Драконы Осенних Сумерек / Dragons of Autumn Twilight (джен)

Внемли мудрецу — песнь его льётся, как дождь небесный, как слёзы,

И смывает года, пыль веков и сказаний несчётных

С Высокой Саги о Копье Драконов.

Ибо в глубинах времён, за гранью памяти, слова,

В заре первого мира, когда три луны из лона леса

Поднялись в небеса, — драконы, грозные и великие,

На Кринн, наш мир, войной пошли тогда.

Но из тьмы драконьей, из криков наших о свете,

На чёрном лице луны, что в безмолвии плыла,

Огонёк вспыхнул в Соламнии где‑то —

Рыцарь истины и силы, чья воля крепка была.

Он богов призвал с небес, и в горниле огня

Копьё Драконов сковал — остриё для врага,

Что душу драконов пронзило, тень их крыл

От светлых берегов Кринна прочь унесло.

Так Хума, рыцарь Соламнии,

Светоносец, Первый Копьеносец,

Пошёл за светом к подножью гор Халкистских,

К каменным стопам богов, в храм, где тишина застыла.

Он призвал Кузнецов Копья, принял власть без слов,

Чтоб сокрушить немыслимое зло, во мгле веков,

Чтобы тьму, что клубилась, в глотку дракона втолкнуть,

Назад, в туннель, откуда она пришла.

Паладайн, Великий Бог Добра,

Был рядом с Хумой, силу дарил его руке,

И Хума, озаренный тысячью лун во мгле,

Изгнал Королеву Тьмы и орду её во мгле

Обратно в царство смерти, где проклятия

Падают в пустоту, глубоко под светлыми землями.

Так, в громах, кончился Век Снов,

И начался Век Силы,

Когда Истар, царство света и правды, на востоке взошло,

Где минареты из золота и мрамора к солнцу росли,

Возвещая победу над злом. Истар, что взрастил

Долгие лета добра, сиял, как метеор

В чистых небесах справедливости.

Но в полноте солнечного дня

Король‑Жрец Истара тени увидел:

Ночью деревья казались кинжалами, реки чернели,

Темнели под луной молчаливой. Он книги искал,

Пути Хумы, свитки, знаки, заклятья,

Чтоб и он мог богов призвать в святом стремлении,

Чтоб мир очистить от греха.

Затем пришёл час тьмы и смерти,

Когда боги отвернулись от мира сего.

Гора огня, как комета, сквозь Истар пронеслась,

Город раскололся, как череп, в пламени зажёгся,

Горы вздыбились из долин, моря хлынули в могилы гор,

Пустыни вздохнули на высохшем дне морском,

Дороги Кринна взорвались — стали тихими тропами мёртвых.

Так начался Век Отчаянья.

Дороги спутались, ветер и бури

В останках городов поселились. Равнины и горы

Стали нашим домом отныне. Когда старые боги

Утратили власть, мы взывали к пустому небу,

В холод, в серость, в даль — к ушам новых богов.

Небо спокойно, безмолвно, недвижимо.

Мы всё ещё ждём ответа…

(Примечание: рифма была частично опущена для большей точности)

Тика Вейлан со вздохом выпрямилась, размяла плечи, чтобы снять напряжение в затекших мышцах. Она бросила мыльную тряпку в ведро с водой и оглядела пустую комнату.

Становилось всё труднее поддерживать старую гостиницу в порядке. В тёплую деревянную дерева было вложено немало любви, но ни любовь, ни сало не могли скрыть трещины и щели на изрядно потрёпанных столах или уберечь какого‑нибудь посетителя от того, чтобы сесть на торчащую занозу. «Последний Приют» не был роскошным — не то что некоторые, о которых Тика слышала в Гавани. Зато здесь было уютно. Живое дерево, в ветвях которого он был построен, любовно обнимало его своими древними ветвями, а стены и детали интерьера были так искусно вписаны в изгибы ветвей, что невозможно было сказать, где заканчивается работа природы и начинается труд человека. Барная стойка словно текла, как блестящая волна, вокруг живого дерева, которое её поддерживало. Витражные стёкла в окнах разбрасывали по комнате приветливые солнечные зайчики разных цветов.

Тени укорачивались — приближался полдень. Скоро «Последний Приют» откроется для посетителей. Тика огляделась и удовлетворённо улыбнулась. Столы были чистыми и натёртыми. Осталось только подмести пол. Она начала отодвигать тяжёлые деревянные скамьи, когда из кухни появился Отик, окутанный ароматным паром.

— Сегодня будет оживлённый день — и погода, и дела, — сказал он, протискивая своё крепкое тело за стойку. Он начал расставлять кружки, весело насвистывая.

— Я бы предпочла, чтобы дела шли поспокойнее, а погода была потеплее, — сказала Тика, с усилием отодвигая скамью. — Вчера я набегалась до упаду, а благодарности и чаевых получила мало! Такая мрачная публика! Все нервничают, вздрагивают от каждого звука. Вчера вечером я уронила кружку, и — клянусь — Ретарк выхватил меч!

— Пф! — фыркнул Отик. — Ретарк — стражник Искателей Утехи. Они всегда такие. Ты бы тоже нервничала, если бы работала на Хедерика, этого фанати…

— Осторожнее, — предупредила Тика.

Отик пожал плечами.

— Если только Высокий Теократ теперь не научился летать, он нас не услышит. Я услышу его сапоги на лестнице задолго до того, как он услышит меня. — Но Тика заметила, что он понизил голос, продолжая: — Жители Утехи не станут долго это терпеть, помяни мои слова. Люди пропадают, их утаскивают неизвестно куда. Печальные времена. — Он покачал головой, затем оживился: — Зато это хорошо для бизнеса.

— Пока он нас не прикрыл, — мрачно сказала Тика. Она схватила метлу и принялась быстро подметать.

— Даже теократам нужно набивать животы и смывать огонь и серу с глотки, — усмехнулся Отик. — Должно быть, утомительно день за днём убеждать людей в существовании Новых Богов — он заходит сюда каждый вечер.

Тика остановилась и прислонилась к стойке.

— Отик, — серьёзно сказала она, понизив голос. — Ходят и другие слухи — о войне. На севере собираются армии. И в городе появились какие‑то странные люди в капюшонах, они околачиваются возле Высокого Теократа, задают вопросы.

Отик с нежностью посмотрел на девятнадцатилетнюю девушку, протянул руку и погладил её по щеке. Он был ей как отец с тех пор, как её собственный отец загадочно исчез. Он потрепал её рыжие кудри.

— Война? Пустяки, — фыркнул он. — О войне говорят с самого Катаклизма. Это просто слухи, девочка. Может, Теократ сам их и распускает, чтобы держать людей в узде.

— Не знаю, — нахмурилась Тика. — Я…

Дверь открылась.

Тика и Отик вздрогнули от неожиданности и обернулись к двери. Они не слышали шагов на лестнице, и это было странно! «Последний Приют» был построен высоко в ветвях могучего валлина, как и все остальные здания в Утехе, за исключением кузницы. Горожане решили перебраться на деревья во времена ужаса и хаоса, последовавших за Катаклизмом. Так Утеха стала городом на деревьях — одним из немногих по‑настоящему прекрасных чудес, оставшихся на Кринне. Прочные деревянные мостки соединяли дома и заведения, расположенные высоко над землёй, где пять сотен человек вели свою повседневную жизнь. «Последний Приют» был самым большим зданием в Утехе и возвышался на сорок футов над землёй. Лестница обвивала корявый ствол древнего валлина. Как и говорил Отик, любого посетителя гостиницы было слышно задолго до того, как его можно было бы увидеть.

Но ни Тика, ни Отик не слышали старика.

Он стоял в дверях, опираясь на щербатый дубовый посох, и оглядывал гостиницу. Растрёпанный капюшон его простого серого одеяния был надвинут на голову, тень скрывала черты лица, кроме пронзительных, блестящих глаз.

— Могу я чем-то помочь, Дедушка? — спросила Тика незнакомца, обмениваясь встревоженными взглядами с Отиком. Не шпион ли этот старик от Искателей?

— А? — старик моргнул. — Вы открыты?

— Ну… — замялась Тика.

— Конечно, — широко улыбнулся Отик. — Входи, Седобородый. Тика, найди нашему гостю стул. Он, должно быть, устал после такого подъёма.

— Подъёма? — почесав голову, старик оглядел крыльцо, затем посмотрел вниз, на землю. — Ах да, подъёма. Столько ступеней… — Он заковылял внутрь, затем шутливо замахнулся на Тику посохом. — Занимайся своим делом, девочка. Я и сам могу найти себе стул.

Тика пожала плечами, взяла метлу и продолжила подметать, не спуская глаз со старика.

Он стоял посреди гостиницы, оглядываясь, словно уточняя расположение каждого стола и стула в комнате. Общий зал был большим, овальной формы, и огибал ствол валлина. Могучие ветви дерева поддерживали пол и потолок. Особенно внимательно он посмотрел на камин, который находился примерно в третьей четверти зала. Единственная каменная кладка в гостинице, она явно была сделана гномами так, чтобы казаться частью дерева, естественно вплетаясь в ветви наверху. Рядом с камином стояла корзина, доверху наполненная дровами — сосновыми поленьями, привезёнными с высоких гор. Ни один житель Утехи не стал бы жечь древесину своих родных валлиновых деревьев. Сзади был запасной выход через кухню; оттуда было сорок футов до земли, но некоторые из клиентов Отика находили такое расположение очень удобным. Как и старик.

Он удовлетворённо бормотал что‑то себе под нос, переводя взгляд с одного места на другое. Затем, к изумлению Тики, он вдруг бросил посох, засучил рукава рясы и начал переставлять мебель!

Тика перестала подметать и оперлась на метлу.

— Что вы делаете? Этот стол всегда стоял здесь!

Длинный, узкий стол стоял в центре общего зала. Старик протащил его по полу и придвинул к стволу огромного валлина, прямо напротив камина, затем отступил, чтобы полюбоваться своей работой.

— Вот так, — проворчал он. — Он должен стоять поближе к камину. Теперь принеси ещё два стула. Нужно шесть.

Тика повернулась к Отику. Тот, казалось, хотел возразить, но в этот момент из кухни вспыхнул свет. Крик повара дал понять, что жир снова загорелся.

Отик поспешил к качающимся дверям кухни.

— Он безобидный, — выдохнул он, проходя мимо Тики. — Пусть делает, что хочет — в разумных пределах. Может, он устраивает вечеринку.

Тика вздохнула и принесла два стула, как просил старик. Она поставила их туда, куда он указал.

— Теперь, — сказал старик, резко оглядываясь. — Принеси ещё два стула — удобных, учти — сюда. Поставь их рядом с камином, в этом тёмном углу.

— Здесь не темно, — возразила Тика. — Солнце же светит!

— А‑а, — глаза старика сузились, — но будет темно вечером, не так ли? Когда разожжём огонь…

— Я… полагаю, что да… — запнулась Тика.

— Неси стулья. Вот и хорошо, девочка. И ещё один, прямо сюда. — Старик указал на место перед камином. — Для меня.

— Вы устраиваете вечеринку, Дедушка? — спросила Тика, принося самый удобный в гостинице, но изрядно потрёпанный стул.

— Вечеринку? — эта мысль, похоже, показалась старику забавной. Он усмехнулся. — Да, девочка. Это будет такая вечеринка, какой Кринн не видел со времён до Катаклизма! Будь готова, Тика Вейлан. Будь готова!

Он похлопал её по плечу, ласково взъерошил ей волосы, затем повернулся и сел, скрипя суставами, в кресло.

— Кружку эля, — приказал он.

Тика пошла налить эля. И только когда она принесла старику его напиток и вернулась к подметанию, она остановилась, поражённая внезапной мыслью: «Откуда он знает, как меня зовут?..»

Флинт Огненный Горн рухнул на покрытый мхом валун. Его старые гномьи кости достаточно долго несли его и не желали продолжать это без жалоб.

— Мне вообще не следовало уходить, — проворчал Флинт, глядя вниз, в долину. Он говорил вслух, хотя вокруг не было ни намёка на присутствие другого живого существа. Долгие годы одиноких странствий приучили гнома разговаривать с самим собой. Он хлопнул обеими руками по коленям.

— И будь я проклят, если когда‑нибудь снова уйду! — яростно объявил он.

Валун, согретый полуденным солнцем, казался уютным для древнего гнома, который весь день шёл в холодном осеннем воздухе. Флинт расслабился и позволил теплу проникнуть в кости — теплу солнца и теплу своих мыслей. Ведь он был дома.

Он огляделся вокруг, и его взгляд с нежностью задержался на знакомом пейзаже. Склон горы под ним образовывал одну сторону высокого горного амфитеатра, устланного осенним великолепием. Деревья в долине пылали осенними красками: яркие алые и золотые тона переходили в пурпурные оттенки пиков Харолис вдали. Лазурное небо среди деревьев повторялось в водах озера Кристалмир. Тонкие струйки дыма поднимались среди верхушек деревьев — единственный признак присутствия Утехи. Лёгкая дымка окутывала долину сладким ароматом горящих в домах очагов.

Пока Флинт сидел и отдыхал, он достал из мешка брусок дерева и сверкающий кинжал; его руки двигались без сознательного усилия. Испокон веков его народ испытывал потребность придавать форму бесформенному по своему вкусу. Сам он был кузнецом, снискавшим определённую славу, до того как несколько лет назад отошёл от дел. Он приставил нож к дереву, но затем замер: внимание Флинта привлёк дым, поднимавшийся из скрытых внизу под деревьями дымоходов.

— Мой собственный очаг давно погас, — тихо произнёс Флинт. Он встряхнулся, рассердившись на собственную сентиментальность, и с удвоенной решимостью принялся строгать дерево. Продолжая громко ворчать:

— Мой дом стоит пустой. Крыша, наверное, протекла, вода испортила мебель. Глупое путешествие. Самая нелепая затея из всех, что я когда‑либо предпринимал. К ста сорока восьми годам следовало бы поумнеть!

— Ты никогда не поумнеешь, гном, — ответил ему далёкий голос. — Даже если проживёшь до двухсот сорока восьми!

Флинт выронил заготовку. Рука гнома с хладнокровной уверенностью переместилась с кинжала на рукоять секиры, пока он вглядывался вниз, на тропу. Голос звучал знакомо — первый знакомый голос за долгое время. Но он не мог определить, кому он принадлежит.

Солнце садилось; Флинт щурился, вглядываясь против света заходящего солнца. Ему показалось, что он видит фигуру человека, шагающего вверх по склону. Встав, Флинт отступил в тень высокой сосны, чтобы лучше разглядеть незнакомца. Походка человека отличалась непринуждённой грацией — эльфийской грацией, сказал бы Флинт; и всё же тело незнакомца имело плотную комплекцию и крепкие мышцы человека, и борода явно принадлежала людскому роду. Зелёный капюшон мешал рассмотреть лицо. Всё, что Флинт мог разглядеть, — это загорелую кожу и рыжевато‑русую бороду. Длинный лук был перекинут через плечо, а меч висел на левом боку. Незнакомец был одет в мягкую кожу, искусно украшенную замысловатыми узорами, которые так любили эльфы. Но ни один эльф в мире Кринна не смог бы отрастить бороду… Ни один эльф, кроме…

— Танис? — неуверенно окликнул Флинт, когда незнакомец приблизился.

— Он самый, — бородатое лицо Таниса расплылось в широкой улыбке. Он раскинул руки и, прежде чем гном успел его остановить, заключил Флинта в объятия, приподняв того над землёй. Гном на мгновение крепко прижал к себе старого друга, затем, вспомнив о своём достоинстве, заёрзал и высвободился из объятий полуэльфа.

— Ну, за пять лет ты так и не научился манерам, — пробурчал гном. — Всё так же нет уважения к моему возрасту и положению. Таскаешь меня, будто мешок с картошкой. — Флинт окинул взглядом тропинку. — Надеюсь, никто из тех, кто нас знает, этого не видел.

— Сомневаюсь, что многие нас ещё помнят, — сказал Танис, с нежностью разглядывая коренастого друга. — Время течёт для нас с тобой, старый гном, не так, как для людей. Для них пять лет — долгий срок, для нас — всего лишь мгновение. — Затем он улыбнулся. — Ты совсем не изменился.

— Чего не скажешь о некоторых, — Флинт снова сел на камень и принялся строгать заготовку. Он хмуро взглянул на Таниса. — Зачем борода? Ты и без неё был достаточно уродлив.

Танис почесал подбородок.

— Я побывал в краях, где не слишком рады тем, в ком течёт эльфийская кровь. Борода — дар моего человеческого отца, — с горькой иронией произнёс он, — немало помогла скрыть моё происхождение.

Флинт хмыкнул. Он знал, что это не вся правда. Хотя полуэльф терпеть не мог убивать, Танис был не из тех, кто прячется от драки за бородой. Стружки разлетались в стороны.

— Я тоже бывал в краях, где не рады никому, какой бы крови ты ни был, — Флинт повертел заготовку в руках, разглядывая её. — Но теперь мы дома. Всё это позади.

— Не совсем то, что я слышал, — сказал Танис, снова надвигая капюшон на лицо, чтобы солнце не слепило глаза. — Высокие Искатели в Гавани назначили человека по имени Хедерик править в качестве Высокого Теократа в Утехе, и он превратил город в рассадник фанатизма со своей новой религией.

Танис и гном оба повернулись и посмотрели вниз, в тихую долину. Огни начали мерцать, делая дома на деревьях различимыми среди деревьев долины. Вечерний воздух был неподвижен, спокоен и свеж, пропитан запахом древесного дыма от домашних очагов. Время от времени до них доносился слабый звук — мать звала детей к ужину.

— Я не слышал ни о каком зле в Утехе, — тихо произнёс Флинт.

— Религиозные преследования… инквизиции… — голос Таниса звучал зловеще, доносясь из глубин капюшона. Он стал глубже, мрачнее, чем помнил Флинт. Гном нахмурился. Его друг изменился за пять лет. А эльфы никогда не меняются! Но Танис был лишь наполовину эльфом — дитя насилия: его мать была изнасилована человеческим воином во время одной из многочисленных войн, разделивших разные расы Кринна в смутные годы после Катаклизма.

— Инквизиции? По слухам, они только против тех, кто бросает вызов новому Высокому Теократу, — фыркнул Флинт. — Я не верю в богов Высоких Искателей — никогда не верил, — но и не выставляю свои убеждения напоказ. Молчи — и тебя оставят в покое, вот мой девиз. И потом, я полагаю, Высокие Искатели, живущие в Гавани, как были мудрыми и праведными людьми, так и остались. Просто в Утехе попался один гнилой плод, который портит всю бочку. Кстати, ты нашёл то, что искал?

— Какой‑то знак древних, истинных богов? — уточнил Танис. — Или душевный покой? Я искал и то и другое. Что ты имел в виду?

— Ну, полагаю, одно должно идти вместе с другим, — проворчал Флинт. Он повертел заготовку в руках, всё ещё не удовлетворённый её пропорциями. — Мы что, собираемся простоять здесь весь вечер, вдыхая ароматы готовящейся еды? Или всё‑таки спустимся в город и поужинаем?

— Пойдём, — махнул рукой Танис. Они вдвоём двинулись вниз по тропе: длинные шаги Таниса вынуждали гнома делать два шага на каждый его. Хотя прошло много лет с тех пор, как они путешествовали вместе, Танис бессознательно замедлил шаг, а Флинт так же бессознательно ускорил.

— Так ты ничего не нашёл? — не унимался Флинт.

— Ничего, — ответил Танис. — Как мы выяснили давным‑давно, единственные жрецы и священнослужители в этом мире служат ложным богам. Я слышал рассказы об исцелениях, но всё это было обманом и магией. К счастью, наш друг Рейстлин научил меня, на что обращать внимание…

— Рейстлин! — фыркнул Флинт. — Этот бледный тощий колдун. Он и сам наполовину шарлатан. Вечно хнычет, жалуется и сует нос не в своё дело. Если бы не его брат‑близнец, который за ним присматривает, кто‑нибудь давно положил бы конец его колдовству.

Танис порадовался, что борода скрывает его улыбку.

— Думаю, этот юноша был лучшим магом, чем ты о нём думаешь, — сказал он. — И, должен признать, он долго и неустанно трудился, помогая тем, кого обманули фальшивые жрецы, — так же, как и я. — Он вздохнул.

— За что ты, без сомнения, получил мало благодарности, — буркнул гном.

— Очень мало, — подтвердил Танис. — Люди хотят во что‑то верить — даже если в глубине души знают, что это ложь. Но что насчёт тебя? Как прошло твоё путешествие на родные земли?

Флинт шёл, не отвечая, с мрачным лицом. Наконец он пробормотал:

— Мне не стоило туда отправляться, — и взглянул на Таниса. Его глаза, едва видимые под густыми, нависающими белыми бровями, давали полуэльфу понять, что такой поворот разговора ему не по душе. Танис заметил этот взгляд, но всё равно задал следующий вопрос:

— А что насчёт жрецов‑гномов? Те истории, что мы слышали?

— Неправда. Жрецы исчезли триста лет назад во время Катаклизма. Так говорят старейшины.

— Почти как у эльфов, — задумчиво проговорил Танис.

— Я видел…

— Тсс! — Танис предостерегающе поднял руку.

Флинт резко остановился.

— Что? — шёпотом спросил он.

— Там, в той роще, — указал Танис.

Флинт вгляделся в сторону деревьев и одновременно потянулся к боевому топору, закреплённому за спиной.

Красные лучи заходящего солнца на мгновение блеснули на куске металла, мелькнувшем среди деревьев. Танис увидел его, потерял из виду, затем снова заметил. В этот момент солнце опустилось за горизонт, оставив небо пылающим насыщенным фиолетовым цветом и позволив ночным теням прокрасться сквозь лес.

Флинт прищурился, всматриваясь во мрак.

— Ничего не вижу.

— А я видел, — сказал Танис. Он продолжал пристально смотреть туда, где заметил металл, и постепенно его эльфийское зрение начало различать тёплую красную ауру, излучаемую всеми живыми существами, но видимую только эльфам.

— Кто там? — окликнул Танис.

Долгое время ответом было лишь жуткое звучание, от которого волосы встали дыбом на шее полуэльфа. Это был глухой, жужжащий звук: он начинался низко, затем становился всё выше и выше, пока не достиг пронзительного визга. Вместе с ним раздался голос:

— Эльфийский странник, сверни с пути и оставь гнома позади. Мы — духи тех несчастных душ, которых Флинт Огненный Горн оставил лежать на полу таверны. Разве мы погибли в бою? — голос духа взмыл к новым высотам, как и сопровождавший его жужжащий, визжащий звук. — Нет! Мы умерли от стыда, проклятые призраком винограда за то, что не смогли перепить горного гнома!

Борода Флинта задрожала от ярости, а Танис, разразившись смехом, был вынужден схватить разъярённого гнома за плечо, чтобы удержать его от необдуманного броска в кусты.

— Ох уж это эльфийское зрение! — обладатель загробного голоса вдруг развеселился. — И бороды гномов тоже!

— Ну конечно! — простонал Флинт. — Тассельхоф Непоседа!

В подлеске послышался лёгкий шорох, и на тропе появилась небольшая фигурка. Это был кендер — представитель расы, которую многие на Кринне считали не менее докучливой, чем комаров. Худощавый, кендер редко вырастал выше четырёх футов. Этот конкретный кендер был примерно одного роста с Флинтом, но из‑за хрупкого телосложения и вечно детского лица казался ещё меньше.

На нём были ярко‑синие леггинсы, резко контрастировавшие с меховым жилетом и простой домотканой туникой. Карие глаза искрились озорством и весельем, а улыбка, казалось, доходила до кончиков заострённых ушей. Он склонил голову в насмешливом поклоне, отчего длинная прядь каштановых волос — его гордость и радость — упала на нос. Затем выпрямился, смеясь. Металлический отблеск, который заметил зоркий глаз Таниса, исходил от пряжек одного из многочисленных рюкзаков, закреплённых у него на плечах и талии.

Тас ухмыльнулся, опираясь на свой хупак — посох, который и создавал тот жутковатый звук. Танис должен был сразу его узнать: он не раз видел, как кендер отпугивал потенциальных нападающих, раскручивая посох в воздухе и издавая этот пронзительный визг.

Хупак — изобретение кендеров. Его нижний конец был обит медью и остро заточен, верхний — раздвоен и снабжён кожаной пращой. Сам посох был сделан из цельного куска гибкого ивового дерева. Хотя все остальные расы на Кринне относились к хупаку с презрением, для кендера он был не просто полезным инструментом или оружием — это был его символ. «Новые дороги требуют хупака», — гласила популярная среди кендеров поговорка. За ней неизменно следовала другая: «А старых дорог не бывает — бывают лишь знакомые».

Тассельхоф внезапно бросился вперёд, широко раскинув руки.

— Флинт! — кендер бросился к гному и крепко его обнял. Флинт, смутившись, нехотя ответил на объятие, а затем поспешно отступил назад. Тассельхоф ухмыльнулся и поднял взгляд на полуэльфа.

— Это кто ещё тут? — ахнул он. — Танис! Я не узнал тебя с бородой! — Он протянул свои короткие руки.

— Нет, спасибо, — с усмешкой ответил Танис и отмахнулся от кендера. — Я хочу сохранить свой кошелёк в целости.

Флинт вдруг встревоженно ощупал себя под туникой.

— Ах ты плут! — взревел он и бросился на кендера, который согнулся пополам от смеха. Оба покатились в пыли.

Танис, посмеиваясь, уже начал оттаскивать Флинта от кендера — но вдруг замер и встревоженно обернулся. Слишком поздно он услышал серебристый звон упряжи и ржание лошади. Полуэльф положил руку на рукоять меча, но всякое преимущество, которое он мог бы получить благодаря бдительности, уже было упущено.

Танис, бормоча себе под нос ругательства, мог лишь стоять и смотреть на фигуру, выступившую из теней. Существо сидело на маленьком пони с мохнатыми ногами — тот шёл, понурив голову, словно стыдился своего седока. Серая, пятнистая кожа обвисла складками вокруг лица всадника. Два розовых глаза уставились на них из‑под шлема военного образца. Толстое, дряблое тело выпирало между частями вычурной, претенциозной брони.

Особый запах ударил в нос Танису, и он брезгливо сморщил нос. «Хобгоблин!» — пронеслось у него в голове. Он ослабил меч в ножнах и пнул Флинта, но в этот момент гном оглушительно чихнул и сел прямо на кендера.

— Лошадь! — произнёс Флинт и снова чихнул.

— Позади тебя, — тихо ответил Танис.

Флинт, уловив тревожные нотки в голосе друга, поспешно вскочил на ноги. Тассельхоф тут же последовал его примеру.

Хобгоблин восседал верхом на пони, разглядывая их с насмешливым, высокомерным выражением на плоском лице. Его розовые глаза отражали последние отблески солнечного света.

— Видите, парни, — произнёс хобгоблин, говоря на Общем языке с сильным акцентом, — с какими дураками нам приходится иметь дело здесь, в Утехе.

Из‑за деревьев позади хобгоблина донёсся грубый хохот. Пять гоблинских стражников в грубой униформе вышли пешком и заняли позиции по обе стороны от лошади своего предводителя.

— А теперь… — хобгоблин перегнулся через седло. Танис невольно проследил взглядом за тем, как огромное брюхо существа полностью поглотило луку седла. — Я — Младший Командир Тоэд, глава сил, оберегающих Утеху от нежелательных элементов. Вы не имеете права разгуливать в черте города после наступления темноты. Вы арестованы.

Командир Тоэд наклонился, чтобы сказать что‑то одному из гоблинов рядом с ним:

— Принесите мне синий хрустальный посох, если найдёте его у них, — произнёс он на хриплом гоблинском языке.

Танис, Флинт и Тассельхоф вопросительно переглянулись. Каждый из них немного понимал гоблинский — Тас лучше остальных. Они правильно расслышали? Синий хрустальный посох?

— Если окажут сопротивление, — добавил Командир Тоэд, вновь переходя на Общий язык ради пущего эффекта, — убейте их.

С этими словами он дёрнул за поводья, стегнул своего пони хлыстом и ускакал по тропе в сторону города.

— Гоблины! В Утехе! Этому новому Теократу придётся за многое ответить! — сплюнул Флинт. Он поднял руку, сдёрнул боевой топор с крепления на спине и твёрдо встал на тропе, покачиваясь вперёд‑назад, пока не почувствовал, что обрёл равновесие.

— Очень хорошо, — объявил он. — Ну, давайте.

— Советую вам отступить, — сказал Танис, перекидывая плащ через плечо и обнажая меч. — Мы проделали долгий путь. Мы голодны, устали и опаздываем на встречу с друзьями, которых не видели очень давно. У нас нет намерения сдаваться под арест.

— И уж тем более быть убитыми, — добавил Тассельхоф. Он не обнажил оружия, но стоял и с интересом разглядывал гоблинов.

Немного опешив, гоблины нервно переглянулись. Один бросил злобный взгляд на дорогу, где исчез их предводитель. Гоблины привыкли запугивать торговцев и фермеров, направлявшихся в маленький городок, — но не связываться с вооружёнными и явно опытными бойцами. Однако их давняя ненависть к другим расам Кринна взяла верх. Они вытащили свои длинные, изогнутые клинки.

Флинт шагнул вперёд, крепко сжав рукоять топора.

— Есть лишь один народ, который я ненавижу больше, чем овражных гномов, — прошипел он, — и это гоблины!

Гоблин бросился на Флинта, надеясь сбить его с ног. Флинт взмахнул топором с убийственной точностью и в нужный момент. Голова гоблина покатилась в пыль, а тело рухнуло на землю.

— Что вы, слизняки, делаете в Утехе? — спросил Танис, ловко отражая неуклюжий выпад другого гоблина. Их мечи скрестились и на мгновение замерли, затем Танис оттолкнул гоблина назад. — Вы работаете на Высокого Теократа?

— Теократа? — гоблин захрипел от смеха. Бешено размахивая оружием, он кинулся на Таниса. — Этого дурака? Наш Младший Командир работает на… — «Угх!» — гоблин напоролся на меч Таниса, застонал и сполз на землю.

— Чёрт! — выругался Танис и с досадой уставился на труп. — Неуклюжий идиот! Я не хотел его убивать — просто хотел выяснить, кто их нанял.

— Ты узнаешь, кто нас нанял, — раньше, чем тебе бы того хотелось! — прорычал другой гоблин, бросаясь на отвлёкшегося полуэльфа. Танис быстро развернулся и обезоружил нападавшего. Он пнул его в живот, и гоблин скорчился на земле.

Ещё один гоблин набросился на Флинта прежде, чем гном успел оправиться после смертоносного удара. Тот пошатнулся, отступая назад и пытаясь восстановить равновесие.

Тут раздался пронзительный голос Тассельхофа:

— Эти подонки будут сражаться за кого угодно, Танис. Бросай им время от времени кусок собачатины — и они твои навеки…

— Собачатины! — прохрипел гоблин и в ярости отвернулся от Флинта. — А как насчёт кендерятины, писклявый коротышка?

Гоблин ринулся на явно безоружного кендера, протянув к его шее багрово‑красные руки. Тас, не меняя невинного, по‑детски наивного выражения лица, сунул руку в пушистый жилет, выхватил кинжал и метнул его — всё одним движением. Гоблин схватился за грудь и со стоном рухнул на землю.

Послышался топот убегающего гоблина — оставшийся в живых бросился наутёк. Схватка была окончена.

Танис вложил меч в ножны, брезгливо поморщившись от вони гоблинских тел: запах напомнил ему тухлую рыбу. Флинт стёр чёрную гоблинскую кровь с лезвия топора. Тас печально уставился на тело убитого им гоблина. Тот упал лицом вниз, и кинжал остался под ним.

— Я достану его для тебя, — предложил Танис, готовясь перевернуть тело.

— Нет, — Тас скривился. — Я не хочу его забирать. От этого запаха никак потом не избавишься, знаешь ли.

Танис кивнул. Флинт снова закрепил топор на ремне, и троица продолжила путь по тропе.

Огни Утехи становились всё ярче по мере того, как сгущались сумерки. Запах древесного дыма в прохладном ночном воздухе навевал мысли о еде, тепле — и безопасности. Спутники ускорили шаг. Долгое время они молчали, каждый слышал в своей голове эхом слова Флинта: «Гоблины. В Утехе».

Наконец неугомонный кендер хихикнул.

— К тому же, — сказал он, — это был кинжал Флинта!