И огонь не угаснет (джен)

Камни, всегда для нее отдающие холодом и постоянством, нагретые на солнце теперь отдавали только жаром и головной болью. День был в разгаре, было интересно, но очень долго. Руины древнего города давали четкое представление только об узости проходов между домами и плотности застройки, но не о качестве жизни. Кое-что удалось почерпнуть из мозаичных полов и прочих мелочей, выставленных отдельно, но… Ее живой ум требовал больше пищи для размышлений, толчка воображению, а квадратики фундаментов мало его поражали. Да и эстетическое удовольствие осталось где-то за кадром. Жара начинала давить… Для осени было по-летнему душно, и только с побережья слегка натягивало прохладой и солью.

— Давай вернемся в гостиницу, — предложил он, видя отсутствие привычного энтузиазма с ее стороны. — Мы тут все осмотрели. Или посидим в кафе?

Комплекс перфекциониста подталкивал ее к последнему шагу.

— Давай глянем на вон то, — она сверилась с путеводителем и не удержалась от сарказма: — религиозное сооружение, купим сувенирчик и пойдем напьемся.

Он хмыкнул. Ох уж эта манера — поставить галочку напротив каждого пункта программы… Отдавало тревожными расстройствами.

* * *

В затененной нише «религиозного сооружения» они обнаружили что-то вроде мраморного алтаря. Табличка о его назначении содержала так много букв, что они оба, не сговариваясь, только глянули на название. Она задумчиво обошла овальный алтарь, всматриваясь в резьбу, украшающую край.

Повторяющийся мотив переплетения стеблей был сложен. И еще больше восхищения вызывал талант мастера, который ни разу не ошибся, точный, словно компьютер. Можно было бы с линейкой выверять — она знала, что не найдет разницы даже в миллиметр. Как они это делали? Без помощи сложной вычислительной техники, компьютерной графики, 3D-моделирования и голограмм?..

— Когда-нибудь кто-нибудь будет стоять над остатками наших домов и думать: вот все, что от них осталось. Камни. А кто-то ведь это делал, тесал, высекал, полировал. Он жил, дышал и любил. И мало чем от нас отличался. Прошло две тысячи лет, и мы смотрим на то, чего касалась его рука… А от того мира, той цивилизации не осталось даже пыли. Какими будут те, которые придут через две тысячи лет после нас? Мы для них тоже станем только пылью, которая непонятно как жила и непонятно, как делала то, что делала, без современных им инструментов.

Он удивленно оглянулся на нее:

— Что за фатализм? Пойдем пить. Бокал вина и сытный обед тебе не помешают. Ты уже выбрала сувенир или мы сорок минут будем сомневаться между «той вазочкой» и «той монеткой»?

— Ты порой такой мерзкий, что просто диву даюсь — почему мы до сих пор вместе?

— Потому что я не даю тебе скучать.

— Павлин самодовольный.

* * *

Древние зиккураты и современные небоскребы рушились под напором катастрофических ураганов. Все, что знали о себе люди, унесли под землю. В виде голограмм и виртуальных пространств. Остов города на побережье смыло одним из первых вместе с городом современным. Она не видела этого лично, но знала, что первыми пострадали от начавшихся тайфунов и разливов именно прибрежные зоны.

Он тоже погиб. Отправился в командировку на помощь инженерам, пытавшимся укрепить некоторые наземные конструкции, без которых под землей сложно обходиться, и на объекте случилась авария. Но тогда настали такие времена, что скучать ей было некогда. Некогда было даже горевать. Их таких, потерявших кого-то, насчитывались сотни тысяч. Приходилось много работать, обустраивать их новый подземный мир. Говорили, что есть возможность записаться в программу так называемого переселения, но пока еще ни один ковчег не построили и разговор шел о нескольких десятилетиях. Вряд ли на ковчеге понадобится старуха. Что-что, а старость они не победили, разве что урвали у смерти несколько десятилетий, но и только.

В раму зеркала была воткнута выцветшая фотография — они вдвоем на фоне последних колонн древнего города на берегу. Она даже не могла вспомнить название, а вот как они стояли, обнявшись, пока их снимал кто-то из таких же мимо пробегавших туристов, помнила до последней детали. На шее у нее ярко светился дурацкий кулон в виде сердца с фонариком. Когда она сомневалась между «той вазочкой» и «той монеткой», он купил его, чтоб она всегда ясно видела, что надо выбирать — его. Это был его последний подарок. Его последняя шутка.

Какие глупости порой запоминаются, а что-то важное — нет. Ее десять минут назад просили что-то сделать по работе, а она никак не могла вспомнить, о чем шла речь, только смотрела на линялое фото и перебирала такие же линялые воспоминания.

* * *

Она записалась на ковчег. Все записывались. Это было что-то вроде коллективного бессознательного. Если всем надо, значит и мне надо, хотя умом она понимала, что не надо. Хватало других проблем: стало мало воздуха, кислородные установки не могли в полной мере заменить истончившуюся атмосферу. Тепловые установки не успевали обогревать их норы ночью, а охлаждающие — остужать днем. Катаклизмы шли один за другим, и каждый хоть чем-то да отражался на их быте, если не на существовании.

Последнее, что она взяла с собой в криокапсулу в ковчег — линялую фотографию и кулон в виде сердца с фонариком. Протащила контрабандой, на себе. Так ей было спокойнее.

* * *

Ковчег прибыл к месту назначения. Точнее, ко времени назначения.

Их будили. Тех, кому оказалось место на нем. Она, когда засыпала, думала о том, почему выбрали ее? Когда просыпалась, думала о том же. Для нее не существовало мига между погружением в сон и пробуждением. Как будто все случилось только что. И когда крышка откинулась, она подумала, что с автоматикой что-то не так. Наверное… Наверное, не зря запрещено брать с собой хоть что-то. Она сунула руку за пазуху, вытащила кулон, а потом фото. Провела по лицу, что практически исчезло с бумаги… И то осыпалось трухой прямо под её пальцами.

Пластик не разлагается… Прошло много лет, поняла она. Много сотен или тысяч лет. Ей было до того все равно, что в самом начале она не спросила, как долго они должны спать в своих хрустальных гробах, будто Белоснежки, ожидающие поцелуев. Она поднялась на слабых ногах и побрела выполнять положенную программу, которую вдолбили в ее голову перед погружением.

* * *

На брифинге присутствовало меньше половины тех, кого укладывали в капсулы. Кто-то еще не проснулся, а кто-то и не проснется — на долгие вдумчивые эксперименты не было времени, все участники шли на риск и знали об этом. Даже какие-то бумажки подписывали. Кому они нужны, эти бумажки, интересно? Особенно теперь…

Перед ними простирался новый неизведанный мир. За отсутствием людей планета прекрасно излечила себя, не оставив практически никаких упоминаний о человечестве. Будто сбросила старые одеяния и нацепила новые. Биотехники говорили, что в разных уголках мира они отыскали примитивные цивилизации, не ушедшие далеко от каменного века. Где-то под слоями новой почвы лежали остовы и фундаменты небоскрёбов и мегаполисов. Когда-нибудь их найдут.

Люди садились в аэропланы, выбирали себе направление и летели выполнять программу минимум. Календари, астрономия и математика, материалы, строительство… Они становились мифом, которым когда-то были для их цивилизации боги иных культур.

На приборной панели ее аэроплана лежало маленькое светящееся сердце — удалось найти живую батарейку для него. Оно рассеивало тьму для неё, и она улыбалась. Будто сквозь века чей-то давно забытый голос нашептывал ей: всё правильно, ты выбрала правильно, и ты всегда будешь знать, куда идти. Боль отступала. Всё начиналось заново.

Задача ковчега была выполнена.

* * *

Резчик взял в руки молоток и зубило. В голове у него кружился дивный узор, которому место было только на алтаре храма. Самое лучшее — для бога! Потому что и рукой его водил бог. Можно ли сказать иначе, если камень под рукой плавился как масло и принимал нужную форму почти без усилий? Грудь распирало от восторга созидания…

Он остановился только когда понял, что в наступивших сумерках почти ничего не видит. Провел рукой по узору — будто от сна очнулся. Совершенство. Правильность. Красота. Чаша и правда вышла достойная бога. Завтра он отнесет ее в главный храм, и жрец благословит ее…

Он смотрел на чашу, вспоминая узоры, изображающие бога, которые видел в храме. У бога были крылья. У бога был ковчег, в который он погрузил всех живых существ, чтобы уберечь их от гнева природы… И бог был един! Разве не было подтверждением этому то, что он покупал у купцов из дальних краев, из-за моря? Они все изображали бога почти так же. Разве что у одного из них было сердце, полное огня. Этот огонь — огонь творца — горел и в его груди.

В мастерскую, тихо ступая, вошла женщина и прервала поток его размышлений. Руки ее, округлые и смуглые, теплые и нежные, заботливо обнимали горшочек, завернутый в полотно.

— Я тебе поесть принесла, весь день голодный. И почему я только терплю тебя? Никогда тебя дома не бывает… Весь в мечтах.

Мастер улыбнулся и отложил инструменты.

— Потому что я не даю тебе скучать?

* * *

Резчик ее давно спал, а она всё любовалась на камушек, вырезанный как лист плюща. Муж подарил ей его сегодня. Если посмотреть сквозь него на огонь в очаге, то в глубине его мерцал теплый красный свет. Как биение сердца, как биение жизни…

— Чтобы ты всегда знала, где твое сердце.

Чтобы ты всегда знала, куда идти.

Чтобы огонь не покинул тебя.