Петля Времени (гет)

Гарри Поттер ненавидел вторники. В этот день реальность Хогвартса обрушивалась на него с особой, изощрённой жестокостью: сдвоенное зельеварение со слизеринцами первым уроком, бесконечная, как Сахара, история магии после обеда и промозглый сквозняк в коридоре третьего этажа, который, казалось, имел личные счёты именно с ним, пробираясь ледяными пальцами под мантию.

Утро началось как обычно: с тотального, неуправляемого хаоса в гриффиндорской спальне.

— Я точно помню, что положил его на тумбочку! Клянусь бородой Мерлина, он был там! — вопил Рон Уизли, в десятый раз перерывая свою и без того потрёпанную сумку. Его лицо пылало праведным гневом и паникой, а рыжие волосы торчали во все стороны, словно он только что пережил близкое знакомство с шаровой молнией. Вокруг него в воздухе кружились перья, обрывки пергамента и фантики от шоколадных лягушек, сея вихрь мусора.

Гарри, стоявший рядом на лестничной площадке, безуспешно пытался завязать шнурок на кроссовке. Он устало потёр переносицу и поправил съехавшие очки.

— Рон, вдохни и выдохни. Посмотри в левом кармане мантии. Вчера ты сунул свиток туда, бормоча, что это «самое надёжное место в замке, если не считать Гринготтса».

Рон замер: рука застыла на полпути к очередной куче хлама. Он хлопнул себя по лбу с таким звуком, что Невилл, проходивший мимо с жабой в руках, испуганно вздрогнул.

— Гарри, ты гений! Я спасён! — он выудил помятый пергамент, победоносно потрясая им в воздухе, словно флагом. — Если бы не ты, Снейп пустил бы меня на ингредиенты для зелья Забвения!

Мимо них, едва не сбив Рона с ног и оставив за собой шлейф запаха старых книг, чернил и нервного напряжения, промчалась Гермиона. Она выглядела так, словно не спала неделю, а может, и две: волосы пуще прежнего напоминали разъярённое воронье гнездо, галстук сбился набок, а глаза лихорадочно блестели.

— Мы опоздаем! — взвизгнула она, на ходу пытаясь застегнуть переполненную сумку, из которой опасно торчал угол тяжёлого тома «Нумерология и грамматика». — Макгонагалл убьёт нас, превратит в карманные часы, и мы будем тикать до конца времён, отсчитывая минуты своего позора!

— Гермиона, до звонка ещё целых десять минут, мы успеем дойти даже ползком, — примирительно сказал Гарри. Он протянул руку, но девушка уже скрылась за поворотом, оставив после себя лишь эхо быстрых шагов и ощущение надвигающейся катастрофы.

Тут Гарри заметил неладное. Тонкая, изящная золотая цепочка, которую Гермиона тщательно прятала под мантией весь год, выбилась наружу и теперь позвякивала о пуговицы кардигана при каждом её резком движении.

— Странная она сегодня, даже для неё, — заметил Рон, разглаживая эссе о свойствах лунного камня на колене. — Слушай, Гарри, друг… я, кажется, забыл перо в спальне. Займи мне место? Рядом с собой, не хочу сидеть с Паркинсон, она пахнет так, будто искупалась в духах своей бабушки.

— Опять? — вздохнул Гарри, закатывая глаза, но губы его тронула лёгкая улыбка. — Ладно, забывчивый ты наш. Беги. Но если Снейп спросит, я скажу, что тебя съел гигантский кальмар.

Гарри двинулся вперёд, решив срезать путь через коридор Чар, чтобы догнать Гермиону. Ему почему-то казалось жизненно важным успокоить её перед уроком. Она загоняла себя учёбой до истощения, круги под её глазами становились всё темнее, и Гарри это беспокоило, хотя он редко говорил об этом вслух.

Он завернул за угол, скользя взглядом по холодным каменным стенам, и увидел её. Гермиона стояла в нише за статуей одноглазой ведьмы, прижавшись спиной к стене и судорожно теребя ту самую цепочку. Её губы беззвучно шевелились, повторяя какие-то цифры или формулы.

— Гермиона! — окликнул он, ускоряя шаг.

Она дёрнулась, словно от удара током, и испуганно обернулась. В тусклом свете факелов её лицо казалось бледным, почти прозрачным.

— Гарри? Не подходи! Стой там!

Но Гарри уже по инерции нёсся вперёд. Подошва его старого кроссовка предательски проскользнула по влажному камню. Юноша взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух, и, не сумев затормозить, врезался прямо в подругу.

— Ой! — выдохнул он, чувствуя, как рёбра болезненно впечатались в её жёсткую сумку с книгами.

— Гарри! — вскрикнула она.

Он инстинктивно схватил её за плечи, чтобы удержать равновесие и не дать им обоим рухнуть на грязный пол, но пальцы запутались в длинной золотой цепочке. Перед глазами мелькнуло золото. Крошечные песочные часы на кулоне бешено вращались. Слишком быстро для обычного механизма. Они слились в золотой вихрь, размывающий реальность.

— Нет, не трогай! — крик Гермионы, полный ужаса, потонул в странном низком гуле, который, казалось, исходил из самих стен замка, из самого фундамента магии.

Мир вокруг них дёрнулся. Словно кто-то невидимый и гигантский схватил Хогвартс и встряхнул, как мешок с картошкой. Цвета смазались в тошнотворную серую полосу, звуки растянулись в низкий, вибрирующий вой, от которого заложило уши. Гарри почувствовал, как желудок подкатывает к горлу, а голова взрывается ослепительной болью, будто его ударили бладжером прямо в лоб.

Они упали на пол. Жёстко. Удар выбил воздух из лёгких.

Гарри зажмурился, ожидая холодного соприкосновения с каменными плитами.

* * *

— …Макгонагалл убьёт нас, превратит в карманные часы, и мы будем тикать до конца времён!

Голос Гермионы звучал гулко, словно из бочки, но до боли знакомо.

Гарри распахнул глаза, хватая ртом воздух, словно вынырнув с большой глубины.

Он стоял на лестничной площадке. Той самой. Рядом с ним Рон, живой и здоровый, возился с сумкой, сея всё тот же хаос из перьев и фантиков.

— Мы опоздаем! — взвизгнула Гермиона, проносясь мимо них вниз по лестнице. Волосы — то же воронье гнездо, галстук набок. Чувство дежавю ударило Гарри под дых.

Он моргнул, чувствуя, как реальность плывёт перед глазами, и посмотрел на свои руки. Они мелко дрожали.

— Гарри? — Рон поднял голову от сумки и посмотрел на друга с недоумением. — Ты чего застыл, как будто дементора увидел? Я говорю, перо забыл в спальне. Займи мне место?

Гарри медленно, словно во сне, повернул голову к Рону. В горле пересохло, язык одеревенел.

— Ты… ты нашёл эссе в кармане мантии? — его голос звучал хрипло и отчуждённо.

Рон удивлённо вытаращил глаза и приоткрыл рот.

— Откуда ты знаешь? Я только что хотел проверить!

Он сунул руку в карман и к своему изумлению вытащил помятый пергамент.

— Мерлинова борода! Гарри, ты что, стал провидцем? Тебе Трелони открыла третий глаз за завтраком?

Гарри не ответил. Холодный липкий пот прошиб его спину. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Он сорвался с места и побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки и игнорируя удивлённый крик Рона.

Он должен найти Гермиону. Сейчас же.

Гарри срезал путь через коридор Чар, едва вписываясь в повороты и скользя подошвами по камню. Завернул за угол, чуть не поскользнувшись на той же луже.

Она стояла там. В нише. Теребила цепочку. Точно так же, как мгновение назад.

— Гермиона! — выдохнул он, останавливаясь в паре метров. Он боялся сделать лишний шаг, чтобы снова не запустить этот кошмар.

Она обернулась, и на её лице отразился тот же животный испуг.

— Гарри? Не подходи! Почему ты так смотришь?

— Это уже было, — сказал он, тяжело дыша и пытаясь унять дрожь в руках. — Я поскользнулся. Я упал на тебя. Ты кричала про часы.

Глаза Гермионы расширились до размеров чайных блюдец. Она выпустила цепочку из рук, словно та была раскалённой, и прижала ладони к груди.

— Ты… ты помнишь?

— Я помню, что Рон нашёл эссе в кармане. Я помню, что ты сказала про часы и Макгонагалл. Гермиона, во имя Мерлина, что происходит?

Она схватила его за руку — пальцы её были ледяными — и затащила в ближайший пустой класс, с грохотом захлопнув дверь и наложив заглушающее заклинание.

— Это Маховик времени, — прошептала она, сползая по стене на пол, словно ноги перестали её держать. — Профессор Макгонагалл дала мне его, чтобы я успевала на все уроки. Я хотела вернуться на час назад, чтобы повторить нумерологию. Но ты… мы столкнулись.

— И что? Мы вернулись назад?

— Нет, — она покачала головой, выглядя бледной, как Кровавый Барон. — Если бы мы просто вернулись, мы бы увидели самих себя, входящих в класс или идущих по коридору. Но нас там нет. Мы… мы «перезаписали» самих себя в этом времени. Мы стёрли прошлую версию.

Гарри нахмурился, чувствуя, как мозг начинает закипать. Теория магии времени была для него тёмным лесом.

— То есть сейчас снова утро вторника? Того же самого вторника?

— Да.

— И что нам делать?

— Прожить этот час, — решительно сказала Гермиона, вставая и отряхивая мантию, хотя руки её всё ещё дрожали. — Мы не должны ничего менять. Если мы изменим поток времени слишком сильно, последствия могут быть катастрофическими. Мы пойдём на трансфигурацию, как обычно. Сядем на те же места. И будем надеяться, что петля разомкнётся сама, когда мы дойдём до момента, когда мы столкнулись.

* * *

Она не разомкнулась.

Во вторник вечером Гарри лёг спать, чувствуя странное опустошение и тревогу. Он долго ворочался под пологом кровати, а проснулся от того, что Рон вопил:

— Я точно помню, что положил его на тумбочку! Клянусь бородой Мерлина!

Гарри застонал, закрыл лицо руками и накрыл голову подушкой, желая исчезнуть.

— Нет. Только не снова. Пожалуйста, не снова.

— Гарри? Ты чего? Вставай, у нас зельеварение, Снейп снимет баллы! — бодро — слишком бодро для человека, потерявшего эссе и находящегося на грани паники, — сказал Рон.

На этот раз Гарри не стал бежать за Гермионой. Он молча оделся, спустился в гостиную и просто сел в кресло у потухшего камина, уставившись в холодную золу.

Через пять минут в гостиную влетела Гермиона. Увидев Гарри, она замерла, её сумка с глухим стуком упала на пол.

— Ты… ты тоже? — тихо спросила она, и в её голосе звучала мольба, чтобы он сказал «нет».

Гарри кивнул, не поднимая глаз.

— Уже третий раз.

Гермиона уронила лицо в ладони. Из расстегнувшейся сумки посыпались тяжёлые тома, но она даже не обратила на это внимания.

— О боже. Гарри, мы застряли. Мы во временной петле. И я не знаю, как из неё выйти.

К пятому повторению паника сменилась лихорадочной, почти маниакальной деятельностью. Гермиона превратила их жизнь в безумный исследовательский проект.

— Должен быть триггер, — бормотала она, обложившись горами книг в библиотеке так, что из-за них едва виднелась её макушка. Гарри сидел рядом, тоскливо листая «Квиддич сквозь века» и зная каждое слово наизусть. — Временные аномалии обычно локальны. Либо мы должны что-то исправить, либо найти источник сбоя.

— Может, Маховик просто сломался? — предположил Гарри, крутя в руках перо. — Ну, знаешь, как старые часы?

— Я проверила его диагностическими чарами восемнадцать раз! — огрызнулась она, и её голос звенел от напряжения. — Он абсолютно исправен. Но он не работает. Я не могу переместиться ни вперёд, ни назад. Мы заперты в этих двадцати четырёх часах, как мухи в янтаре.

Они пробовали всё.

Они пытались спасти Клювокрыла. Пять раз. Каждый раз казнь срывалась по разным причинам: то палач напивался, то Макнейр терял топор, то Фадж опаздывал, — но утро неизменно начиналось заново с крика Рона.

Они пытались поймать Коросту-Петтигрю. Гарри даже умудрился оглушить крысу заклинанием прямо в спальне, но Рон устроил истерику, думая, что друг убил его питомца; прибежал Перси, и в поднявшейся суматохе крыса сбежала. Утро началось заново.

На седьмой день (или это была седьмая жизнь?) нервы сдали окончательно.

Всё началось с мелочи. Рон, как обычно, вопил про потерянное эссе, разбрасывая вещи. Гарри, который слышал это в седьмой раз, почувствовал, как внутри лопнула струна.

— Да заткнись ты уже! — рявкнул он, швырнув учебник зельеварения в стену. Книга с грохотом упала, едва не задев кота Симуса.

В спальне воцарилась гробовая тишина. Рон побледнел, его рот открылся и закрылся, как у выброшенной на берег рыбы.

— Гарри, ты чего? Я просто…

— Ничего! Отстаньте от меня все! — Гарри вылетел из портретного проёма, едва не сорвав портрет Полной Дамы с петель.

Гермиона догнала его в коридоре, схватив за рукав мантии.

— Гарри, постой! Ты не имеешь права срываться на них! Они не знают! Они не виноваты!

— Вот именно! — он резко развернулся к ней, его зелёные глаза метали молнии. — Они ничего не знают! Они живут своей счастливой идиотской жизнью, а мы здесь, как в клетке! Это ты виновата!

Гермиона отшатнулась, словно он ударил её по лицу. Её губы задрожали.

— Я?

— Ты и твой чёртов Маховик времени! «Мне нужно успеть на нумерологию, Гарри!», «Учёба важнее всего, Гарри!» Вот к чему привела твоя проклятая учёба! Мы застряли здесь навечно, мы сгниём в этом вторнике!

Глаза Гермионы наполнились слезами, которые тут же покатились по щекам.

— Ты думаешь, я этого хотела? — её голос сорвался на крик. — Ты думаешь, мне легко? Я виню себя каждое утро, когда открываю глаза и вижу один и тот же потолок! Я ненавижу себя за это!

— Ну и отлично! — крикнул Гарри, чувствуя, как злость сжигает его изнутри. — Вини дальше! Мне плевать!

Он ушёл, оставив её плакать в пустом гулком коридоре. Весь оставшийся «день» они не разговаривали. Гарри бродил по замку, пинал рыцарские доспехи, пугая портреты, и чувствовал себя последней сволочью на свете.

Они не разговаривали и на восьмой день. И на девятый.

Это было пыткой, изощрённее любого проклятия.

Хогвартс, полный людей, казался пустым и мёртвым, пока они молчали. Гарри сидел на зельеварении, механически нарезая корни маргариток, и чувствовал спиной взгляд Гермионы, жгучий и тяжёлый. Но когда он оборачивался, она смотрела в котёл, скрыв лицо за растрёпанными волосами.

Он скучал по ней. Скучал по её нравоучениям, по её голосу, даже по тому, как она закатывает глаза, когда он говорит глупости.

Вечером десятого дня он нашёл её в библиотеке. Она сидела за самым дальним столом, в углу, обхватив голову руками. Её плечи вздрагивали в беззвучных рыданиях.

Гарри подошёл тихо и сел рядом. Она не подняла головы.

— Прости меня, — тихо сказал он, глядя на свои руки.

Гермиона шмыгнула носом, но не ответила.

— Я был идиотом. Я просто… испугался. Сорвался. Я не хотел, чтобы ты плакала. Никогда не хотел.

Она подняла на него заплаканные глаза, красные и припухшие.

— Я боюсь, Гарри. Боюсь, что мы никогда не вернёмся. Что я никогда не увижу маму и папу. Что я состарюсь в этом вторнике, и никто даже не заметит.

— Эй, — он неуклюже обнял её за плечи, притягивая к себе. — Мы выберемся. Ты же Гермиона Грейнджер. Самая умная ведьма столетия. Ты обязательно что-нибудь придумаешь. А я… я буду таскать тебе книги, делать чай и отгонять мадам Пинс.

Она слабо, сквозь слёзы улыбнулась и уткнулась лицом ему в плечо, вдыхая запах мантии.

— Обещаешь больше не орать?

— Обещаю. Клянусь Картой мародёров.

В этот момент Гарри понял, что они — команда. И что бы ни случилось, они должны держаться вместе. Ссоры — это роскошь, которую они не могут себе позволить в вечности.

* * *

На двенадцатый день Гарри решил сменить тактику.

— Нам нужно к Дамблдору, — заявил он за завтраком, отодвигая нетронутую овсянку.

— Но законы времени… — начала Гермиона привычную лекцию.

— К чёрту законы! Мы живём в одном и том же дне две недели! Я уже могу цитировать лекцию Снейпа наизусть, включая его паузы для драматичного вздоха и унижения Невилла!

Они пошли к директору. Дамблдор выслушал их внимательно, глядя поверх очков-половинок пронзительными голубыми глазами. Он не выглядел удивлённым, и это пугало больше всего. Казалось, он ждал их.

— Время — это река, — задумчиво произнёс он, соединив кончики пальцев и глядя на Фоукса. — Иногда в реке образуются водовороты. Чтобы выбраться, нельзя плыть против течения — выбьетесь из сил. Нужно найти центр.

— И где центр, профессор? — взмолилась Гермиона, сжимая край стола.

— В вас самих, мисс Грейнджер. В том моменте, который связал вас. В эмоции, которая заперла замок.

— Это не помогает! — крикнул Гарри, когда они вышли из кабинета и горгулья сомкнула крылья за их спинами. — «В вас самих». Загадки! Всегда одни лимонные дольки и загадки!

На двадцать четвёртое утро Гарри не встал с кровати. Он лежал, глядя в полог, и слушал привычные вопли Рона.

— Я не пойду, — сказал он потолку.

— Гарри, — голос Гермионы (теперь она бесцеремонно заходила в спальню мальчиков, зная, что всё равно никто не запомнит этого скандала) звучал устало. — Мы должны искать решение. Вставай.

— Я устал, Гермиона. Я хочу полетать. Я хочу ветра.

Она молчала минуту. Потом Гарри услышал шорох мантии и почувствовал, как матрас прогнулся: она села на край его кровати.

— Знаешь… я тоже.

Гарри приподнялся на локтях, щурясь.

— Что? Грейнджер хочет прогулять уроки? Мир перевернулся?

— В этом дне нет последствий, Гарри. Я получила «Превосходно» по зельям уже двадцать три раза. Снейп даже начал подозревать, что я читаю его мысли, и пытался применить ко мне легилименцию. Мне скучно. Мне невыносимо скучно быть идеальной.

В тот день они угнали гиппогрифа. Ну, не совсем угнали — Хагрид был только рад, что кто-то хочет «пообщаться с птичкой», и даже подсадил их.

Они взмыли над Чёрным озером. Ветер бил в лицо, холодный, резкий и свежий, выдувая из головы все тревоги. Гарри управлял Клювокрылом, чувствуя мощные мышцы зверя под ногами, а Гермиона сидела позади, намертво вцепившись в его талию и уткнувшись лицом в его спину.

— Открой глаза! — кричал ей Гарри через плечо, перекрикивая свист ветра. — Это не страшно! Это свобода!

— Мне страшно! — визжала она, но хватку не ослабляла.

— Доверься мне, Гермиона! Я не дам тебе упасть!

Она открыла глаза. И закричала — на этот раз от восторга. Хогвартс внизу был игрушечным, словно макет. Солнце играло на воде тысячами бликов. Свобода была пьянящей, как лучшее сливочное пиво.

Когда они приземлились на поляне в Запретном лесу, Гермиона смеялась. Волосы растрепались ещё сильнее, щёки горели ярким румянцем. Она выглядела… живой. Не заучкой-Грейнджер с книгой, а просто девчонкой, которая только что коснулась неба.

Гарри поймал себя на том, что не может отвести от неё взгляд. Она была красивой.

— Это было… вау, — выдохнула она, падая на траву и раскидывая руки.

— Повторим завтра? — улыбнулся Гарри, садясь рядом.

— Обязательно. Каждый день.

С этого дня началась их «хулиганская эра». Осознав, что мир «перезагружается» каждое утро, они пустились во все тяжкие.

На тридцатый день они пробрались на кухню Хогвартса и устроили пир. Добби каждый раз был счастлив видеть Гарри Поттера (ведь для эльфа это всегда происходило впервые). Они объелись эклерами с заварным кремом так, что еле дышали, и лежали на полу кухни, глядя на снующих домовиков.

На тридцать пятый день Гарри предложил отомстить Снейпу.

— Мы не можем навредить ему, — строго сказала Гермиона, помешивая в котле какое-то странное розовое варево в туалете Плаксы Миртл.

— А покрасить ему волосы?

— Гарри, это пошло.

— И мантию? В розовый? Как у Локхарта?

Гермиона хитро улыбнулась, добавляя в котёл толчёных скарабеев.

— Добавь туда блёстки. Много блёсток. И закрепитель цвета.

Эффект превзошёл все ожидания. Когда Снейп вошёл в класс и над дверью сработало заклинание-ловушка, он стал похож на гигантский гламурный леденец. Чёрная мантия стала ярко-розовой и искрилась, как рождественская ёлка. Слизеринцы были в шоке, Малфой подавился воздухом. Гриффиндорцы покатывались со смеху под партами. Гарри и Гермиона сидели с каменными лицами, хотя внутри у Гарри всё разрывалось от хохота. Вечером они получили отработки до конца жизни, но утром Снейп снова был в чёрном, мрачный и ничего не помнящий.

На сорок второй день случился «Инцидент с Малфоем».

Они шли на обед, и Малфой, как обычно, начал свою тираду про Уизли и грязнокровок, манерно растягивая гласные.

Гарри сжал кулаки. Он слышал это уже сорок раз. Каждое слово.

— Я собираюсь ударить его, — спокойно сказал он Гермионе. — Прямо в нос.

Обычно она бы остановила его. Начала бы говорить про баллы, про то, что они лучше слизеринцев, про дисциплину.

Но сегодня Гермиона остановилась, посмотрела на бледное, высокомерное лицо Малфоя и сказала:

— Бей. Только не сломай руку. У него голова твёрдая, там кость толстая.

Гарри размахнулся и с наслаждением впечатал кулак в нос Драко. Раздался приятный хруст. Малфой взвизгнул, как девчонка, и рухнул в куст крыжовника. Крэбб и Гойл застыли, как истуканы, не понимая, что произошло.

— Поттер! — раздался визг Паркинсон.

Гарри потёр ушибленные костяшки, чувствуя пульсирующую боль.

— Оно того стоило, — сказал он, глядя на поверженного врага.

Гермиона взяла его за руку и осмотрела покрасневшую кожу.

— Стоило, — согласилась она и, к огромному удивлению Гарри, нежно поцеловала его костяшки. — Но давай лучше приложим лёд.

Этот жест — лёгкий, мимолётный, заботливый — заставил сердце Гарри пропустить удар. В груди разлилось странное тепло, не имеющее ничего общего с магией Маховика времени.

На сорок девятый день они сидели на Астрономической башне, свесив ноги в пустоту. Внизу расстилалось Чёрное озеро, тёмное и неподвижное, как зеркало. Ветер трепал волосы Гарри («петля» подстригала их каждое утро, но к вечеру они успевали отрасти, словно время для подростков всё же текло).

— Я начинаю забывать, — тихо сказала Гермиона, глядя на «фальшивые» звёзды.

— Что забывать?

— Мелочи. Какой на вкус тыквенный сок, когда он свежий, а не наколдованный Выручай-комнатой. Как скрипит перо, когда пишешь настоящее эссе, которое завтра проверят. Как пахнет в «Норе».

Она обняла себя за плечи, ёжась от холода.

— Я боюсь, что если мы выберемся, я не узнаю тот мир. Или он не узнает меня. Мы станем чужими.

Гарри задумался. Он тоже ловил себя на том, что лица Джинни, Невилла, Сириуса начинают расплываться в памяти, заменяясь их «вторничными» версиями-манекенами, которые раз за разом повторяют одни и те же фразы.

— Давай составим список, — предложил он.

— Список?

— Список вещей, которые реальны. Которые мы помним. Чтобы не потерять их. Чтобы знать, за что держаться.

Гермиона слабо улыбнулась:

— Хорошо. Я начну. Запах свежескошенной травы на поле для квиддича перед матчем.

— Вкус пирога с патокой, — подхватил Гарри. — И как Рон чавкает, когда ест, и крошки летят во все стороны.

Гермиона хихикнула:

— Строгий голос Макгонагалл, когда она видит, что мы шепчемся, и её губы превращаются в тонкую линию.

— Холодный клюв Клювокрыла.

— Тепло камина в гриффиндорской гостиной и треск поленьев.

— Твои объятия, — вдруг сказал Гарри, глядя ей в глаза.

Гермиона замолчала. Она посмотрела на него долгим, нечитаемым взглядом.

— Мои объятия здесь, Гарри. В петле. Это часть этого мира.

— Они реальны, — твёрдо сказал он. — Для меня они реальнее всего остального. Если я забуду всё — Хогвартс, магию, Волдеморта, — но запомню, как ты обнимаешь меня, я буду знать, кто я. Я останусь собой.

Гермиона шмыгнула носом и поспешно вытёрла глаза рукавом свитера.

— Ты нечестно играешь, Гарри. Это должен был быть список воспоминаний, а не комплиментов.

— Я констатирую факты, Гермиона.

— Ладно. Тогда… Твои глаза. Они такие зелёные, что иногда мне кажется, я могу в них утонуть и не захочу всплывать. И твоя дурацкая привычка ерошить волосы, когда ты нервничаешь. Это тоже реально.

— Значит, мы реальны? — спросил Гарри, накрывая её руку своей.

— Мы — единственное, что реально, — прошептала она.

Самым тяжёлым было одиночество среди толпы. Вокруг находились сотни людей, но никто из них по-настоящему не был с ними. Рон каждый день шутил одни и те же шутки про крысу и эссе. Джинни каждый день краснела, встречая Гарри у портрета.

Только Гарри и Гермиона менялись. Накапливали опыт, усталость, общие шутки, воспоминания.

Чтобы не свихнуться, они перестали возвращаться по вечерам в гостиную Гриффиндора. Выручай-комната стала их домом. Она создавала для них уютную обстановку с двумя мягкими диванами, пушистым ковром и бесконечным запасом горячего шоколада.

Здесь они разговаривали. По-настоящему. О том, о чём молчали три года.

— Я боюсь, — признался Гарри однажды, глядя на огонь. Шёл, кажется, пятидесятый день. — Боюсь, что Волдеморт вернётся. Что я не справлюсь. Что все, кого я люблю, погибнут из-за меня. Что я проклят.

Гермиона отложила книгу, которую читала, сидя на полу, подползла к нему и положила голову ему на колени.

— Ты не один, Гарри. Я никогда не позволю тебе быть одному. Я буду твоим щитом, твоим мечом, твоей памятью.

— Даже если я буду полным идиотом?

— Особенно тогда. Это моя работа — спасать твою геройскую задницу, Гарри.

Они рассмеялись, но смех перешёл в тишину. Комфортную, тёплую тишину, наполненную потрескиванием дров.

Гарри смотрел на неё сверху вниз. В отблесках огня она казалась другой. Не просто подругой. Она была его якорем. Единственной константой в этом безумном, повторяющемся мире. Он заметил, какие у неё длинные ресницы и как они отбрасывают тени на щёки. Как смешно она морщит нос, когда зевает. Как пахнут её волосы — ванилью и пергаментом.

Внезапно ему захотелось прикоснуться к ней. Не как к другу. Провести рукой по щеке, убрать прядь волос.

Он испугался этой мысли. Это же Гермиона. Его Гермиона.

Но той ночью, когда они задремали на диванах, Гарри проснулся от кошмара (снова дементоры, холод, крик матери) и обнаружил, что Гермиона сидит рядом, гладя его по мокрым от пота волосам.

— Тише, Гарри. Я здесь. Я с тобой. Дыши.

Он, не отдавая себе отчёта, притянул её к себе, нуждаясь в тепле, в подтверждении жизни. Она не сопротивлялась. Легла рядом на узкий диван, укрыв их обоих пледом.

— Просто поспи, — прошептала она ему в шею, её дыхание щекотало кожу. — Я постерегу твой сон.

Гарри заснул мгновенно, окутанный её теплом, и это был первый сон без кошмаров за полгода.

С тех пор они спали только так. Вместе. В одежде, целомудренно, но бесконечно интимно. Это стало их новой нормой. Их секретом внутри секрета.

К шестидесятому дню Гарри начал замечать изменения в Гермионе. В Выручай-комнате она перестала носить школьную форму, предпочитая джинсы и растянутый свитер, который услужливо предоставила ей Комната. Она стала меньше говорить о правилах и больше — о мечтах.

— После Хогвартса я хочу путешествовать, — сказала она однажды, лёжа головой на коленях Гарри. Он перебирал её волосы — привычка, появившаяся где-то на сорок пятом витке. — Хочу изучить магию других стран. Египет, Китай… Хочу увидеть, как живут эльфы в свободных колониях.

— Я поеду с тобой, — просто сказал Гарри. — Буду носить твои чемоданы.

Она подняла глаза, встречаясь с ним взглядом снизу вверх. В её глазах плескалось удивление.

— Правда? А как же карьера мракоборца? Погони за тёмными магами?

— Тёмные маги подождут. А мир — нет. Я хочу увидеть мир твоими глазами, Гермиона.

В этот момент повисла та самая пауза. Тягучая, электрическая, наполненная невысказанными словами. Гарри почувствовал, как его пальцы замерли в её волосах. Её губы были так близко. Он мог бы наклониться. Всего десять сантиметров. Одно движение.

Гермиона, казалось, перестала дышать. Её глаза потемнели, зрачки расширились.

Но тут в камине громко треснуло полено, выбросив сноп искр. Момент разрушился, как стекло. Гермиона резко села, поправляя волосы и пряча лицо, а Гарри почувствовал себя идиотом.

— Я… пойду сделаю чай, — пробормотала она срывающимся голосом и сбежала в другой конец комнаты.

На шестьдесят пятое утро (которое снова было тем же самым утром) Гермиона встретила его не с учебниками, а с листом пергамента, исписанным сложными формулами и диаграммами.

— Я поняла, — заявила она, как только Гарри открыл глаза в гостиной Выручай-комнаты. Девушка выглядела возбуждённой и немного безумной.

— Что поняла? Почему Снейп не моет голову? Секрет сальности раскрыт?

— Нет, Гарри, будь серьёзнее! Я поняла природу петли.

Она начала расхаживать перед ним, активно жестикулируя.

— Смотри. Маховик времени работает на принципе стабильности. Он переносит тебя в прошлое, которое уже случилось. Но мы создали парадокс. Эмоциональный парадокс.

— Гермиона, умоляю, давай проще. Мой мозг ещё не проснулся.

— Мы испугались. Мы держались друг за друга. В момент активации произошёл выплеск стихийной магии: страх, желание защитить друг друга. Магия зациклила время, чтобы нас спасти. Она создала кокон безопасности. Она не выпустит нас, пока…

— Пока что? — напрягся Гарри, садясь на диване. — Пока мы не выучим все учебники?

Гермиона остановилась. Она выглядела смущённой, что было ей несвойственно в научных спорах. Щёки её порозовели.

— Пока мы не разрешим конфликт. Пока мы не завершим то, что начали.

— Мы начали падать, — напомнил Гарри. — Мне нужно упасть сильнее? Удариться головой?

— Нет! — она всплеснула руками. — Магия реагирует на эмоции. На желания. На подавленные желания.

Гарри почувствовал, как уши начинают гореть.

— Подавленные желания?

Гермиона глубоко вздохнула, словно перед прыжком в ледяную воду.

— Гарри, о чём ты думал в тот момент? Когда мы падали? Кроме страха. Честно.

Гарри закрыл глаза, вызывая в памяти те секунды. Запах ванили. Тепло её тела. Ощущение её волос на своём лице. Безумный стук сердца.

— Я думал… что не хочу тебя отпускать, — тихо признался он, открывая глаза. — Что мне с тобой безопасно. Что ты — самое дорогое, что у меня есть.

В комнате стало очень тихо. Слышно было только, как тикают часы.

— Я тоже, — шёпот Гермионы был едва слышен. — Я подумала: «Только бы он был рядом. Только бы мы были вместе».

Она подошла к нему вплотную.

— Гипотеза, — сказала она дрожащим голосом. — Нам нужно подтвердить эту связь. Магия хочет резонанса. Искренности. Она хочет завершения.

— Ты предлагаешь… эксперимент? — Гарри попытался улыбнуться, но губы не слушались. Сердце колотилось как сумасшедшее.

— Да. Эксперимент.

Весь день шестьдесят шестого витка они ходили вокруг да около. Напряжение между ними можно было резать ножом. Рон за завтраком несколько раз подозрительно на них косился:

— Вы чего такие дёрганые? Снова поссорились из-за Живоглота? Или Гарри опять съел твою шоколадку?

— Ешь кашу, Рон, — хором ответили они, не глядя друг на друга.

Вечером они снова оказались в Выручай-комнате. Комната, чувствуя настроение, создала обстановку, больше напоминающую романтический ресторан: свечи парили в воздухе, мягкий полумрак скрывал углы, пахло розами.

Гарри стоял у окна с видом на звёздное небо (которого на самом деле не было, ведь за окном должен быть день, но Комната подстраивалась под их биологические часы).

— Мы не обязаны это делать, если ты не хочешь, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я хочу, — твёрдо сказала Гермиона. Её голос звучал решительно.

Он обернулся. Она стояла посреди комнаты. Без мантии, в простой белой рубашке и джинсах. Она выглядела красивой. Не «красивой для Гермионы», а просто ошеломительно, сногсшибательно красивой.

Гарри подошёл к ней. Сердце билось где-то в горле, мешая дышать.

— И что мы делаем? — спросил он. — Согласно протоколу?

— Импровизируем, — выдохнула она.

Гарри положил руки ей на талию. Она вздрогнула, но тут же положила ладони ему на плечи. Её пальцы коснулись его шеи, тёплые и нежные, и по спине Гарри пробежали мурашки.

— Гарри, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. В её карих радужках отражались свечи. — Если это не сработает… если мы не выберемся…

— То я не буду жалеть, — закончил он за неё. — Ни секунды.

Он наклонился. Она приподнялась на носочки.

Их губы встретились.

Первое касание было осторожным, вопросительным. Словно они спрашивали разрешения. Можно?

Нужно.

Гермиона выдохнула, приоткрыв губы, и Гарри почувствовал вкус шоколада и мяты. Он прижал её к себе сильнее, стирая расстояние между ними, уничтожая последние барьеры дружбы. Осторожность исчезла. На смену ей пришёл голод — голод, который копился в них не шестьдесят шесть дней, а три года.

Гарри зарылся пальцами в её густые волосы, наклоняя голову, чтобы углубить поцелуй. Гермиона ответила с такой страстью, что у юноши подогнулись колени. Она прижималась к нему всем телом, словно хотела слиться воедино, стать одним целым.

Это не было похоже на «эксперимент». Это было похоже на взрыв сверхновой звезды.

Гарри почувствовал, как вокруг них начинает вибрировать воздух. Он на секунду открыл глаза и увидел золотое свечение. Оно исходило от кармана Гермионы, где лежал Маховик, но теперь охватывало их обоих тёплым пульсирующим коконом.

— Не останавливайся, — прошептала Гермиона ему в губы, чувствуя то же самое.

— Никогда, — ответил он.

Свечение стало ослепительным, заливая комнату белым светом. Стены Выручай-комнаты растворились в золотом тумане. Пол ушёл из-под ног. Но на этот раз не было чувства падения и тошноты. Было чувство полёта.

Они поднимались вверх, сквозь слои времени, сквозь повторяющиеся вторники, пробивая барьер реальности силой своего желания, силой своей любви.

Последнее, что Гарри помнил, — это вкус губ Гермионы, её руки на его шее и ощущение абсолютного, всепоглощающего счастья.

* * *

— …Поттер! Грейнджер! Вы собираетесь завтракать или будете спать посреди коридора, как бродяги?

Резкий скрипучий голос Филча ворвался в сознание, как ледяная вода.

Гарри открыл глаза. Он лежал на полу в коридоре восьмого этажа, напротив гобелена с танцующими троллями. Гермиона лежала рядом, её голова покоилась на его груди, а его рука крепко обнимала её за плечи.

— Что? — хрипло спросил Гарри, щурясь от яркого утреннего света, бьющего из окон.

— Я говорю, подъём! — каркнул Филч, нависая над ними. — Миссис Норрис, смотри, какие голубки. Штраф двадцать очков Гриффиндору за непристойное поведение!

Гермиона резко села, оглядываясь по сторонам с диким видом.

— Где мы?

— У Выручай-комнаты, — пробормотал Гарри, садясь и потирая затылок. Голова гудела, но не от боли, а от странной лёгкости.

— Какой сегодня день? — спросила она у Филча, хватая завхоза за полу грязного плаща.

Завхоз посмотрел на неё как на сумасшедшую.

— Среда, мисс Грейнджер. Середина недели. Если вы не знали, вчера был вторник.

— Среда! — Гермиона вскочила на ноги, сияя так, словно ей только что вручили орден Мерлина первой степени. — Гарри, сегодня среда!

Она бросилась к нему, обняла за шею и звонко поцеловала в щёку прямо на глазах у ошарашенного Филча и миссис Норрис.

— У нас получилось! Петля разорвана!

Гарри рассмеялся, вставая и отряхивая мантию. Тяжесть бесконечных повторений исчезла. Мир снова двигался вперёд.

— Бежим! — крикнул он, хватая её за руку. — Мы пропустим завтрак! Настоящий завтрак!

Они неслись по коридорам, пугая портреты, перепрыгивая через исчезающие ступеньки. Они смеялись, как безумные, держась за руки. Студенты оборачивались им вслед, крутя пальцем у виска, но им было всё равно.

Вбежав в Большой зал, они, запыхавшиеся, плюхнулись на скамейку рядом с Роном.

Тот уже доедал вторую порцию яичницы.

— Где вы были? — спросил он с набитым ртом. — Я вас обыскался. Вы пропустили почту. Кстати, вы слышали? Снейп сегодня какой-то дёрганый, всё время оглядывается на дверь и проверяет свою мантию. А Малфой ходит с распухшим носом, говорит, упал с лестницы. Врёт, конечно, я думаю, его кто-то проклял.

Гарри и Гермиона переглянулись. В их глазах прыгали весёлые искорки понимания.

— С лестницы? — переспросил Гарри, с трудом сдерживая улыбку.

— Ага. Странно, да?

— Очень странно, — кивнула Гермиона, накладывая себе тост и щедро намазывая его джемом. Её рука под столом нашла руку Гарри и крепко сжала.

Гарри сжал её пальцы в ответ, переплетая их. Тепло её ладони было самым реальным ощущением в мире.

— Рон, — сказал Гарри, глядя на друга сияющими глазами. — А какой сегодня день?

— Среда, Гарри. Ты чего, с метлы упал? Середина недели.

— Нет. Просто это лучшая среда в моей жизни.

Маховик времени Гермиона вернула Макгонагалл тем же вечером.

— Он мне больше не нужен, профессор, — сказала она твёрдо, положив золотую цепочку на стол. — Я поняла, что нельзя успеть всё. Важнее успеть главное.

Макгонагалл посмотрела на неё проницательным взглядом, потом перевела глаза на Гарри, ожидавшего у двери, и уголки её строгих губ дрогнули в едва заметной улыбке.

— Мудрое решение, мисс Грейнджер. Время — сложная материя. Но любовь — материя ещё более сложная и могущественная. Берегите её.

— Что, простите? — покраснела Гермиона до корней волос.

— Идите, — махнула рукой профессор. — Идите, пока мистер Поттер не протёр в моём ковре дыру от нетерпения.

Они вышли из замка и пошли к озеру. Солнце садилось, окрашивая воду в золото и багрянец.

— Ты будешь скучать? — спросила Гермиона, глядя на водную гладь. — По петле? По отсутствию правил? По пирожным на кухне?

Гарри остановился и повернул её к себе, взяв за плечи.

— Нет. Там было весело, но там не было будущего. А я хочу будущего. С тобой. Я хочу каждый день, который нам отведён.

Гермиона улыбнулась, и в этой улыбке было обещание всех будущих дней, недель и лет.

— Я тоже, Гарри.

Он наклонился и поцеловал её. И на этот раз время не остановилось. Оно пошло дальше, отсчитывая минуты их новой общей истории. И это было прекрасно.

Прошли недели. Рутина школьных дней вернулась в свою колею, но для Гарри и Гермионы всё изменилось безвозвратно. Они ловили взгляды друг друга через Большой зал и обменивались тайными улыбками — безмолвным признанием тех шестидесяти шести (или больше?) дней, которые они украли у времени.

Иногда Гарри просыпался в холодном поту, думая, что снова наступил тот проклятый вторник. Но реальность быстро возвращалась к нему: Рон искал свои носки, а не эссе, а календарь на стене показывал правильную дату.

Гермиона тоже изменилась. Она стала спокойнее. Одержимость оценками сменилась уверенностью в своих знаниях, проверенных практикой в петле. Она больше не боялась поднять руку, но и не паниковала, если не знала ответа.

Они стали хранителями секретной реальности, карманной вселенной, где они повзрослели быстрее, чем кто-либо другой. И хотя они никогда не говорили о петле с остальными, связь, которую она выковала, была нерушимой. Это был фундамент, на котором они построят всё, что будет дальше: победы в войне, горечь потерь и ту тихую, счастливую жизнь, которую они пообещали друг другу под «фальшивыми» звёздами на Астрономической башне.

Им предстояло прожить ещё много вторников, но теперь они знали: пока они вместе, любой день может стать началом чего-то удивительного. И никакое время не властно над тем, что родилось в тот бесконечный день.