Интересней (гет)

Интересней

«Ну и подарочек эта школа волшебства!» — подумала Ирка, черноволосая и зеленоглазая отчаянная девчонка, когда отец впервые ее туда отправил. Тогда ей было десять лет, и она представляла себе школу волшебства как увлекательную сказку, в которой дети не учатся, а ночи напролет влипают в приключения. Но на деле все оказалось не совсем так. Иркин отец был потомственным волшебником, высокомерным, гордым и агрессивным по отношению к немагам. Так что Ирка с детства знала, что рано или поздно ей придется поступить в волшебную школу. Однако на поверку магическая школа мало чем отличалась от обычной. Одно счастье, что математики не было — вот математику Ирка всю жизнь терпеть не могла! Вместо математики и других точных наук были науки магические — алхимия, заклинания, сглаз и защитная магия, волшебные растения и зелья, и многое другое. В этом Ирке было легче разобраться, чем в немагических науках, однако быстро стало ясно, что любая сказка, как только превращается в обязаловку, теряет свою сказочность. Это было одно из неприятных открытий взрослого мира. Зато другие предметы оставались как в школе обычной — литература (к счастью, литературу Ирка любила, как отечественную, так и зарубежную, и в любой непонятной ситуации цитировала Шекспира), смешанная история — и про магов, и про немагов, они зачастую оказывались так тесно связаны, как и подумать было нельзя, музыка — там проходили все немаговские песни, как оказалось, у магов вообще с литературой и музыкой напряженка, ну и физкультура — любимый Иркин предмет. Непоседа Ирка тут же записалась на курсы фехтования. И все было бы замечательно, если бы не Глеб из параллельного класса. Кстати, мальчики и девочки почему-то учились отдельно, в разных классах, и не должны были общаться слишком много вне учебы — такой уж он, волшебный мир. «Если не хранить традиции, не будет и волшебства», — любил говорить Иркин отец.

Ирка росла в атмосфере жестких запретов — характер у отца был властный и скверный, все должно было быть так, как он хочет, или же вообще никак. Но Ирка с этим смириться не могла — она с детства убегала из дома, дралась с мальчишками, потом с ними же лазила по чужим садам, в пику отцу читала книги немагических писателей, и даже воровала у отца деньги, чтобы купить что-нибудь, что он бы не одобрил. Она никогда не подчинялась правилам, хотя в глубине души была девчонкой доброй и справедливой. Но в школе столкнулась с Глебом — уменьшенной копией ее отца. Рыжий, с такими же зелеными глазами, как у нее, ловкий и смелый, не подчиняющийся правилам, головная боль всех учителей (в этом он ей не уступал), он стал главным соперником Ирки в фехтовании и в том, из-за кого учителя регулярно писали заявление об увольнении. Но кроме того, Глеб был злым парнем. Ему нравились жесткие приколы и издевательства над теми, кто был слабее, а Ирка порой могла влететь в класс чуть ли не с битой, заступаясь за своих подружек, которым Глеб, как нечего делать, мог, к примеру, закинуть жука за шиворот. Ирка отличалась от других девчонок тем, что таких приколов не боялась, а напротив, могла ответить так же жестко.

В десять лет Глеб попытался подбросить Ирке летучую мышь. Ирка назвала мышонка Дракулой и стала с ним дружить. В двенадцать лет Глеб дергал ее за волосы и лупил портфелем по голове. Ирка в отместку выигрывала у него каждое соревнование по фехтованию. В тринадцать лет соревнования по фехтованию закончились вничью, и Ирка с Глебом едва не сцепились врукопашную, чтобы выяснить, чей класс все же выиграл. В четырнадцать — Глеб однажды расстегнул спортивную форму Ирки при всех на тренировке, и она осталась в одном лифчике. Кто-то из девчонок смеялся, кто-то жалел Ирку и костерил Глеба на чем свет стоит. Ирка же затаилась, но поклялась отомстить.

В пятнадцать лет все стали замечать — как Ирка, так и Глеб не сводят друг с друга глаз на соревнованиях и выступлениях. Вся их жизнь была состязанием, проходила в пылу спортивных соревнований, они принесли школе немало побед, но каждое их столкновение приносило намного больше искр и ярости, чем просто спортивная злость. Кроме того, Глеб начал играть на гитаре — самодеятельность у волшебников была как у всех — и каждый его аккорд отдавался в сердце Ирки, словно удар грома. Когда им исполнилось по шестнадцать, Аня — вредная и противная, по мнению Ирки, кукла Барби, которая на каждом слове цитировала вовсе не Шекспира, а модельеров, спросила Ирку, не протрет ли она дырку в Глебе таким взглядом.

— Неужели ты думаешь, что он тебя заметит? — Аня, одетая по последней моде, с безупречно уложенной прической, идеальным макияжем и маникюром, свысока смотрела на Ирку — встрепанную, в спортивной одежде, готовую бежать сломя голову навстречу приключениям.

— Неужели это так заметно? — тогда Ирка похолодела и невольно проговорилась. Она и сама уже понимала, что что-то с ней не то. Вражда с Глебом явно выходила за рамки разумного и быстро превращалась в одержимость. Даже Иркиных познаний в чисто девчачьих эмоциях хватало, чтобы понять — это не совсем вражда. Тогда они зацепились с Аней языками, и Аня из вредности пригрозила рассказать обо всем Глебу. У Ирки подруг в школе было мало, вначале она мечтала подружиться с девчонками, но уж слишком сильно от них отличалась, и мало-помалу они превратились для нее в прекрасных, но недостижимых инопланетянок. Ирка плохо понимала человеческие чувства — все-таки Шекспир с его инструкциями жил слишком давно — и не сомневалась, что Аня расскажет. Но шли дни, а Глеб до сих пор издевался не больше, чем обычно, и все еще не уничтожил ее. Значит, Ирка слишком плохо думала об Ане. Она немного вздохнула с облегчением.

В выпускном классе — Ирке и Глебу уже исполнилось восемнадцать — они как-то случайно оказались вместе в спортивной раздевалке, занесли туда шпаги от фехтования. И оказались случайно запертыми там — то ли завхоз не заметил, что в раздевалке кто-то оставался, то ли замок был сломан, но дверь не поддавалась, даже с помощью магии. Ирка и Глеб всю ночь сидели там и болтали. Они узнали друг о друге многое. Глеб рассказал, что всю жизнь должен был подчиняться непомерным требованиям семьи, быть лучшим из лучших. От него требовали всегда быть сильным и главным, никогда не унывать и не сдаваться, в голову вбили, что любые чувства — это слабость, что в мире нет справедливости, а есть только сила. Ирка слушала это с распахнутыми глазами — она подумать не могла, что Глеб тоже человек, что и у него есть мягкая сторона. Правда, слов поддержки она не говорила — не умела, да и Глеб на каждом углу кричал, что не умеет других хвалить и поддерживать. Ирка же просто выложила, что читает Шекспира (и даже наизусть прочла отрывок из «Ромео и Джульетты»), что не хочет слушаться отца и никогда не выйдет замуж — скорее уж, посвятит жизнь спорту.

— О, куст цветов с таящейся змеей!

Дракон в обворожительном обличье!

Исчадье ада с ангельским лицом!

Ничтожество с чертами божества!

Пустая видимость! Противоречье!

Святой и негодяй в одной плоти!

Прочитала она это по памяти, без запинки, и ни разу не сбилась. На Глеба это произвело впечатление, судя по озадаченному выражению лица, хотя вряд ли он прочел в своей жизни хотя бы штук десять книг. Но когда за стенами школы уже начинал брезжить рассвет, Глеб усмехнулся:

— Прикинь, а если кто-то заметит, что мы здесь были вместе? Если нас обнаружат? Что тогда будут о тебе говорить? Мне-то ничего, а вот тебя отец точно закопает, если правда то, что ты о нем говоришь…

— Что ты от меня хочешь? Я тысячу раз пыталась магией открыть эту чертову дверь! Ты вечно хочешь меня обвинить, но я не виновата, что мы здесь застряли! Достал ты меня, что скажут да что подумают… — Ирка не выдержала. Она и так чувствовала такое отчаяние, что заперта здесь, что не может ничего сделать, что Глеб продолжает издеваться, хотя они едва-едва вышли на откровенность… Не хватало еще разреветься при нем — больше всего на свете Ирка боялась показать ему хоть какие-то чувства, себя настоящую, потому что знала, чувствовала — тогда он будет издеваться над ней до конца ее жизни. И все же она не выдержала. Резко притянула его к себе и поцеловала. Сама не понимала, что творит.

Глеб, на удивление, не оттолкнул. Лишь притянул ее ближе и ответил. Страсть и ненависть летели вокруг, словно искры, сжигая их до основания. Тишина в раздевалке трещала, словно тревожные аккорды гитары, на которой так любил играть Глеб. Последней точки он не поставил — пожалел все-таки ее. Но будто бы и надежду дал. Хотя она знала — такой человек не способен любить.

После этого приключения Ирка превратилась в тень. Ходила по школе словно зомби, о которых им рассказывали на занятиях по защитной магии. Чувства, которые она только теперь осознала в полной мере, сжигали ее изнутри. Верный и преданный друг детства, Альберт, с которым они частенько уединялись в библиотеке (сказать по правде, Ирка у него бессовестно списывала, хотя и сама могла разбиться в лепешку, стоило Альберту попросить у нее о помощи), внимательно и терпеливо слушал все Иркины излияния и позволял плакать ему в плечо. Пожалуй, только Альберт и был единственным, кому дозволялось видеть Иркины слезы. Он не советовал, не настаивал, ничего не требовал — просто был. И принимал ее такой, какая она есть.

— Признайся ему. Поговори с ним. Хватит вам ходить вокруг да около, играть в перетягивание каната, — наконец со вздохом сказал мудрый Альберт — он читал много книг, умел готовить чай и давать советы.

Ирка глубокомысленно покивала. Она вообще опасалась, что вдруг окажется, что Альберт в нее влюблен — неприязнь между ним и Глебом была известна всем в школе — и тогда придется сделать больно лучшему другу. Но, к счастью, не пришлось разбивать хорошее сердце. Альберт все стоически выслушал, и, как всегда, помог Иркиным бьющим через край эмоциям выплеснуться и отстояться.

И вот Ирка призналась. Это было после очередной тренировки по фехтованию, где она получила травму. Глеб почему-то сжалился и принес ей лед, чтобы приложить к ушибу. Ирка подняла на него преданный взгляд.

— Мне надо с тобой поговорить.

— Ты хочешь признаться мне в любви? — он гаденько усмехнулся, и тогда бы уже следовало понять, что продолжать не стоит. Но Ирка все-таки решила не отступать. Она никогда не отступала.

— Почти. Ты… На самом деле ты хороший человек, Глеб. Ты научил меня многому. Никогда не сдаваться, не уклоняться от вызова, а еще — что жизнь без радости, без желаний неполноценна. Вместе… Мы могли бы горы свернуть. Давай зароем топор войны, пожалуйста. После того, что произошло между нами тогда… Я поняла, что ты мне очень нравишься.

Он только усмехнулся.

— После того, что произошло между нами тогда… Я просто потерял интерес. Все эти игры в любовь интересны только тогда, когда не знаешь, чем они закончатся. А ты больше неинтересна мне. Однажды я сказал, что когда-нибудь ты мне наскучишь, и я перестану тебя доставать. Вот, теперь это случилось.

— Уходи, — только и сказала Ирка. Она смертельно побледнела, но не чувствовала больше ничего, когда ее самый страшный кошмар сбывался. Ни любви, ни страсти, ни гнева, ни страха. Просто — ничего. А из ничего, как сказал Шекспир, не выйдет ничего.

К женскому «уходи» у Шекспира тоже прилагалась инструкция. «Прямых речей от женщины не жди, в ее «уйди» звучит «не уходи». Но Глеб Шекспира не читал. К сожалению. А может, и к счастью. Поэтому он просто повернулся и ушел. А в сердце у Ирки словно оборвалась струна гитары. Она знала, что музыки больше не будет. Нигде, никогда и ни с кем. Просто не будет, и все.

На этом испытания Ирки не закончились. Вскоре она получила анонимное письмо. Неизвестный требовал, чтобы Ирка украла из учительской амулет, который обеспечивал защиту волшебной школы. В противном же случае грозил, что расскажет всем, будто она провела целую ночь в раздевалке с Глебом, а уж что они там делали… Ирка знала — хоть на деле все было не так уж страшно, отец ее слушать не станет. Просто убьет на месте.

В итоге Ирка решила не делать ничего. Она побоялась советоваться с кем-то, даже с Альбертом. Даже с Мирославой — милой и доброй соседкой по комнате, с которой они в последнее время очень сдружились и вместе выбирали платья к выпускному. Но мало ли кто может грозить, мало ли что он слышал и видел? Как докажет-то, если даже сам не знает, что произошло в этой раздевалке? Скорее всего, какой-нибудь школьный хулиган, недоброжелатель, коих у Ирки было много, особенно в последнее время.

Однако неизвестный решил не быть голословным. Каким-то магическим образом он ухитрился раздобыть аж фотографии (!!!), на которых Ирка целовалась с Глебом. Фото были расклеены по всей школе, и разразился грандиозный скандал. Ирку вызвали к директору, родителей тоже срочно вызвали в школу. Отец орал, но не убил. Альберт, узнав тайну, принял ее так же стоически и философски, как и все другие Иркины откровения — просто слушал, просто был рядом. А вот Мирослава внезапно отвернулась — позднее Ирка узнала, что новоявленная подруга стала встречаться с Глебом. Это был двойной удар. Глеб, к слову, злился, орал, во всем обвинял Ирку («Я всегда знал, что не стоит с тобой связываться! Чертовка, ты приносишь одни несчастья!») Но Ирке казалось, что она никогда уже не сможет испытывать боль. Ей хотелось, чтобы все просто оставили ее в покое.

Как ни странно, ее поддержала Аня — главный враг. После очередного разбора полетов она просто подошла к Ирке, сидящей на ступеньках школьного крыльца, и положила ей руку на плечо.

— Тяжело держать все в себе. Выговорись мне.

Ирка не знала, что задумала Аня. Но ей было все равно, и она рассказала обо всем без утайки. Все, что чувствовала за последнее время, все, что терзало ей сердце. Аня молча слушала и понимающе кивала.

— Я теперь совсем одна. Как и всегда, — вздохнула Ирка, закончив свою исповедь. — Мне даже на выпускной не с кем пойти.

— Мне тоже не с кем, — просто призналась вдруг школьная королева.

— Я думала, Глеб и тебе нравится, — удивленно распахнула глаза Ирка. — Ты ж клялась, что расскажешь ему про меня, вертелась вокруг него.

— Нет. Я просто так сказала. Никто мне не нравится, — пожала плечами Аня. — Не переживай так из-за этого. Все наши встречи еще впереди.

— Мне никто не нужен, кроме него, — решительно помотала головой Ирка.

Аня внимательно и серьезно посмотрела на нее.

— А чего бы ты хотела от него?

— Ничего, — устало сказала Ирка. — Забыть. Я все время повторяла себе: «Это того стоит». И когда он меня высмеял, и когда меня к директору вызывали. Но теперь… Он мне так отплатил за все… Зачем помнить того, для кого ты ничего не значишь?

— В этом я могу помочь, — заговорщицки улыбнулась Аня. — Я знаю заклинание, которое стирает память. Ты забудешь о своих чувствах к нему. Но ты действительно готова?

— Да, — решительно кивнула Ирка. — Сделай это.

Однажды вечером две подруги — теперь их по праву можно было так назвать — пришли в пустой класс, чтобы окончательно поставить точку в печальной истории Иркиной любви. Аня произнесла заклинание — и память Ирки очистилась от боли.

На выпускной Ирка пришла одна. Она подходила к друзьям, поздравляла их, улыбалась, и лишь когда все разбрелись парочками, украдкой прослезилась — от счастья, что оставляет этот этап своей жизни позади. Хорошо быть бесшабашным подростком — но неминуемо приходит время взрослеть. Глеб пришел с Мирославой, и теперь пел песню под гитару, а вокруг, как всегда, столпились восторженные поклонницы.

Проснулась ночью девочка

Такая неприступная

Чуть капельку рассержена

Подушка вся в крови

Сказала: «Меня предали

Без синих глаз оставили

Тарелкой в меня кинули

Разбит стакан любви»

Ушла, раздевшись, насовсем

Сыграла шутку злую ли

Hе возвратилась никогда

И, может, умерла

Глаза закрыла, кpикнула

В растрепанные волосы

Кинжал воткнув расплавленный

Забыла позвонить

Ее мальчик далеко -

В семи морях

Пьёт других девчонок сок

Поёт им песни

Может быть, всё нечестно так

Только вот, наверное, интересней*

Ирка ничего про него не помнила. Но песня ей отозвалась. Она любила нехитрую жизненную правду простых слов русского рока. Аккорды этих песен были словно воздух, которым она дышит, словно кровь, которая течет в ее жилах. «Может быть, все нечестно так, но только вот, наверное, интересней». Не все истории должны хорошо заканчиваться. Даже если что-то нечестно… Так и правда интересней.

* — Мумий Тролль — Девочка