверное, Фред был бы смертельно оскорблен тем, что я скажу дальше.

Это тот редкий, чуть не первый раз, когда Рон слышит, как Джордж серьезно произносит имя Фреда, и все-таки ничем не выказывает того, какой эффект это производит, продолжая внимательно слушать.

— Но мы с ним сильно тебя недооценивали. Ронникинс. Малыш Ронни. Бестолковый младший братишка, которого неизвестно за что начал назвать своим лучшим другом сам мальчик, который выжил. Мы, конечно, все для тебя сделали бы, но в любом случае не понимали, почему так. А вот теперь я начал понимать. Знаешь, что ты единственный человек, которого я могу выносить без постоянной борьбы с желанием прикончить? Вряд ли. Ты просто здесь, когда нужно. Уходишь, куда нужно. Разгребаешь скучные бумажки, придумываешь идеи для товаров — я даже не подозревал, что ты, оказывается, такой кладезь гениальных розыгрышей. Но ты никогда не давишь, молчишь вместе со мной, не пытаясь спровоцировать на разговор, знаешь, что нужно сказать, если меня заносит, и как меня остановить. Теперь я лучше понимаю, почему и Гарри, и Гермиона насколько тебя ценят и как сильно им с тобой повезло. Может, ты идиот, когда речь заходит о том, что уметь объяснить эмоции словами, но отлично умеешь интуитивно чувствовать момент и знаешь, что нужно делать, как поддержать. Я люблю вредилки в той же степени, в которой их ненавижу, и иногда мне хочется продолжать вкладываться в их развитие, смотреть, как наше с Фредом детище разрастается, становится совсем взрослым и самостоятельным. А иногда я хочу сжечь здесь все дотла. Желательно вместе с собой.

То, каким равнодушным голосом Джордж произносит последние слова и каким пустым взглядом при этом смотрит в небо, пробирает Рона ужасом до костей так, что ему едва удается не вздрогнуть и сохранить спокойный фасад.

Это была не угроза, не отчаяние, не пустые разговоры.

Это простая констатация факта, которая даже не удивляет. Чего-то такого следовало ожидать, и все равно услышать это от самого Джорджа, сказанное с настолько обыденным, безразличным видом — страшно до одури.

А затем он отворачивается от неба и смотрит на Рона уже куда более осмысленными глазами, в которых даже мелькает отблеск жизни, когда продолжает:

— Я никогда не смог бы сосчитать, сколько раз меня останавливало от этого порыва простое молчание рядом с тобой. Фред был стихией, даже я не всегда мог за ним угнаться. Но ты? До меня наконец-то дошло, почему и Гарри, и даже Гермиона выглядели такими потерянными во время Турнира трех волшебников, когда вы с ним поссорились. Не только потому, что вы прямо лучшие лучшие друзья, но и потому, что ты — связующий элемент в вашей компании. Тот, кто инстинктивно поддерживает, опекает, не позволяет им забывать о себе, пока вы втроем спасаете мир. Уж мальчику, который выжил, такой человек точно нужен. Иначе он, наверное, умер бы самой глупой смертью просто потому, что забывал есть и спать. Мне не нужна замена Фреда. Его никто и никогда не сможет заменить, а ты — в последнюю очередь. Но это не плохо. Совсем наоборот. Ты — это ты, Рон. Я предложил тебе это место, потому что в какой-то момент понял, что именно тебя этому магазину всегда не хватало. Вот такого, какой есть. Это был достаточно исчерпывающий ответ? — приподнимает уголки губ Джордж, но не в той озорной, веселый, с некоторых пор почти всегда фальшивой улыбке, которую обычно показывает публике, а более грустной, безнадежной, даже вымотанной, будто эта речь отняла у него немало сил.

Вероятно, так и есть. Рон вообще не может вспомнить последний раз, когда Джордж так много говорил, даже о вредилках.

Тем более — о чем-то серьезном.

О Фреде.

Это и впрямь было исчерпывающе, более чем. Рон ощущает, как нахлынувшие эмоции застревают у него в горле булыжником. Конечно, он отлично знает, что близнецы никогда не воспринимали его всерьез. Но кто воспринимал? Так что его это не задевает. А вот все остальное…

Конечно, Рон допускал, что они с Джорджем за последнее время сблизились и стали больше братьями, чем когда-либо. Но не думал, что его мнение изменилось так сильно.

Не уверен, насколько этого заслуживает.

О нет.

Это опять комплексы о себе напоминают, да?

Но он действительно не уверен, насколько заслуживает всех этих слов. Рон просто всегда делает то, что считает нужным, прислушивается к инстинктам и, если получается поддержать — хорошо. В его понимании здесь нет ничего особенного.

Ему сейчас нужно ответить что-нибудь правильное, не пересечь грань, не перегнуть палку с сентиментальностью, потому что такое Джон точно не потерпит. Но и оставлять все это без ответа точно нельзя. Впрочем, вместо всех возможных вариантов, Рон вдруг осознает, что произносит немного севшим голосом:

— Гарри стал главой аврората и предложил мне место заместителя.

На секунду в глазах Джорджа мелькает что-то, похожее на облегчение и даже благодарность. Сначала Рон думает — не потому ли это, что о своем предложении он все-таки пожалел и теперь испытывает облегчение, считая, что его бестолковый младший братишка скорее всего останется в аврорате?

Но затем понимает.

Нет, дело не в этом. Просто Джордж явно опасался того, что все это превратится-таки в какой-нибудь сентиментальный разговор по душам, поэтому именно такой ответ, как ни странно, оказался самым правильным.

— Этого следовало ожидать, — пожимает плечами он, вернувшись к своему флегматичному и спокойному виду. — Вы же гонялись за остатками лордовской свиты, как будто вас пикси в задницу кусали. Так что ничего удивительного. Странно только то, что вас не повысили раньше. Но это объясняется тем, что в Министерстве все идиоты, кроме, может быть, вас троих. Да и то спорно.

Закатив глаза, Рон ворчливо спрашивает:

— Если ты все знал, зачем предложил мне эту работу?

Брови Джорджа приподнимаются, взгляд опять становится этим, слишком знающим, почти рентгеновским, когда он отвечает:

— То, что в тебя успешная карьера, не значит, что тебе нравится эта карьера.

После этого он отворачивается и начинает подниматься, будто ничего особенного и не сказал, оставляя лишь недоверчиво на себя смотреть. Вообще-то, Рон даже сам еще полностью не разобрался в том, что ему нравится или нет.

Так и как понял Джордж?

Хотя…

С окончания войны он в принципе стал до пугающего проницательным. Будто предпочитает смотреть вглубь остальных, лишь бы не смотреть вглубь самого себя. Эти его взгляды, кажется, действительно могут все нужное понять безо всякой легилименции.

— Ладно, Ронникинс. Или иди обратно за прилавок, или вали отсюда и не мешай честным людям работать, — вновь взглянув на него, небрежно бросает уже стоящий на ногах Джордж.

Как итог обычного будничного разговора, в котором точно не прозвучало ничего важного.

Ладно. Пусть так.

— Если мы будем работать с тобой вместе, ты должен перестать называть меня так, — отряхнувшись от своего секундного оцепенения, ворчит Рон, с демонстративным кряхтением поднимаясь и сам.

— Ладно, если ты так просишь об этом, — милостиво соглашается Джордж, и Рон из-за такой незнакомой сговорчивости с подозрением щурится.

Не зря, потому что за этим следует ухмылка и ехидное:

— Все, чего пожелает малыш Ронни.

Когда Рон поминает Мерлина в самых нецензурных выражениях себе под нос, Джордж смеется. Это не тот его смех-маска, громкий, веселый и такой же фальшивый, как фейерверк вместо солнца. А тот, редкий, который более тихий, немного грустный, зато искренний.

Так что он улыбается в ответ. Но, все-таки не удержавшись, глухо зовет:

— Джордж?

Когда уже потянувшийся к дверной ручке Джордж опять оборачивается и вопросительно вскидывает брови, Рон серьезно произносит:

— Спасибо.

В ответ его дражайший братец корчит такую полную отвращения рожу, будто ему под нос сунули помет докси и сказали, что это новое величайшее изобретение, которым точно должен теперь начать торговать его магазин.

— Давай без этих соплежуйств, Ронникинс. Не разочаровывай меня и не заставляй желать обо всем, что я сегодня наговорил, — отвечает Джордж, обвинительно указав на него пальцем.

— С каких это пор простая благодарность приравнивается к соплежуйству? — ворчит Рон.

— С этих самых.

— Ты раздражающий придурок.

— От раздражающего придурка слышу. Но, думаю, это у нас семейное. Только маме не говори, она не оценит.

Они смотрят друг на друга и на этот раз начинают смеяться оба.

Дышать вдруг становится немного легче.

* * *

Но очень скоро выясняется, что разговор с Джорджем ничего не упрощает. В каком-то смысле даже наоборот.

Рону казалось, что самые сложные поиски в его жизни — это охота за хоркруксами.

Оказалось, искать себя гораздо сложнее.

Когда Гермиона говорит, что Гарри и Джинни пригласили их на обед в воскресенье, на секунду ему, так ни в чем и не разобравшемуся, хочется трусливо придумать причину для отказа. Рон-то думал, что у него будет время хотя бы до понедельника! Все же знают, что понедельник — самый подходящий день, чтобы набраться решимости для реализации каких-то важных жизненных решений, а потом… ничего не сделать и отложить это до следующего понедельника.

Но он запрещает себе выкручиваться и сбегать от всего.

Не хватало еще!

Нет, с Гарри нужно все обсудить. В отличие от Джорджа, уж глава аврората с решением вопроса о заместителе никак не может ждать, даже если бы хотел, и обсудить это лучше до начала недели. Все равно в понедельник Рон, если очень уж захочет, отыщет тысячу причин, почему это не подходящий момент для важных разговоров и решений: он слишком занят для такого, нужно срочно перебрать тонну бумажек, которые игнорировал неделями, шрамы что-то ноют, не к добру это, да и вообще Марс сегодня очень яркий.

Все-таки кентавры — мастера по съезжанию с тем, на которые не хотят разговоры разговаривать. Уж этому у них точно можно поучиться, в отличие от предсказаний — потому что тут учиться бессмысленно, дар либо есть, либо его нет, и это единственное толковое, что они смогли узнать от Трелони. Хотя, скорее, на ее примере — от нее полезного не узнали ничего.

Так что приходится согласиться.

Но, видимо, не очень-то удается скрыть свой кислый вид из-за перспективы встречи с лучшим другом и сестрой, которым, вообще-то, всегда рад, потому что у Гермионы озадаченно приподнимаются брови. Она вообще с пятницы посматривает на него со все нарастающим подозрением, но пока что вопросов не задает. Вот и сейчас не задает, просто кивает. Но Рон понимает — это ненадолго, рано или поздно придется объясняться и с ней. У него слишком умная жена, от которой ничего не утаить.

А учитывая, что они семья и у них скоро будет ребенок, Гермиона имеет равноценное с ним право голоса в этом вопросе, просто для начала самому бы хоть немного во всем разобраться.

Когда они приходят к Поттерам, атмосфера воцаряется непривычно неловкая и напряженная, из-за чего Рон ощущает себя виноватым. Все-таки причина для встречи радостная — назначение Гарри, который отказывается что-либо всерьез праздновать и даже на пятничные посиделки в пабе парни его едва уговорили. Так что они ограничиваются только вот этой дружеской встречей вчетвером. Нет, на первый-то взгляд все в порядке: они болтают, шутят, привычно проводят время, только вот знакомой легкости не ощущается. Гарри то и дело бросает прищуренные взгляд на Рона, который, в свою очередь старательно ответных взглядов избегает, а Джинни с Гермионой переглядываются между собой, одновременно и озадаченные, и понимающие.

Так до тех пор, пока они наконец не удаляются под предлогом каких-то своих очень тайных женских дел — у них с Гарри есть теория, что эти двое обсуждают планы по захвату власти над миром, но это не точно. Если бы хотели, давно бы уже сделали.

В данном случае их предлог, конечно же, все равно никого не обманывает.

Мысленно проклиная — но не всерьез — своих сестру и жену, Рон остается наедине с Гарри, как они, очевидно, и задумывали. На какое-то время повисает тишина, настолько непривычно тяжелая для них, что хоть бомбардой ее взрывай, чтобы раскрошилась и перестала так сильно давить.

Наконец, ее раскалывают два голоса одновременно.

— Слушай, Рон…

— Тут такой дело, Гарри…

Резко заткнувшись, они смотрят друг на друга. На несколько секунд повисает тишина, в которой, кажется, можно услышать, как лукотрусы прыгают по деревьям. А затем оба одновременно начинают ржать, и вся надуманная неловкость вдруг куда-то испаряется.

Это так нелепо! После всего, через что вместе прошли, вдруг заморачиваться из-за такой ерунды.

Все еще посмеиваясь, Рон взмахивает рукой.

— Давай ты первый. Я все равно еще ни докси не понял, что собираюсь сказать.

— Ну, если ты уверен... — фыркает отсмеявшийся Гарри, но тут же серьезнеет, улыбка исчезает, и он пристально смотрит на Рона, продолжая: — Ты же знаешь, что тебе не обязательно соглашаться на должность заместителя? Ты ее полностью заслужил, это факт. Но все в порядке, если сам этого не хочешь, Рон.

Ну конечно, Гарри понял по его реакции в пятницу — здесь что-то не так.

Даже в общих чертах уловил направление этого не так.

«А если я не уверен, что вообще хочу и дальше оставаться автором?» — думает Рон, ощущая, как в горле застревает слепленный из вины ком. Но вместо того, чтобы озвучить этот вопрос, он неожиданно для самого себя вдруг спрашивает:

— Тебе нравится наша работа?

Гарри моргает, на секунду выглядя озадаченным таким вопросом, и сложно его винить, когда Рон и сам немало озадачен тем, что сказал — ничего такого не планировал. Он думает, что уже знает ответ, и все равно теперь, когда это озвучено, кажется важным убедиться точно. Вместо того, чтобы начать сыпать встречными вопросами, как можно было бы ожидать — Гарри хмурится и, кажется, всерьез задумывается.

— Думаю, нравится — это не совсем подходящее слово, — наконец произносит он медленно, явно пытаясь подобрать подходящие слова, и уже увереннее хмыкает: — Я же действительно хотел бы жить спокойной, тихой, мирной жизнью. Вот только не надо ржать!

Рон и правда не удержался от смешка — слишком уж нелепо звучат такие заявления в исполнении Гарри Поттера, вечно ищущего себе героические приключения на… голову. Хотя и слышать такое, конечно же, не впервой — похожие заявления для него привычная практика, но самое поразительное в том, что он сам в них верит.

Скорчив как можно более сосредоточенную мину, Рон разводит руками в жесте теперь-я-предельно-серьезен-и-внимательно-слушаю, так что добродушно закативший глаза Гарри ворчливо продолжает:

— Не моя вина, что у меня это не очень получается. Джинни постоянно насмехается, обвиняя меня в комплексе героя, и хотя я всегда с ней спорю в такие моменты, начинаю думать, что это не такая уж и неправда. Только ей не говори! А то она мне этого никогда не забудет. Но я просто не могу по-другому, Рон. Никогда не мог. Даже отпуск не получается провести спокойно, без мыслей о том, сколько нападений случилось и сколько людей пострадало, пока меня нет на месте. Джинни — героическая женщина, раз терпит такого меня и почти никогда не жалуется. Я на ее месте уже развелся бы с собой. Никогда ей этого не скажу, а то еще подброшу идею. Иногда я чувствую себя очень уставшим от всей этой беготни и постоянной опасности. Иногда хочется все бросить и посвятить это время своей семье. Я надеюсь, что однажды дойду до точки, где действительно смогу это сделать. По пока что — нет, — устало вздыхает Гарри, выглядя удрученным и чуть виноватым.

Хотя ему не за чувствовать вину.

Приблизительно такого ответа Рон и ждал.

Гарри просто такой, какой есть, всегда был. Настоящий герой в лучшем из смыслов, тот, который не пытается быть героем, а им по-настоящему является, в отличие от куда более приземленного Рона. Джинни всегда знала, что он такой, приняла его таким и, хотя иногда жалуется им с Гермионой, никогда не попросила бы измениться.

Как и никто из них не стал бы этого делать.

У Рона так часто сердце в ужасе обрывается, когда он видит, как Гарри, очертя голову, бездумно бросается в очередную опасность ради чужого спасения. Потому что для него это в первую очередь не герой, не мальчик, который выжил, не глава аврората — а человек, лучший друг, брат, тот, без кого невозможно и не хочется представлять свою жизнь. Одним из лучших решений было сесть в то самое купе много-много лет назад. Неважно, сколько испытаний из-за этого пришлось или еще придется пройти — они все того стоят, раз по итогу у него есть такой лучший друг. Вроде бы, уже нужно было ко всем этим героическим выходкам привыкнуть, все-таки с одиннадцати лет наблюдает за тем, как Гарри Поттер снова и снова пытается собой пожертвовать.

Но, как оказалось — к такому ужасу привыкнуть невозможно.

Все равно, сколько бы Рон ни злился, ни отчитывал, ни просил в первую очередь думать о себе, а не о других, или хотя бы вообще о себе и своей безопасности иногда задумываться — Гарри невозможно изменить.

Это не плохо.

Просто иногда так, так страшно.

Чтобы немного разбавить атмосферу, Рон ухмыляется и тычет его локтем в ребра.

— Ну конечно, нет. Еще же не все темные волшебники пойманы Гарри Поттером. Какая там отставка!

Сейчас все, конечно, уже не так плохо, как было сразу после войны, но у авроров, а тем более у главного аврора, а тем более у Гарри Поттера, которому вечно на месте ровно не сидится, работа всегда отыщется. Только разберешься с одним псевдо-Темным-лордом, как уже на горизонте маячит новый. Это так…

Утомительно.

Ныне чуть не каждый второй средненький темный маг себя Темным лордом мнит.

Серьезно, в последнее время их как-то совсем много развелось, плодятся, как дементоры в особенно мрачные времена — хотя Рон понятия не имеет, как именно они плодятся, и не хочет иметь. Фу. Например, во время недавнего задания они с Гарри повязали придурка, которого застали за тем, что он сидел за столом и, с высунутым языком, что-то сосредоточенно, хмуро и недовольно писал, то и дело черкая-переписывая-черкая-переписывая. Оказалось, он возомнил себя новым Волдемортом и пытался с помощью анаграммы перестроить свое имя так, чтобы получилась крутая злодейская кличка.

За этим занятием даже не заметил, как к нему по наводке нагрянули авроры.

Безнадежно.

Глядя на таких отбитых идиотов, Рон почти — но только почти, конечно, еще не настолько свихнулся — начинает скучать по старине Волдеморту. Даже он вызывал меньше желания приложиться лицом к ладони, а это о чем-то, да говорит, учитывая, источником какого количества вторичного стыда ему удавалось становиться.

Хоть бы взять его хоркрусы — дневник с подростковыми переживаниями, красивенькая диадема, милый кулончик, пафосная чашка, из которой можно пить либо горячий шоколад, либо кровь своих врагов, тут уж по настроению…

В общем, какие-то подростковые комплексы на лицо, да.

Прямо рукой на лицо.

Конечно, стоит помнить, что большинство из этих предметов еще и были реликвиями Основателей, хотя это уже другой вопрос.

Но даже он на фоне нынешних Темных лордов был ого-го каким Темным лордом. Стоит признать, что все-таки весь магический мир бояться себя заставил даже при том, что был таким… рукалицошным.

В общем, без работы главный аврор точно не останется, да.

— Заткнись, — смеется Гарри, отмахиваясь от Рона, но, несмотря на улыбку, его взгляд остается внимательным и серьезным, когда он произносит тише: — Это не значит, что для тебя все должно быть также, как для меня.

— Понял, да? — фыркает Рон, криво улыбнувшись, и Гарри поджимает плечами.

— Сложно не понять, когда ты был почти в ужасе, стоило предложить тебе стать заместителем. Да и в вообще в последнее время наша работа явно стала утомлять тебя куда сильнее, чем раньше, и ты весь ходил в раздумьях.

Рон не удивлен, что Гарри заметил. Скорее уж было бы странно, если бы не заметил — они слишком хорошо друг друга знают. Это действительно продолжается уже какое-то время, просто предложение должности заместителя стало тем катализатором, который подтолкнул наконец начать что-то со своими размышлениям и сомнениями делать. Активнее думать их вместо того, чтобы отмахиваться.

Нет никакого смысла сейчас что-то скрывать.

Если и найдется самый не осуждающий человек — то это Гарри. Да он даже Снейпа простил, во время Мерлина! Ну да, герой войны, который провел самого Волдеморта, и все такое… но как человек все равно был мудак. У Рона есть подозрение, что сильнее всех в мире всем этим ореолом романтичного, никем не понятного героя, который теперь все сильнее к нему прилипает, возмущен был бы сам Снейп. Он там, наверное, в гробу переворачивается с такой интенсивностью, что может создать уйму энергии для маггловского электричества — ну или как это работает. А на небесах вовсю материт Гарри за то, что не оставил его уродом, предателем и Пожирателем смерти в глазах всего мира.

Ну да неважно.

В общем, как-то глупо звучит теперь пытаться от чего-либо увиливать, тем более что Гарри — буквально лучший друг Рона, которому доверяет, как себе, или даже сильнее.

Так что…

— Я даже не знаю, почему вообще стал аврором, Гарри, — тихо признает он ту постыдную правду, которую даже перед самим собой мысленно только-только начал озвучивать; взглядом при этом утыкается себе в руки и принимается немного нервно перебирать пальцы. — Ты же помнишь, что я видел в зеркале Еиналеж, да? Может, я сделал такой выбор, потому что мне просто хотелось признания и что-то кому-то доказать. Может, пошел за тобой также, как и всегда шел. А теперь… Глупо будет вот так все бросать после стольких лет, да? Тем более… — он шумно выдыхает и заставляет себя вновь заглянуть Гарри в глаза, когда произносит: — Я не собираюсь подводить тебя. Опять, — горько улыбается Рон.

Хочет того или нет, но перед его мысленным взором все равно проносятся воспоминания и о начале Турнира трех волшебников, и, что еще хуже, тяжелее и виноватее — о палатке, в которой они выживали месяцами. Он до сих пор не понимает, как Гарри и Гермиона его простили, да еще и безоговорочно, абсолютно, вообще никак ему этого не припоминая и ничем не выказывая хоть капли недоверия.

Меньше всего в жизни Рон хочет это повторить и опять совершить такую ужасную ошибку. На фоне этого какие-то там личностные кризисы звучат несущественной ерундой.

Но Гарри спрашивает с явно искренней озадаченностью:

— Как ты меня проведешь?

— Я не хочу оставлять тебя со всеми этими одного… — тихо произносит Рон с неприятным першением в горле, и Гарри возмущенно отвечает, не дослушивая:

— Конечно, ты не оставишь! Ты знаешь так же хорошо, как и я, что у нас отличная команда, состоящая из смелых, преданных, сообразительных, сильных ребят. Ты сам был тем, что помогал мне их отобрать.

Это правда.

Хотя технически Гарри не был до прошлой пятницы главой аврората, по факту он им был годами. Когда бравые бывалые авроры перестали на них с Роном крыситься и считать ни на что не годной мелочью, постепенно само собой это как-то вышло — его стали признавать лидером. Осознанно Гарри делал для этого одно большое ничего. Просто был самим собой, как всегда у него и случается. Безусловно, он не хотел становиться ничьим руководителем и кем-либо командовать… а потом оказывался тем, кто продумывает операции, вдохновляет людей, подбирает должности и обязанности соответственно их способностям. Рон так невероятно им гордится. Он и сам периодически становится во главе на время каких-нибудь заданий, но в его случае в этом нет ничего особенного. Просто опыт, который они обрели во время войны, помноженный на аврорат, сам собой способствовал тому, что у него это получается, и эту роль всегда принимает с неохотой. Когда приходится. Как груз, а не привилегию.

В целом Рон уже понял для себя, что предпочитает не командовать, а идти за тем, кому доверяет и на кого готов положиться — хотя кроме Гарри сложно назвать еще одного такого человека. Предпочитает помогать ему своим стратегическим и тактическим умом, который куда сильнее раскрылся в аврорате, чем заправлять всем самостоятельно.

Все еще иногда поражает то, что Гарри всегда к нему прислушивается и доверяет его мнению. Безоговорочно. Без сомнений. Даже если не всегда сходу понимает суть плана Рона — пойдет за ним, не колеблясь.

Такое невозможно не ценить.

Хотя оба всегда друг за другом без сомнения пойдут, это уж проверено.

Пусть, конечно, они не могли отсеять вообще всю министерскую шваль, но за эти годы вместе сделали все, чтобы хоть аврорат соответствовал каким-то минимальным стандартам. Для этого потребовалось уйма что времени, что нервов и терпения; пришлось пройти через невероятное количество раз, когда разочаровывались в людях — зато никогда друг в друге. Но это того стоило и, да, сейчас Рон точно знает — и без него будет, кому прикрыть его лучшему другу спину.

А тот нахмурились, уже продолжает серьезно:

— Не пойми меня неправильно, Рон. Тебя никто и никогда не сможет заменить. Не буду скрывать, я был бы очень рад, если бы ты стал заместителем, потому что из нас с тобой отличная команда. Ни с кем больше так не будет.

Правда и это.

Они с Гарри чувствуют друг друга в поле так, как не может больше никто. Им не нужны слова, иногда не нужны даже взгляды — оба интуитивно понимают, что нужно делать, ощущают друг друга на уровне инстинктов и работают настолько скооперированно, будто являются одним человеком в двух телах. Даром, что не близнецы. Даже спустя годы забавно видеть, как реагирует те, кто видят их вместе за работой впервые.

Наверное, все это логично, учитывая, что им приходилось сражаться бок о бок, учиться друг другу доверять и подставлять спину, с самых одиннадцати лет.

Такую связь, как у них, просто так и не разовьешь, и не разорвешь.

Рон чувствует, как в грудине растеряется тепло от осознания того, что Гарри его ценит. А вместе с тем разливается и вина, раз даже задумался о том, чтобы бросить своего лучшего друга одного во всей этой министерской клоаке.

— Но это не значит, что только из-за меня ты теперь обязан навсегда застрять на работе, которая тебя не устраивает, — хмурится Гарри и решительно продолжает: — Для меня важнее всего, чтобы мой лучший друг был счастлив, Рон. Если для этого тебе нужно уйти из авророта — уходи. Ты подведешь меня скорее уж, если продолжишь заниматься тем, чем не хочешь, и делать себя несчастным. Вот тогда я действительно могу на тебя разозлиться…

— Нет, не можешь, — хмыкнув, с теплой улыбкой и приливом привязанности в грудине прерывает его Рон, и получает в ответ безропотное согласие:

— Ладно, не могу. Но я могу притвориться и уж точно могу быть несчастным вместе с тобой!

Глядя на нахохлившегося, пытающегося придать себе грозный вид Гарри, Рон смеется. О, ему отлично известно, каким его лучший друг может быть по-настоящему грозным и пугающим, но это всегда у него получается непроизвольно, когда они по долгу службы сталкиваются с какими-нибудь действительно опасными, заслуживающими такого отношения к себе личностями.

Но вот специально?

Гарри даже котенка не испугает, как бы сильно ни пытался. Другой вопрос в том, что он не только не будет пытаться, но еще и жутко расстроится, если и впрямь испугает. Да, вот это куда больше на него похоже.

— Джордж предложил мне стать соуправляющим и совладельцем вредилок, — наконец признает Рон, на секунду ощутив укол вины за то, что не Гермионе рассказал первой.

Но он знает, что она не будет злиться.

Точно не когда это Гарри, лицо которого как раз озаряется широкой, радостной улыбкой.

— Это же здорово, Рон! Кажется, ты в последнее время проводил там много времени и много помогал Джорджу. Тебе же это нравится? Да и здорово удается. Не только идеи для веселых товаров, но и для более… актуальных. Эти ваши вариации напоминалок с кошмарами… — тут его улыбка чуть приглушается, и он сам грустнеет, да и Рон тяжелее вдыхает.

Речь идет о самом первом новом товаре, который появился во вредилках после окончания войны. Они тогда все мучились кошмарами — все. Абсолютно. Без исключений. В то время Джордж еще не пытался притворяться, будто вернулся к привычному, веселому себе, и однажды, когда они завтракали в Норе, все поникшие, хмурые, с суетящейся вокруг мамой, которая пыталась сделать вид, что все в порядке — а сама то и дело прятала всхлипы, — он вдруг хмуро произнес в тарелку:

— Иногда я думаю, что было бы проще, если бы можно было смотреть свои кошмары тогда, когда захочешь сам, а не когда они бьют под дых. Так хотя бы можно притвориться, что ты к ним готов, — мрачного хохотнул Джордж напоследок.

Учитывая, что тогда он почти не разговаривал — в напряженном молчании замерли все. Но кто-то должен был тишину прервать, и это сделал Рон.

— Вообще-то, не такая уж плохая идея, — спокойным, ровным голосом произнес он. — Если бы можно было слить свои кошмары куда-то, как в омут памяти, а потом просматривать их, когда сам готов. Может, тогда они не будут так бить, когда приходят сами. Только такую дорогую штуку, как омут, очень немногие могут себе позволить.

Только тогда Джордж посмотрел на него, а Рон, еще не привыкший к его лишь начавшему проявлять себя рентгеновскому взгляду, чуть не вздрогнул под его тяжестью.

Но все-таки выдержал момент, не позволяя себе отвернуться.

— Можно было бы придумать что-то одноразовое и более простое, чтобы использовать для одного воспоминания. Удобное. Компактное. Вроде шаров для предсказаний, — наконец, сказал Джордж.

А Рон подхватил.

— Или напоминалок.

Пару секунд они смотрели друг на друга во вновь воцарившейся тишине, пока остальные переводили взгляды между ними двумя, а затем Джордж ухмыльнулся — невесело, коротко, горько, но все же ухмыльнулся впервые с Битвы за Хогвартс, и это уже было облегчением.

— Смекаешь, Ронникинс, — хмыкнул.

Даже услышать идиотское Ронникинс — также впервые с победы — стало еще одним облегчением. Тогда они с Джорджем еще не сблизились, но это, по сути, было первое их совестное изобретение. А еще — именно после этого он наконец полноценно вернулся в магазин и вновь стал работать.

К товару прилепилось легкомысленное название — «шарики-кошмарики». Но суть у него совсем не веселая — возможность слить и пересмотреть свои ночные кошмары.

Это, наверное, самый болезненный успех, который когда-либо был у вредилок.

— А ведь они до сих пор популярны, хоть и не так сильно, как после войны, — грустно улыбается Рон, но пытается отмахнуться от ощущения и тверже продолжает: — В целом — да, мне там неплохо. Точно не мечта и не цель жизни, конечно. Но лучше, чем ничего, наверное, — пожав плечами, произносит он с куда большей небрежностью, чем ощущает.

Мимо его внимания не проходит то, как на несколько секунд взгляд Гарри становится слишком внимательным и немного обеспокоенным, напряженным, хотя искренне улыбаться он не перестает.

Несложно понять, что его мысли, скорее всего, унеслись в ту же степь, что и у Рона недавно. Если согласится, не выйдет ли вся эта затея боком ему самому, потому что он случайно попытается занять место Фреда? Но, что бы Гарри ни смог в нем отыскать своим взглядом и опытного аврора, и лучшего друга, кажется, его это устраивает, потому что он почти сразу вновь расслабляется и вопросов не задает. Никогда их не задает, если только это не какая-то опасная ситуация, где выбора не остается. Знает, что Рон сам расскажет, когда или если будет готов, и доверяет его суждениям. Это одна из черт, которые он в Гарри невероятно ценит — он всегда рядом, всегда готов поддержать, но никогда не давит и ничего не выпытывает.

Прямо сейчас Рон не готов делиться своим недавним разговором.

Пока что это — только их с Джорджем.

— Ты всегда можешь параллельно с этой работой продолжить искать свою мечту, — по итогу просто произносит Гарри, как что-то само собой разумеющееся, и Рон недоверчиво хмыкает.

— Поздновато искать мечту, дружище. Мне уже двадцать четыре.

— Тебе всего лишь двадцать четыре, — поправляет его Гарри, вскинув брови. — Да, нам пришлось рано взрослеть из-за войны и всего остального, но в нормальном мире двадцать четыре — это совсем немного.

Рон удивленно моргает. А ведь и правда.

Как этот момент упустил?

Но затем Гарри вдруг подается вперед и чуть хмурится. Колеблется пару мгновений, пока во взгляде у него вновь мелькает намек на беспокойство.

А затем все же твердо и тихо произносит:

— Я задам тебе только один вопрос, Рон. Если согласишься на предложение Джорджа, ты уверен, что сделаешь это не ради него, а ради себя? Потому что ты заслуживаешь делать что-то ради себя.

Замерев, Рон удивленно хлопает глазами. О. Так вот из-за чего еще Гарри беспокоился. Он сам почему-то даже не думал об этом с такой точки зрения, хотя, наверное, должен был.

Потому что…

Ему действительно хочется поддержать Джорджа, если в его силах это сделать. Гарри, Гермиона и семья — это те люди, ради которых Рон пошел бы на все, в том числе и отказался от собственных стремлений. Это даже не выбор — они всегда для него на первом месте.

Очевидно, Гарри об этом знает. Из-за этого беспокоится. Неожиданно, хотя не должно быть.

— Ты не должен мне отвечать, если не хочешь, — осторожно продолжает он спустя несколько секунд тишины, в очередной раз подтверждая этим, что никогда, никогда не давит, даже если вопросы все-таки задает. — Просто подумай об этом, ладно?

Дело не в том, что Рон не хочет отвечать, просто не уверен, что у него есть ответ. Но все-таки пытается подобрать слова.

— Я действительно хотел бы помочь Джорджу, если могу. Так осталось бы, будь на его месте ты, или Гермиона, или кто-то еще из семьи. Но… когда я помогаю ему с магазином, это действительно ощущается неплохо. Да, не мечта всей жизни, но мне правда нравится этим заниматься. Поэтому, если я соглашусь, то это хотя бы немного будет ради себя? — полувопросительно произносит он.

Еще несколько секунд Гарри внимательно на него смотрит, но затем вновь немного расслабляется, тянет губы в короткой, светлой улыбке и отвечает:

— Выбор в любом случае за тобой. А я поддержу тебя, какой бы ты ни сделал. Ты же знаешь.

Да, Рон знает. Ему действительно очень повезло с лучшим другом.

Чем только его заслужил?

Чтобы вдруг не выпалить этот вопрос вслух — Гарри точно не оценит, — и избавиться от странного, вдруг накатившего сентиментального настроения, он демонстративно корчит гримасу и ворчит:

— Мне еще с Гермионой все это обсуждать. Вряд ли она будет в восторге от того, что ее бестолковый муж накануне рождения ребенка решил заняться поисками себя.

— Гарантирую тебе — Гермиона точно останется в восторге, если ее муж, от которого она без ума, будет счастлив, — невозмутимо парирует Гарри, и вдруг добавляет, хитро сверкнув глазами: — Готов даже на это поспорить…

— Ну уж нет, хитрый ты прохвост! Уверен же, что точно победишь, да? Так вот почему шляпа пыталась тебя на Слизерин отправить! — смеется Рон.

Ему вспоминается эта история о распределении, которую Гарри рассказал им по пьяни, когда они напились вместе с Гермионой и Джинни после окончания войны. Той ночью слез было столько же, сколько и смеха, но больше всего — смеха сквозь слезы, и хотя легче не стало, но из-за того, что часть эмоций они наконец отпустили вместе с звучавшими вслух воспоминаниями обо всем, от чего болело, задышалось все-таки немного свободнее.

Потянувшись вперед, Рон все-таки поддается своей легкой сентиментальности, сгребает Гарри в охапку, крепко обнимая его и хрипит куда-то в висок:

— Спасибо, дружище.

— Лучше поблагодари меня тем, что будешь самым счастливым идиотом на свете, — настолько же крепко обнимает его Гарри в ответ, в отличие от Джорджа, хотя бы не пытаясь от благодарности с отвращением отмахнуться.

Рон опять смеется, только на этот раз звук выходит более сдавленным и немного влажным.

Мерлин великий.

Вот правда, как ему повезло с таким лучшим другом?

* * *

Остаток проведенного у Поттеров времени проходит уже в куда более легкой и приятной атмосфере.

Когда они с Гермионой возвращаются только под вечер домой, то после того, как принимают душ и переодеваются, она с демонстративным, несвойственно ей драматичным звуком валится на диван, а тепло улыбающийся Рон опускается рядом, закидывая ее ноги к себе на колени и принимаясь их разминать.

Все-таки, хотя с началом беременности Гермиона и стала еще более продуктивной, чем раньше, некоторые последствия нынешнего состояния не обошли стороной и ее.

Например, отекающие лодыжки.

Так что уже вошло в привычку тут же приниматься их разминать и массировать, когда она возвращается домой, но он только рад.

Из Гермионы вырывается довольный звук, пока вся растекается по дивану и по Рону, который улыбается из-за этого еще шире. Но, потому что она все еще остается собой, то оставляет себе лишь несколько минут на полное расслабление и отдых. А затем вдруг переводит взгляд на него, фокусируется и приподнимает брови, спрашивая:

— Итак. Ты мне наконец расскажешь, что именно с тобой происходит и что за странности были сегодня между тобой и Гарри, или мне стоит еще немного подождать, пока это наконец само не взорвется?

Из Рона вырывается обреченный — и только наполовину наигранный — звук, он переводит притворно-недовольный взгляд на Гермиону и ворчит:

— Я должен был знать, что ты пнешь меня этим, когда я меньше всего буду ждать.

Должен был — и знал. Но все равно в этот момент не ожидал.

В ответ Гермиона по-настоящему его пинает, стопой в живот, а Рон издает преувеличено болезненный, полный страдания звук, хотя на деле этого даже почти не ощутил. Но ничто не помешает ему потеатральничать, чтобы…

— Даже не пытайся сбить меня с толку, Рональд Уизли, — строго произносит Гермиона. — Выкладывай давай.

…отвлечь внимание. Не вышло. Ну и ладно, не сильно-то и надеялся.

Все равно Рону придется это сделать, верно?

Ладно.

Глубоко вдохнув и размеренно выдохнув в попытке — бессмысленной — морально подготовиться к предстоящему разговору, он переводит взгляд на лодыжки Гермионы. Принимается с предельным вниманием их разминать прежде, чем еще раз шумно втягивает носом воздух и наконец заставляет себя произнести:

— Гарри предложил мне место заместителя в аврорате.

— Это же так здорово, Рон! — радостно отвечает Гермиона, искренне воодушевившись от таких новостей и моментально теряя всю свою напускную строгость.

Возможно, на этом стоило бы остановиться.

Оставить остальное при себе.

Должность серьезная, именно то, к чему Рон стремился после окончания войны, да и Гермиона счастлива, это ведь самое главное. Ну и зачем все усложнять какими-то своими глупостями, личностными кризисами, попытками понять, кем он хочет стать, когда вырастет?..

Но нет.

Рон никогда ей не лгал и не собирается начинать. Это точно путь в никуда, одна ложь может потянуть за собой вторую, третью, пятую, пока наконец он в этом не увязнет полностью и все не разрушит. Оно точно того не стоит.

Да и Гермиона слишком умная и наблюдательная, чтобы это могло сработать. Сейчас она на несколько секунд ослеплена радостью за него, но наверняка ей не понадобится много времени, чтобы заметить несоответствие его реакции таким вроде бы хорошим новостям, а пытаться обмануть ее, натягивая на губы фальшивую улыбку, заочно провальный план. Ни за что не получится. Но и не хочется, чтобы получилось — это было бы несправедливо по отношению к ней. К ним обоим.

Поэтому Рон внутренне собирается с силами и заставляет себя продолжить:

— Но я подумываю о том, не уйти ли мне из аврората.

Ну вот.

Сказано.

Повисает тишина настолько непроницаемая, что хоть режущим ее кромсай

Рон так и продолжает с излишней сосредоточенностью пялиться на ноги Гермионы, но нутром может ощутить, как меняется атмосфера, становится прохладнее и напряженнее, а любой намек на ее радость уходит. Прежде чем она вновь заговаривает, проходит вряд ли больше нескольких секунд, но настороженно ожидающему вердикта Рону кажется, что как минимум несколько часов.

— Если ты хочешь сделать это ради меня или нашего ребенка, то знай, что я никогда не прощу тебя, Рональд, — редким для нее холодным голосом произносит Гермиона и Рон тут же вскидывает голову, наконец вновь сталкиваясь с ее взглядом, в котором за твердостью скрывается что-то уязвимое и обеспокоенное.

Да почему все думают, что он хочет сделать это ради кого-то? Сначала Гарри решил, что ради Джорджа, теперь Гермиона — что ради нее и их будущего ребенка.

Что ж такое-то?!

— Нет, я не… — начинает Рон, но осекается, оказавшись под прицелом скептичного взгляда, поджатых губ и сложенных на грудной клетке рук Гермионы, так что морщится и исправляется: — …не только ради вас.

Ладно. Хорошо. Может быть, это действительно немного ради них.

Или не немного.

Потому что, если бы понадобилось, Рон действительно бросил бы любую, в том числе и работу мечты ради них, и не оглядывался бы, ни о чем не жалел бы.

Но он и ради себя!..

Наверное. Предположительно. Да что ж так сложно-то?!

Когда губы Гермионы сжимаются еще плотнее, Рон спешно продолжает, пытаясь объяснить, в общих чертах повторяя то, что уже сказал в разговоре с Гарри:

— Но это не первая причина в списке. Я сам не знаю, зачем решил стать автором, Гермиона. Может, ради признания остальных, и чтобы что-то доказать. Может, по привычке пошел за Гарри. Но это точно не работа моей мечты, и если раньше все было нормально, в целом меня это устраивало, то сейчас я ощущаю, что начинаю выгорать, — тихо признает он.

Хмурая складка между бровей Гермиона становится еще глубже, но теперь вместо напряжения и недовольства выдает скорее беспокойство и понимание, когда она отвечает глухо:

— Так вот, почему ты в последнее время ходил такой уставший и тихий. Нужно было догадаться. А я даже не связала это между собой… — Гермиона начинает выглядеть виноватой и пристыженной, но это несправедливо и точно не тот эффект, которого Рон хотел бы, потому он осторожно перебивает:

— Не надо, Гермиона. Я же сам ничего тебе не рассказывал. Вообще пытался не подавать виду, хотя не удивлен, что ты все равно заметила изменения, — с нежностью улыбается он.

Одно дело Гарри — они работают бок о бок, у него была возможность понаблюдать за Роном в поле, во время их заданий, во время бумажной волокиты или споров со всякими придурками-чистоплюями, которые по-прежнему помешаны на чистокровности и получении собственной выгоды, мешая принятию нужных, важных, но неудобных для них решений, потому что те рушат всю эту коррумпированную систему. А следовательно — мог и увидеть, как же сильно Рон от всего этого устал. Так что Гарри, хорошо его знающему и видящему все воочию, конечно, не составило труда в целом уловить причины изменений.

Но у Гермионы возможности увидеть эти детали своими глазами не было, а он очень, очень пытался не тащить все свои переживания домой, к ней, беременной и при этом продолжающей работать. Будто у нее и без того мало проблем! Только, видимо, очень с этим облажался, раз что-то она все равно заметила.

Хотя, возможно, дело просто в том, что Гермиона, как и Гарри, знает Рона слишком хорошо, поэтому не было никаких шансов скрыть от нее вообще все, как ни пытайся.

Раз уж начал, то со входом он признает еще кое-что.

— Кстати, Джордж предложил мне стать соуправляющим и совладельцем вредилок на равных с ним правах.

На этот раз вместо того, чтобы сразу порадоваться, Гермиона только продолжает пристально и оценивающе, немного напряженно смотреть на него, что-то выискивая. Кажется, ее не слишком-то устраивает то, что находит, потому что она отвечает:

— Это, конечно, отличное приложение и я знаю, что тебе там нравится, но… Это все еще не работа твоей мечты, верно, Рон?

Вау.

Как там Джордж говорил?

Прям под дых и без предупреждения, да?

Этого следовало ожидать, так что Рон криво улыбается и отвечает:

— Наверное, работы мечты — это не обо мне. Я же просто Рон Уизли. Самый обычный. Приземленный. Ничем не примечательный. Какие у меня могут быть мечты?

Губы Гермионы поджимаются так крепко и смыкаются так плотно, что становятся практически белыми, а глаза загораются знакомой яростной, возмущенной решимостью. Так она смотрит, когда уверена в собственной правоте, но идиоты вокруг ничего не понимают и пытаются с ней спорить. Так она смотрела, когда спорила с аргументами против создания ГАВНЭ — хотя сейчас и признает недовольно, что это был не совсем продуманный план, пытаться освободить одним махом целую толпу неприспособленных к обычной жизни эльфов, для которых не маячило никаких перспектив для трудоустройства. При этом и Рон признает, что все это действительно слишком похоже на рабство и сама по себе идея правильная, просто к ее реализации нужно подходить осторожнее.

Компромиссы.

Они постепенно этому учатся.

Приподнявшись на ладонях, Гермиона усаживается на диване, подтянувшись ближе и теперь полностью перекинув ноги через колени Рона. Обхватив ладонями его лицо и бережно развернув к себе, она смотрит ему в глаза с ласковой решительностью, когда твердо и яростно произносит:

— Ты какой угодно, но точно не обычный или ничем не примечательный, Рональд Уизли. А в легкой приземленности я не вижу ничего плохого. Меня, например, в моих проектах по изменению мира иногда слишком сильно уносит, так что мне не помешает тот, кто твердо стоит ногами на земле и может придержать, чтобы я совсем не улетела в какие-то нереальные масштабы единовременного прогресса. Ты как никто умеешь одернуть меня и разъяснить, почему нужно немного приостановиться, когда это действительно необходимо. А еще ты смелый, сильный, умный. Признаю, иногда немного дурачок, который отлично умеет меня раздражать. Но я воспринимаю это, как твой шарм, — произносит она мягче и теплее, чуть улыбнувшись.

А затем вновь решительно и упрямо продолжает:

— Конечно, у тебя может быть мечта, просто ты ее еще не нашел. Это нормально. Мы можем искать вместе. Если ты, именно ты сам хочешь уйти из аврората — то не сомневайся. Уходи. Не буду скрывать, я тогда точно начну спать спокойнее, зная, что ты здесь, рядом со мной, а не на очередном опасном задании. Но я никогда не попрошу тебя ни от чего отказываться ради меня, Рон. Для меня главное, чтобы ты был счастлив. Делай для этого то, что считаешь нужным, я тебе доверяю. Ищи свою мечту, а мы с нашим ребенком всегда будем тобой гордиться.

— Гарри был уверен, что ты как-то так мне и ответишь, — с хриплой мягкостью посмеивается Рон.

Ощущает прилив благодарности и благоговения внутри, пока смотрит в ее теплые и уверенные глаза, где яростная нежность направлена на то, чтобы защитить его от самого себя и показать, что он чего-то стоит.

Как ему удалось заполучить такую восхитительную женщину себе в жены?

Вопросы без ответов.

— Даже не сомневаюсь. Иногда Гарри может быть бестолковее тебя, а иногда вы с ним проявляете чудеса проницательности. Не просто так лучшие друзья, — фыркает улыбнувшаяся Гермиона, немного расслабляясь и отпуская часть своей яростной решимости. — Зато теперь понятно, что это за странная атмосфера между вами была сегодня. Надеюсь, он тебе достаточно доходчиво разъяснил, что ты не должен оставаться в аврорате только ради него, если сам этого не хочешь? — с легкой, добродушной насмешкой спрашивает она.

Вот и как так сходу догадалась обо всем?!

— Да почему вы вечно думаете, что если я хочу что-то сделать, то это обязательно ради кого-то, кто мне важен? — ворчит Рон из чистого упрямства.

— А мы неправы? — невозмутимо и скептично спрашивает Гермиона.

В ответ он только неразборчиво мычит что-то себе под нос, потому что больше ему сказать нечего. По крайней мере, так, чтобы отстоять свою точку зрения, которую и точкой зрения-то не назовешь. А улыбающаяся Гермиона уже вновь серьезнеет, брови опять сходятся к переносице, взгляд становится напряженным и внимательным.

— Если ты все-таки решишь согласиться на предложение Джорджа, то уверен, что не сделаешь самому себе этим хуже? — наконец спрашивает она, явно осторожно и вдумчиво подбирая слова.

При этом ни имя Фреда не произносит, ни спрашивает, не сделает ли Рон это ради Джорджа, а не ради себя, но очевидно, что все это подразумевается. Рассказывать подробности их недавнего разговора он все еще не готов, так что только вытягивает руку, ласково заправляя прядь пушистых, выбившихся из пучка волос Гермионе за ухо, и отвечает:

— Мы с ним поговорили и многое обсудили. Думаю, все в порядке.

Хотя, наверное, «обсудили» — не совсем верное определение. Скорее, Джордж вывалил на Рона поток информации, а вот обсуждать что-либо как раз явно желанием не горел.

Но ладно, это уже детали.

Гермиона вновь несколько секунд хмуро и внимательно смотрит на него, но на этот раз поиски чего-то важного в нем, кажется, ее удовлетворяют, потому что она немного расслабляется, кивает и произносит:

— Хорошо. Если ты уверен. Ты уже выбрал меня также, как я выбрала тебя. А теперь мне хотелось бы, чтобы ты наконец научился выбирать самого себя, свой комфорт и свое счастье. Потому что заслуживаешь этого, — договаривает она твердо и нежно, вновь с этой яростной решимостью, так ярко сияя теплыми, любящими искрами в глазах, что Рону грудину перехватывает, сжимает тисками ребра от нахлынувших эмоций, не позволяя вдохнуть.

Он смотрит на нее, самую красивую, самую умную, самую раздражающую и прекрасную, ловит ласку ее касаний к своим щетинистым скулам, ласку ее сияющего взгляда, тонет в абсолютном обожании и любви к ней и думает: «Оу».

«О-о-о-о-оу».

Кажется, до Рона наконец доходит. Это настолько очевидное, у него на ладонях годами ютившееся озарение — вот прямо с одиннадцати лет. С того самого дня, когда девчонка-зануда с заданным носом и копной пышных волос ворвалась к ним с Гарри в купе в поисках жабы Невилла. Как же много времени ему понадобилось для того, чтобы наконец понять! Но он всегда был туповат, когда дело доходит до действительно важных вещей.

В поисках себя Рон упустил то, что все это время было прямо у него под носом. Ну надо же.

Завороженно глядя в глаза Гермионы, он хрипло произносит:

— Это ты.

— Что? — непонимающе спрашивает Гермиона, от растерянности даже совсем растеряв свою яростную решимость

А Рон мягко, ошарашенно смеется, ощущая себя не в состоянии оторвать от нее взгляд — всю жизнь смотрел бы. Всю жизнь смотреть и планирует. Он поясняет, все еще ощущая себя немного пришибленный этим осознанием:

— Это ты — моя мечта. Ты. Наш ребенок. Или дети, если будут еще. Наша семья. Я больше не тот одиннадцатилетний мальчик, который смотрел в зеркало Еиналеж и видел, как наконец добивается каких-то высот и чьего-то признания. Мне больше не нужно никому ничего доказывать, потому что я знаю, кто я и чего хочу. Чему хочу себя посвятить.

Понимание этого приносит такое огромное облегчение.

Кажется, вот оно, то, от чего Рон так сильно устал. Попытки что-то доказывать людям, мнение которых вообще не должно иметь значения. Подстраиваться под них. Быть кем-то другим ради этого. Все это так сильно выматывает, вообще-то — делать что-то не ради себя и тех людей, которые действительно имеют значения, а ради безликой толпы, которая забудет его, стоит только исчезнуть с радаров.

Какая вообще Рону разница, что о нем скажут?

Важно только то, что думают самые дорогие и близкие ему люди, а за последние два дня он поговорил с Джорджем, с Гарри, с Гермионой, и все они поддерживают его в том, чтобы быть собой и стремиться к собственным мечтам. Ценят его таким, какой есть, нисколько не требуя меняться. Так зачем ему продолжать что-то доказывать, занимаясь тем, чем не хочет?

Возможно, быть просто Роном Уизли — это не так уж и плохо. Но целых двадцать четыре года и безоговорочная поддержка самых дорогих людей понадобились Рону для того, чтобы наконец прийти к этой мысли.

К осознанию того, что именно сейчас, сидя рядом с решительной и любящей Гермионой на их потрепанном диване, он находится именно там, где хочет быть.

— Я хочу посвятить себя тебе. Нашей семье, — хрипло выдыхает Рон, и это звучит в его собственных ушах так правильно и восхитительно. — Неважно, буду ли я при этом работать в аврорате или у Джорджа… Хотя нет, важно, конечно. Аврорат занимает уйму времени и значит постоянную опасность, из-за чего я меньше смогу уделять внимание семье, а вы постоянно будете переживать обо мне… о. До меня дошло еще кое-что. Видимо, из-за этого я и начал понимать наконец после того, как узнал о твоей беременности, что не хочу оставаться аврором. Я хочу быть просто… Просто Роном Уизли. Мужем выдающейся Гермионы Грейнджер-Уизли. Гордиться этим званием. Мне плевать, что обо мне подумают. Работа отличного отца, мужа, семьянина — по-моему, звучит отлично. А я сделаю все, чтобы стать отличным, хотя все равно наверняка буду в чем-то лажать. Это же я. Конечно, я собираюсь ничего не делать и существовать за счет своей выдающейся жены. Работать с Джорджем вполне во все это вписывается. Но только если, конечно, тебя устроит муж-чуть-не-домохозяин, который зарабатывает тем, что придумает розыгрыши, — криво улыбается он.

Пока Гермиона смотрит на него широко распахнутыми глазами, по которым сложно что-то понять, на секунду он ощущает себя таким просвещенным, будто на него снизошло некое Мерлиновское озарение, снявшее с ребер тяжесть, о которой даже не подозревал.

А ведь все было так очевидно!

Но затем Гермиона вдруг как-то опадает, шмыгает носом и все воодушевление Рона моментально сменяется паникой, когда по ее щекам начинают стекать дорожки слез.

— О, Мерлин, Гермиона, я сказал что-то не так? Тебя настолько ужасает эта перспектива? В чем бы я ни ошибся, прости меня, пожалуйста. Только скажи, где проблема, я все исправлю. Или хотя бы попытаюсь. Ты же знаешь, хоть я иногда бестолковый, зато неплохо поддаюсь дрессировке… — параллельно с тем, как принимается беспокойно частить словами и пытается неловко шутить, Рон полностью затаскивает ее к себе на колени, принимаясь бережно вытирать слезы, пока она устраивается на нем поудобнее и всхлипывает, сбивчиво отвечая:

— Нет… Ты ничего не… Это просто дурацкая беременно-о-ость, — жалобно тянет Гермиона напоследок.

Да, точно. Еще одно последствие беременности, которым ее накрыло — повышенная эмоциональность и чувствительность. Что для нее, всегда такой рациональной и взвешенной, приравнивается к истинной катастрофе. За долгие годы их знакомства Рон очень редко видел Гермиону плачущей и, к собственному стыду и вине, сам зачастую становится виновником ее слез.

Но за последние три месяца это происходило с ней чаще, чем за все предыдущие годы.

Иногда причиной слез становятся совсем незначительные мелочи. Вроде нового рисунка, который Тедди передал для них, например, и который теперь висит на дверце холодильника — Гермиона каждый раз шмыгает носом, когда видит, но все равно не убирает.

Все это жутко ее раздражает, по поделать она ничего не может.

А Рон, в свою очередь, ничего не может поделать с тем, что принимается паниковать каждый раз, когда видит ее слезы, даже зная, что для них наверняка нет серьезных причин, только не в эти месяцы. Хотя обычно он немного успокаивается, убедившись, что ничего существенного или кошмарного не случилось, сейчас все равно продолжает смотреть с беспокойством, пока Гермиона сквозь всхлипы сбивчиво объясняет:

— Просто я помню того вредного, неуверенного в себе мальчишку, из-за грубых слов которого плакала в туалете, потому что он был таким ужасным несносным, глупым, а еще чудесным. Мне очень хотелось научиться находить общий язык с людьми также легко, как это получилось у него. Или подружиться с ним самим. Лучше и то, и то сразу. Но он просто считал меня невыносимой всезнайкой, как и все остальные, и я ничего не могла с этим поделать. А теперь тот мальчик вырос в прекрасного мужчину передо мной, и я могу назвать его своим мужем. Мне так невероятно повезло.

Рон ощущает, как по грудной клетке у него растекается восторженное тело от этих слов, но по щекам Гермионы все еще текут слезы, так что он решает немного поддразнить ее, чтобы отвлечь и переключить внимание.

— Так, значит, ты считала меня чудесным? Я думал, ты терпеть меня не могла.

— А я и не могла, — фыркает Гермиона в ответ. — Знаешь, как меня раздражало хоть на секунду признавать, что ты в чем-то лучше меня? Но ты же не думаешь, что был первым, кто оскорбил меня в спину или прямо в лицо за те два месяца, да? Просто от слов остальных было легче отмахнуться, до них мне не было дела. А вот с тобой так не получилось, — вздыхает она.

Рон чувствует, как на него накатывает чувство вины вперемешку со злостью на себя. То есть, пока он вел себя, как придурок, Гермионе еще и приходилось терпеть чьи-то оскорбления, оставаясь при этом совсем одной, без друзей и какой-либо поддержки вообще? Но извиняться сейчас нет смысла, это приведет только к тому, что она наверняка начнет убеждать — все это давно в прошлом.

Так что вместо этого Рон признает:

— Если тебе от этого вдруг станет легче, то одна из причин, почему я так ужасно вел себя с тобой — я жутко завидовал тому, какая ты умная, и комплексовал, потому что чувствовал себя таким тупым на твоем фоне. Вингардиум левио-о-оса, а не левиоса-а-а, — добродушно передразнивает он и оказывается вознагражден тем, как Гермиона немного влажно хихикает.

— Никакой ты не тупой, — мягко отмахивается она. — Никогда не был. Немного дурачок, да, но часто в до абсурдного гениальном смысле, и точно не тупой.

Ласково улыбнувшись, Рон тихо произносит, потому что должен это озвучить и признать:

— Гермиона, я не уверен, что мне хоть когда-нибудь удастся полностью избавиться от того неуверенного в себе грубого мальчика, которым я был тогда и который все еще живет глубоко во мне.

— А глубоко во мне все еще живет та неуверенная в себе девочка-всезнайка, и вряд ли это когда-то полностью изменится. Но ты принимаешь меня такой, какая я есть, а я тебя — таким, каким ты есть, и вместе мы делаем друг друга лучше. Так что все в порядке, — уверенно и невозмутимо отвечает Гермиона, глядя теплыми, добрыми глаза. — И, Рон, к черту аврорат, если ты правда этого хочешь и уверен, что не пожалеешь однажды…

— Не пожалею, — осторожно, но уверенно перебивает ее Рон. — Я ни за что не пожалею о этом, если посвящу себя нашей семье.

Только-только прекратившийся поток слез Гермионы начинает течь по щекам опять, и он притягивает ее к себе еще чуть ближе, ощущая, как цепкие руки хватаются за его плечи и шею. Мягко их стирает, с нежностью спрашивая:

— Ну что опять?

— Не зна-а-аю-ю-ю. Как же вся эта идиотская эмоциональность надое-е-ел-а-а, — тянет Гермиона с явным раздражением на саму себя, выглядя так, будто уже близка к тому, чтобы придумать, как магическим образом удалить себе слезные железы на время беременности.

— Но это же все еще лучше, чем токсикоз, верно? — пытается неловко утешить Рон, но Гермиона, шмыгнув носом, хмуро бурчит:

— Я уже не уверена.

Ладно. Утешить явно не выходит. Можно попытаться использовать другую тактику. Мягко улыбнувшись, Рон поддразнивающе произносит:

— Ну же, Миона.

За что вполне ожидаемо получает именно тот недовольный, строгий взгляд, на который и рассчитывал, используя это сокращение. Хотя очередное шмыганье носом, конечно, немало портит эффект.

— Ты же знаешь, что я терпеть не могу, когда меня так называют, — ворчит Гермиона.

Ага, знает. Потому и делает это, пытаясь отвлечь, и с обманчиво-невинным спрашивает следом, ухмыльнувшись:

— Тогда может, Герми?

— В таком случае я буду называть тебя Гроххом.

— Потому что только он сокращал твое имя так, не в состоянии произнести его правильно?

— Ладно, признаю. Может, у тебя на полторы извилины больше, чем у Грохха, раз ты догадался, — чопорно произносит Гермиона.

Этим заставляя Рона весело и тепло прыснуть прежде, чем она, за время этой короткой, шутливой перепалки все-таки немного успокоившаяся — сработало, ха! — продолжает более твердым голосом, ласково и серьезно:

— И я всегда буду хвататься своим талантливым, удивительным, невероятным мужем, чтобы мне все завидовали. Так и знай, — заявляет Гермиона решительно, почти как угрозу.

Ощутив, как вдруг защипало в носу, Рон сдавленно отвечает:

— Если ты так продолжишь, я и сам сейчас зареву, но у меня даже нет опадания в виде беременности, Гермиона. Пощади.

С мягкостью закатив глаза, она улыбается и отвечает, хитро сверкнув глазами:

— А еще ты собираешься вскоре стать совладельцем одного из самых успешных бизнесов волшебного мира, так что я назвала бы тебя очень выгодной партией, Рональд Уизли. Похоже, я неплохо угадала с выбором мужа.

— Как меркантильно с вашей стороны, миссис Грейнджер-Уизли, — цокает языком Рон.

Но попытка изобразить осуждение разбивается о широкую улыбку.

— Вы женаты да будущем Министре магии, мистер Уизли, так что сделка вполне взаимовыгодная, — ухмыляется Гермиона в ответ.

Расхохотавшись — но ни на секунду не сомневаясь в истинности этого заявления, — Рон подается вперед, прижимаясь к ее губам своими. Хотя у поцелуя легкий привкус слез, он сопровождается улыбками и выходит очень, очень сладким.

Сейчас Рон находится именно там, где сильнее всего хочет быть.

Рядом со своей мечтой.