Зайцев, ты меня слышишь? (джен)

Девушка смеялась. Её смех переливался, как серебряные колокольчики. Невинные. Не замечающие зла за маской добра.

Голоса двух парней были мелодичны и красивы. Но за тонким слоем безобидных шуток свистела пронзительная флейта лжи. Этот свист был омерзителен. Он бил по ушам.

— Поехали в клуб, — говорил блондин. В его учтивой улыбке мерещился хищный оскал. — Ненадолго.

— Через два часа сами отвезём тебя домой, — вторил брюнет. Он щурился, наверное, чтобы скрыть холод в своих жестоких глазах. — Мама даже забеспокоиться не успеет!

Зайцев курил возле подъезда после длинного дня, прислонив футляр со скрипкой к стене, и невольно слушал. От свиста фальши кружилась голова. Пришлось закрыть уши руками, оставив дымящуюся сигарету во рту. Разумеется, через два часа никто девушку домой не повезёт. А если и повезёт, то такой, что у её мамы точно будет повод забеспокоиться.

Зайцев вовремя отнял руки от ушей. Именно в этот момент серебряный колокольчик одним слогом обронил свой приговор:

— Да.

Зайцев, предварительно затушив сигарету о подошву и выбросив её в урну, отделился от стены, которую свет фонаря обходил стороной, и подошёл к молодым людям. Блондин уже держал открытую дверцу "жигули", а брюнет садился за руль.

— Вам не следует никуда с ними ехать, — сказал Зайцев, отстраняя девушку подальше от машины и её владельцев.

Блондин помрачнел.

— Тебе какое дело? — грубо, без улыбки сказал он. — Вали, занимайся своими делами!

— Это наша подруга, — подключился брюнет, выбираясь с водительского места.

— Вашей "подругой" была Лена из четвёртого подъезда, — Зайцев кивнул на дом. — А ведь именно после "дружбы" с вами она была найдена мёртвой.

— Что? — девушка побледнела и попятилась. — М-мальчики, как?..

— Врёт он всё! — рявкнул брюнет, грозно сжимая кулаки. — Не знаем мы никакой Лены!

— Её теперь никто не знает, — заметил Зайцев и повернулся к девушке. — Будьте осторожны с малознакомыми людьми. Особенно в тёмное время суток.

Девушка сделала ещё несколько шагов назад. Может, она бы и не приняла слова Зайцева на веру, если бы не побагровевшее от гнева лицо блондина и свирепый вид брюнета.

— Я лучше пойду, — пробормотала она. — Мне завтра в колледж... рано... Мама волноваться будет...

Она развернулась и бросилась наутёк. Блондин заорал ей вслед:

— Дура! Кого ты слушаешь?!

Он хотел побежать за ней, но брюнет удержал его за плечо.

— Хрен с ней. Этого проучить надо.

Он кивнул на Зайцева. Тот с обречённым видом усмехнулся, когда двое направились к нему с вполне понятными намерениями. Он не пытался убегать, не вздрогнул, когда один зашёл за спину, отрезая путь отступления.

— Бить будете? — зачем-то спросил он, закрывая глаза.

Он не ждал ответа. Он ждал лишь того, к чему давно привык: злых ударов и грязных ругательств, насквозь пропитанных ненавистью. Его вообще все ненавидели. Он с этим смирился.

— Молодые люди, какие-то проблемы?

Это был рояль. Расстроенный алкоголизмом. Однако не утративший честность и справедливость, за которые его ценили в прошлом.

— Никаких проблем, товарищ капитан...

— Так, общаемся...

Флейты задрожали. Их звучание сбилось с самодовольного ритма. Они боялись рояля. Зайцев открыл глаза.

— Стёпа? — рояль перевёл взгляд на него. — Всё в порядке?

Зайцев улыбнулся.

— Когда вы пришли, Павел Иванович, всё наладилось. У ребят просто выдался тяжёлый день.

Он подмигнул парням. В глазах последних вновь отразилась лютая ненависть, но она мгновенно заглушилась страхом. Они нервно переминались с ноги на ногу.

— М-можем идти, товарищ капитан?

— Идите, — разрешил рояль. — Только зарубите себе на носу и друзьям передайте: тот, по чьей вине пострадает этот мальчик, — он показал на Зайцева, — может попрощаться со свободой раз и навсегда. Я до сих пор поддерживаю связь с некоторыми людьми из органов.

— Передадим, — лживо пропела флейта блондина.

— Всего доброго, — поддержала его флейта брюнета.

Старенький "жигули" на прощание окутал Зайцева и Павла Ивановича нечистым дымом. Зайцев посмотрел на пакеты в руках капитана. Через полупрозрачный целлофан проглядывали стеклянные бутылки и надписи на этикетках.

— Вы опять, Павел Иванович?

— Обойдёмся без нравоучений, Стёпа, — спокойно сказал капитан. — Яйца курицу не учат. Пойдём домой. Уже темно. Не смотри, что час ранний. Октябрь всё-таки...

Он пошел к дому. Зайцев последовал за ним, подхватил по пути скрипку. У двери он заглянул в осунувшееся лицо мужчины.

— Зачем вы фальшивите, Павел Иванович? — с печальной улыбкой сказал он.

Тот посмотрел на него с непониманием. От этого улыбка Зайцева стала ещё печальнее.

— Вы солгали этим молодым людям. У вас давно нет никаких связей в органах.

Павел Иванович отвернулся. Держа дверь одной рукой, другой, в которой держал пакет, он толкнул Зайцева. Бутылки твёрдо стукнули по спине, издав жалкий, тоненький звон.

— Просто я не знаю, как ещё тебя выручить, — тихо сказал Павел Иванович, когда они стали подниматься по лестнице на шестой этаж. Лифт не работал. — Как тут не начнёшь врать?

Зайцев поднялся на несколько ступеней и обернулся. Ему было больно не от удара, нанесённого Павлом Ивановичем, конечно же, случайно. От собственной бестактности.

— Простите, Павел Иванович, — прошептал он.

На него уставился некогда тяжёлый и уверенный, теперь — вялый и равнодушный, взгляд выцветших глаз, маленьких на опухшем от алкоголя лице.

— Курить будешь? — просто спросил он.

Зайцев кивнул. Он торопливо прижал к губам сигарету, только-только подожжённую Павлом Ивановичем, и добровольно впустил в лёгкие яд. Павел Иванович тоже закурил. Дальше они поднимались молча, оставляя за собой дымный шлейф. Они оба ни за что не стали бы курить в чистом и ничем не пахнущем подъезде. Но в этот подъезд нельзя было зайти, не потеряв сознание от впитавшихся в облезлые стены запахов перегара и кошек. Табак казался меньшим из всех зол.

— Так что ты с этой шпаной не поделил? — спросил Павел Иванович, приостановившись на четвёртом этаже, чтобы отдышаться. Подъём с каждым днём давался ему всё труднее.

— Флейты, — коротко ответил Зайцев, делая затяжку. — Лицемерные, злые. Девчонку чуть не увезли.

— Ясно, — Павел Иванович вздохнул и стал подниматься дальше. — Раз девчонку спас, хорошо. Горжусь. Только ты не каждый раз кого-то спасаешь, когда лезешь на рожон.

— Обидно, Павел Иванович. Все фальшивят. Абсолютно все!

— Ну и пусть, тебе-то что? Жизнь одна, а ты её угробишь из-за своих высоких идеалов!

Зайцев промолчал.

В квартиру вошли тихо, чтобы не услышала Алёна Петровна из последней комнаты. Эта старуха ненавидела своих соседей по коммуналке. Достопочтенная одинокая пенсионерка принимала за оскорбление соседство со спившимся полицейским и безработным парнем и считала своим долгом напоминать об этом почаще. Ни один день не проходил без скандалов и проклятий.

Пока Павел Иванович наводил на кухне подобие порядка, Зайцев забежал к себе, чтобы оставить скрипку и переодеться.

Его не взяли в филармонию. Недостаточно мастерства. Слух плохо развит. Подучиться бы. Два года выступлений в подземном переходе — это не опыт. Что ж, орга́ны и арфы, упивающиеся своим статусом, не могли сказать по-другому.

Есть и плюсы: не надо каждый день надевать рубашки. Зайцев никогда их не любил. Лучше уж футболка — любая, даже из синтетики. А когда холодно — свитер, который вязала мама. И джинсы. Хотя обидно немного за брюки: он вчера весь вечер их налаживал, стараясь сделать ровные стрелки. Обо всём этом думал Зайцев, раздеваясь и старательно переводя свои мысли на мелочи, чтобы не вспоминать о главном.

Уличный музыкант — чем плохо? Романтика! Может, девушка какая-нибудь его полюбит. Девушки любят музыкантов. На этой мысли Зайцев застыл перед зеркалом и тихо засмеялся.

— Дурак ты, Стёпа! — прошептал он своему отражению.

Да, дурак. Отношения с людьми у него с детства не ладятся. И дело не во внешности — Зайцев вполне себе симпатичный молодой человек, высокий и темноволосый. Причина совсем в другом...

Дар, появившийся после драки на выпускном. Позволяющий слышать в голосах людей звуки музыкальных инструментов. Раскрывающий его слуху души этих людей.

Зайцев не гордился своим даром. Он его ненавидел. Каждая фальшивая нота — ложь, злоба, зависть — била по его барабанным перепонкам. Ему становилось больно от голосов лицемерных и жадных людей. Лучше бы они вовсе молчали. За три года владения своим даром он не услышал ни одной чистой ноты. И после этого ему говорят, что у него плохо развит слух...

Зайцев снова посмотрел на своё отражение. Серые джинсы и серая футболка — самое то для посиделок с таким же серым соседом.

На кухне было душно, как в бане. От сковороды, на которой с яростным шипением что-то жарилось, шёл густой пар. Павел Иванович стоял перед столом и дрожащими пальцами резал овощи. Помидоры и огурцы выпадали из-под ножа крупными, кривыми кусками. Взгляд мужчины то и дело перебегал от разделочной доски к бутылке, извлечённой из пакета и водружённой на середину стола.

— Павел Иванович, — сказал Зайцев, зайдя и принюхавшись, — у вас горит.

Тот выругался и бросился к плите. Зайцев поспешил к открытому настежь окну, которое, впрочем, не спасало от духоты, чтобы закрыть его и снять с подоконника Лизу. Это была породистая кошка Алёны Петровны.

Когда руки Зайцева бережно, заботливо подняли Лизу с подоконника, кошка напряглась, задёргала лапами, открыла рот и издала змеиное: "Ф-ф-ш-ш-ш!" Это было предсказуемо. Зайцев вздохнул и отпустил животное.

— Нафига ты её трогаешь? — Павел Иванович проводил Лизу мрачным взглядом. — Укусит ещё. Бешеная, как её хозяйка.

— Она могла выпасть из окна.

— Туда ей и дорога! — в сердцах сказал Павел Иванович и поставил сковороду на доску. В окружении утихающих пузырей горячего масла соблазнительно шипели яичница и толстые куски румяной колбасы. — Ешь.

Увидев, что Зайцев покачал головой и собрался возразить, он твёрдо сказал:

— Отказы не принимаются. Мария мне бы по шее дала, если бы увидела, каким ты стал тощим.

Упоминание матери Зайцева было последней мерой, которую мог употребить Павел Иванович. Пришлось подчиниться. Зайцев сел и взял вилку. Он ел, краем глаза наблюдая, как Павел Иванович наполняет рюмку прозрачной отравой.

— Рано тебе, — быстро сказал он, когда Зайцев попросил налить и ему.

Рояль загудел от страха. Боялся, что молодой человек повторит его судьбу. Но Зайцев был уверен, что именно в этот день обязан влить в себя хотя бы немного алкоголя, который так презирал.

— Три года, как мама... — начал он и замолчал.

Павел Иванович посмотрел на него. Глаза уже поплыли от начинающей действовать водки. Зайцев потупился, уже пожалев, что посмел использовать запрещённый приём.

— Она бы расстроилась, — тихо, с дрожью проиграл рояль, — если бы увидела, до чего доходит её славный мальчик, когда-то мечтавший стать врачом...

"Ещё больше она бы расстроилась, — подумал Зайцев, изо всех сил стараясь не сказать это вслух, — если бы увидела, до чего уже дошёл красивый капитан полиции, который не успел стать её официальным мужем..."

Он сдержался, понимая, что ударит по больному месту. Павел Иванович начал пить, когда не стало матери Зайцева, и так и не смог бросить. Потерял работу, уважение начальства и сослуживцев, кое-как добился пенсии. Сегодня была дата её смерти — значит, бывший полицейский снова уйдёт в запой.

Павел Иванович тяжело поднялся и поставил на плиту чайник. Для Зайцева.

* * *

Зайцев старался избегать людных мест. Если бы люди понимали друг друга, они бы звучали слаженно, как оркестр. И было бы приятно слушать. Но каждый говорил только о своём, поэтому голоса сливались в жуткую, мучительную какофонию.

Скрипка, увлечение из детства, давала Зайцеву возможность одновременно быть с людьми, не слышать их и зарабатывать на жизнь. Подземный переход, в котором он выступал, представлял собой неудачную попытку города обрести метрополитен. Строительство забросили, метро превратилось в обычный переход, а идея стала жить только в шутках и воспоминаниях местных жителей.

Доход был небольшим, зато стабильным. Каждый день кто-нибудь да бросал немного денег в раскрытый футляр то ли из жалости, то ли действительно проникнувшись музыкой.

На следующее утро после провала в филармонии Зайцев занял привычное место возле стены с граффити. Быстро снял наушники, которые надевал в автобусе, чтобы не сойти с ума от чужих голосов. Достал скрипку, установил её на плече и провёл смычком по струнам.

Людей пока было мало. Суббота. Футляр пустовал. Зайцев закрыл глаза. Рука привычно водила смычком, пальцы задевали нужные струны. Техника у него есть. Опыт есть. Талант, кажется, тоже. Чего же их там в филармонии не устраивает?!

Зайцев перестал играть, опустил руки со скрипкой и смычком, прислонился спиной к стене. Почти равнодушно он смотрел, как мимо проходят такие же равнодушные люди. Невольно услышал их голоса.

— Да это капец!

— Ректор задолбал!

— Дай бог до пенсии дотянуть...

— А мой бывший...

— Ну ты где там?

Фагот, гитара, фортепиано, синтезатор, контрабас. Все разные. Все расстроенные. Фагот, гитара, фортепиано, синтезатор, контрабас. Фагот, гитара, фортепиано, синтезатор, контрабас...

Зайцев понял, что теряет сознание, только когда прямо над ним забился колокол:

— Я помогу, я знаю! Я учусь на медицинском!

Колокол... церковный. Искренний, только... очень шумный.

Все инструменты, которые Зайцев услышал ранее, теперь изменили своё звучание. Одни стали тише, другие — громче. Их звуки не слились в один гармоничный, но стали немного слаженнее и естественнее. Зайцев открыл глаза.

— Дайте воды! — прогремел колокол. Им оказалась стройная темноволосая девушка.

Зайцев поморщился. Слишком громко. Она очень хочет помочь, а ещё больше — показать себя. Её тщеславие даже заглушает желание оказать бескорыстную помощь. Зайцев отвёл рукой пластиковую бутылку, которую девушка уверенно направила к его рту.

— Со мной всё хорошо, — отрезал он, поднимаясь.

Цепкие пальцы девушки отчаянно хватались за его куртку. Она усиленно делала вид, что помогает ему встать. И сама почти верила в это.

— Вам так кажется, — возразила она. — Вам может снова стать плохо. Вы проходили диспансеризацию?

В другое время и при других обстоятельствах Зайцев добродушно посмеялся бы над суетливостью девушки. Но сейчас он был слишком загружен собственными мыслями.

— Не хочу вас огорчать, — тихо и при этом чётко сказал он, беря скрипку и смычок из рук тощего подростка, подхватившего инструменты, когда он падал, — однако в ближайшее время умирать не собираюсь.

Кто-то засмеялся. Люди, поняв, что ничего интересного больше не будет, потихоньку стали расходиться. Девушка поджала губы. Казалось, она готова расплакаться. Она развернулась на каблуках и почти побежала к выходу из перехода. Зайцев проводил её грустным взглядом. Хороший звук. Но тоже запятнанный.

Зайцев продолжил играть. Энтузиазма стало ещё меньше. Он больше не закрывал глаза и старался сосредоточиться на музыке. Из-под смычка выходили тоскливые и монотонные мелодии. Денег в футляр клали мало. К полудню Зайцев уже был готов плюнуть на всё и поехать домой. Сегодня явно не его день.

— Заяц! — прозвенела гитарная струна во время короткой паузы между композициями. — Ты ли это?

Зайцев поднял голову. В нескольких шагах от себя он увидел две знакомые фигуры. Молодой человек со злой, отталкивающей красотой и девушка с мягкими, безвольными чертами лица. Захотелось куда-нибудь спрятаться, да некуда было и поздно. Они подошли к нему.

— Привет, Демьян, — пробормотал Зайцев. — Привет, Аня.

Девушка избегала его взгляда. Демьян хмыкнул и, многозначительно глядя на скрипку и деньги в футляре, протянул:

— Ты нашёл себе хорошее место.

— Не жалуюсь, — осторожно сказал Зайцев. Помолчав, он спросил: — А вы... вместе?

— Ну да, — Демьян приобнял Аню. — После выпускного стали встречаться. В одном универе учимся.

Он говорил негромко, но гитара ликующе вопила. Он был рад, что Зайцев, которому он так отчаянно завидовал в школе, ничего не добился. Струны гитары играли беззастенчиво звонко и злорадно. Слышать это было неприятно.

— Я рад, что вы оба получили то, о чём мечтали, — спокойно сказал Зайцев, ещё раз бросив взгляд на Аню.

Она молчала, и он чувствовал от этого облегчение. Он уже один раз услышал её звучание, и этого хватило сполна.

— Ты о чём? — притворился Демьян.

Зайцев больше не мог отмалчиваться. У его скрипки порвалась струна, которая была туго натянута много лет.

— Ты ведь из-за неё меня бил. А ты была счастлива, что из-за тебя дерутся. Тем более, ты со мной встречалась только чтобы Демьяну досадить.

Аня не выдержала:

— Неправда!

У Зайцева чуть закружилась голова: звучание пианино ни на ноту не изменилось за три года. Осталось трусливым, жалобным, отчаянно пытающимся изобразить искренность, но всё время спотыкающемся на одних и тех же клавишах. Он заставил себя посмотреть в глаза Демьяна. Жестокость в них немного скрылась за тонкой пеленой безразличия, которая появляется в глазах людей, когда они взрослеют.

— После того, как ты избил меня в последний раз, — тихо сказал Зайцев, — я потерял зрение. Оно потом вернулось, но Ане этого хватило. Она пришла и сказала, что нам надо расстаться. Я по её голосу всё понял. Поэтому отпустил.

— Да ты сам меня не любил! — со слезами выкрикнула Аня.

На них обернулось несколько человек. Тонкие губы Демьяна стали ещё тоньше. Он через силу улыбнулся, хотя это плохо у него получилось.

— Не знал, что ты такой злопамятный, Заяц. Бывай.

Он взял Аню за руку. Они развернулись и пошли прочь. Зайцев провёл ладонью по лицу. Он понимал, что не стоило всё это говорить. Но ему после вспышки искренности стало легче дышать. Он крепче схватился за гриф скрипки, прижался к ней подбородком и поднял смычок.

Через три часа Зайцев почувствовал, что на сегодня его силы исчерпаны. Он спрятал в карман скромную сумму, набравшуюся с утра, уложил скрипку в футляр и направился к выходу из перехода. На ходу он надел наушники и включил классическую музыку — песни он слушать не мог, так как исполнители обычно чувствовали и думали совсем не то, о чём пели.

Возле ступеней, ведущих вверх, он столкнулся с девушкой, которая утром пыталась оказать ему первую помощь. В руках она держала шаурму и два бумажных стаканчика кофе. Она что-то говорила, и Зайцев снял наушники.

— Я хотела извиниться. Мне не надо было так навязываться. Подруга рассказала мне, что вы каждый день тут выступаете почти без отдыха. Вы, наверное, очень устаёте. Вот...

Она протянула ему шаурму. Он улыбнулся. Колокол зазвучал иначе. Он звонил осторожно, гулко, искренне желая загладить вину. Зайцев помолчал, обдумывая ответ. Она терпеливо ждала.

— Я тоже должен извиниться, — начал он, — за резкость. У меня сейчас проблемы... то есть, они у меня всегда были...

Он смешался и замолчал. Кто она ему, в конце концов, чтобы сваливать на неё свои беды? Но она вложила шаурму в одну его руку, кофе — в другую, и сказала:

— Я никуда не спешу.

Колокольный звон стал мягким, доброжелательным и бескорыстным. Зайцев решил довериться ему.

* * *

От самого себя не ожидая этого, он рассказал ей всё. Как отец отказался от него сразу после рождения и уехал в Москву. Как они с матерью едва сводили концы с концами, живя в коммуналке. Как неприязненно к нему были настроены одноклассники. Как мать сбил пьяный водитель незадолго до его выпуска из школы. Как человек, в котором он уже видел своего отчима, перебрался из служебной квартиры к ним в коммуналку, чтобы поддержать его, Зайцева, но сам не смог справиться с горем.

Он был с ней полностью откровенен. Он видел, что она его не просто слушает, а слышит. Но на моменте выпускного, когда Демьян под действием усиленной алкоголем ревности к Ане собрал друзей и избил его, Зайцев всё же запнулся. Он не знал, как рассказать про дар.

Молчание затянулось. Кофе был выпит, шаурма съедена, деньги за них кое-как вручены девушке, которая наотрез отказывалась их брать и сдалась после долгих уговоров Зайцева. Она заметила, что ему трудно продолжать, и осторожно спросила:

— Но почему ты никуда не поступил? Ты ведь сказал, что неплохо сдал экзамены? Результаты ЕГЭ действительны четыре года. У тебя есть ещё год в запасе.

Язык колокола двигался из стороны в сторону осторожно, боясь издать слишком громкий и потому бестактный звук. Но она случайно надавила на ту самую точку, на которой застрял Зайцев. Он с трудом ответил:

— Я не могу общаться с людьми. Не могу их слышать. Морально не могу.

И он рассказал, как после драки временно остался без зрения. Как при этом обострился слух и не просто обострился, но обрёл новую форму.

— Зрение потом вернулось, — со вздохом закончил он, — а дар остался. Я его ненавижу. Он мне мешает. В людях так много лжи и злобы, что лучше всё это не слышать.

Он помолчал, с тревогой глядя на неё. На всякий случай спросил:

— Ты мне веришь? Я знаю, звучит, как бред...

— Верю, — честно сказала она и улыбнулась. — Я почти медик. В медицине всякое бывает.

Она наморщила лоб, о чём-то думая.

— Поэтому тебе сегодня стало плохо?

Он кивнул.

— Каждый человек звучит по-своему. Слышать всё вместе — просто сущий кошмар.

Наверняка она хотела спросить, как звучит для него её голос, но боялась ранить бестактным вопросом. Он был благодарен ей за эту чувствительность. Его симпатия к ней становилась всё сильнее.

Молчание затянулось. Они сидели на скамейке в парке. Холодало. Зайцев вдруг засмеялся и повернулся к ней:

— Полтора часа гуляем, а ещё не познакомились! Степан.

Она тоже хихикнула.

— Очень приятно. Асия.

— Ты не русская? — удивился он. — Выглядишь...

— Мама русская, а папа казах, — объяснила она. — Хотя он с рождения живёт в России.

Что-то зашевелилось в памяти Зайцева. Что-то, связанное с казахским именем... и Павлом Ивановичем...

Глаза Зайцева загорелись. Он спросил:

— А как зовут твоего отца? И где он служил?

Асия сказала. Он сделал запись в блокноте. Поймав её недоумевающий взгляд, он объяснил:

— Я не уверен, но кажется, твой отец — друг моего отчима. Он рассказывал, как подружился с казахом, когда проходил службу в армии. Потом они потеряли адреса друг друга. Я спрошу у него... Можно?

— Конечно!

Колокол издал пронзительный звон надежды: за время рассказа Зайцева Асия успела заочно проникнуться сочувствием к Павлу Ивановичу.

Он расстались, когда начинало темнеть. Асия на прощание сжала пальцы Зайцева и доверчиво посмотрела ему в глаза.

— Мой номер ты записал. Позвони мне.

Он задержал взгляд на её руке, по-дружески сжавшей его пальцы. От кончиков пальцев к сердцу непрерывной нитью пробежало тепло.

— Ты тоже звони, — попросил он перед тем, как она села в автобус.

* * *

Предположение Зайцева оправдалось. Отец Асии оказался тем самым армейским другом, о котором когда-то рассказывал Павел Иванович. Узнав новые номера телефонов друг друга через Асию и Зайцева, мужчины созвонились. Зайцев полночи не спал, лёжа на кровати у себя в комнате и слушая, как за стенкой взволнованно играет рояль. Ноты бежали, перебивая одна другую, словно рояль боялся, что связь оборвётся и он не успеет сыграть всю мелодию.

На следующей день друзья решили встретиться. Павел Иванович собирался в суете, то и дело дёргая Зайцева помочь с чем-нибудь и жалуясь:

— Я бы к нам его позвал, но ты видишь, как мы живём, тьфу! И контингент оставляет желать лучшего.

При этих словах он враждебно посмотрел на закрытую дверь Алёны Петровны. Они с утра поругались: Павел Иванович, опьянённый предвкушением встречи с другом, наступил на хвост Лизе.

Зайцев промаялся дома все те несколько часов, что Павел Иванович был в гостях у отца Асии. Он пропускал мимо ушей дребезжание Алёны Петровны: "Тунеядец! В подворотне такие кончают!" Сердце холодело от волнения и радости за Павла Ивановича. Звонил Асии. Она сказала, что всё хорошо. Телефонная связь искажала звук, но Зайцев уловил в колокольном звоне то, что надеялся услышать.

В ожидании Павла Ивановича Зайцев задремал. Его разбудила возня в коридоре и дребезжание старой арфы, струны которой истончились и пришли в негодность от многолетней злобы. Алёна Петровна.

— Повезло с соседями, нечего сказать! Пьяница!

— Да не пил я, говорю же!

Зайцев выскочил в коридор. Павел Иванович кое-как снял куртку и разулся. Он дрожал. Он был пьян. Но не от алкоголя, которым от него вправду даже не пахло. От счастья.

— Стёпа! — выдохнул он и заплакал.

— Допился, — трясла головой Алёна Петровна. — Допился! Смотреть противно!

— А ты не смотри! — швырнул в неё Павел Иванович остатки грубости. — Мымра.

Алёна Петровна всплеснула руками, схватила пальто и выбежала в подъезд. Её шаги злобно застучали по лестнице. Наверняка побежала жаловаться подруге, живущей этажом ниже, на своих павших соседей. Зайцев с Павлом Ивановичем сели на побитый молью диван в комнате капитана.

— Как всё прошло, Павел Иванович? — сгорая от интереса, спросил Зайцев.

— Прекрасно, Стёпа, прекрасно... Я думал, про меня уже забыли все... А он помнит. Всё помнит... Как вчера расстались, — он всхлипнул и потёр нос. — У него семья. В больнице врачом работает. Совсем-совсем не пьёт. Я когда его увидел, мне стыдно стало. Он не сказал, но первые минуты ему, кажется, тоже неловко было... что я так пал...

Рояль был расстроен. Но он начал настраиваться. Его звучание пока было нестройно, но Зайцев уже слышал такие ноты, какие даже не мечтал услышать. Не веря, что это ему не снится, Зайцев даже стал тише дышать.

— Всё, — сказал Павел Иванович, как поставил точку. — Бросаю пить. Стёпа, перед тобой клянусь! Стану приличным человеком, чтобы друзья за меня не краснели. И тебя на ноги поставлю. Давно пора.

— Павел Иванович... — прошептал Зайцев.

Ему на глаза навернулись слёзы.

* * *

Вечером, когда эмоции дома немного улеглись, Зайцев решил несколько часов поиграть в переходе. Он ещё не до конца верил, что в жизни началась белая полоса, и считал разумным пока не расслабляться.

Всю дорогу до своего поста он разговаривал по телефону с Асией. Она рассказала ему о встрече Павла Ивановича с её отцом, начало которой застала, прежде чем поехать к подруге, и о других отвлечённых вещах. Зайцев внимательно слушал переливы колокольного звона. Иногда в нём проскакивали ноты самодовольства, особенно, когда речь шла об успехах в учёбе, но Зайцеву впервые не было противно от изъянов в музыке. Несмотря на эти редкие резкости, остальные ноты были чистыми, и для Зайцева было наслаждением их слышать.

— Это чудесно! — воскликнула Асия, когда он рассказал об обещании Павла Ивановича.

— Но? — спросил он, уловив неверность в звоне и насторожившись.

Она вздохнула.

— Стёпа, есть риски. Отказаться от алкоголя совсем не так просто, как кажется. Прости. Я не хочу, чтобы ты питал ложные надежды.

— Я их давно не питаю, — с невесёлой усмешкой сказал он. — Я всё понимаю, Асия. Будем надеяться на лучшее.

— Да.

Оба замолчали. Зайцев вышел из автобуса, когда Асия заговорила:

— А ты до скольки будешь играть?

— Часа три, наверное.

— Отлично! Мне как раз домой в это время ехать. Ещё увидимся! Пока-пока!

Когда она отключилась, Зайцев задержал телефон у губ. Чувство, которое у него вызывала Асия, всё меньше напоминало просто симпатию.

В этот вечер он играл как-то иначе. Смычок, как птица, летал по струнам. Из-под него выходила совершенно новая мелодия. Лёгкая, светлая и полная безоблачного счастья. Зайцев не приглядывался, но люди как будто стали чаще возле него останавливаться и класть в футляр больше денег.

Заканчивать не хотелось. Однако народу со временем убавлялось. Переход практически опустел. Смычок игриво скользнул по струнам в последний раз, и скрипка замолчала. Зайцев наклонился, чтобы собрать деньги и спрятать инструмент, когда тень над ним заслонила искусственный желтоватый свет.

— Заяц!.. — неверно пропела струна.

Зайцев выпрямился, накинул на плечо футляр со скрипкой. Неровный звук гитары насторожил его. Демьян болезненно усмехался, глядя на него и пошатываясь. За его спиной стояло ещё двое его друзей. Ничего хорошего это не предвещало. Зайцев успокоил себя мыслью, что скоро должна прийти Асия, и направился к выходу из метро, чтобы её встретить. Компания последовала за ним. Демьян шёл почти наравне с ним.

— Ты всё тренькаешь? — спросил он, дрожа струнами.

— Ты пьян? — догадался Зайцев.

— День рождения отмечали.

Гитара не сфальшивила. Но несколько нот пропустила. Зайцев ускорил шаг. У ступеней Демьян грубо удержал его за плечи.

— Почему ты не сдох тогда, после выпускного? — выпалил он. Гитара никогда не играла так громко. Так откровенно. — Ты всегда всем только мешал. Мы с Анькой из-за тебя не могли быть вместе.

— Но сейчас же всё нормально, — Зайцев попытался вырваться из его хватки, но безуспешно. Демьян держал его крепко. — Оставь меня в покое. Ты прав, мы мешали друг другу в детстве. Но мы давно не в школе. Пора уже забыть всё и идти дальше.

— Забыть?! — струны гитары загудели. Их чуть ли не разрывало от накопившейся злости. — Да я тебя ненавижу! Я не успокоюсь, пока ты тоже живёшь!

— Демьян...

Договорить Зайцеву помешал впечатавшийся в грудь кулак. Дыхание сбилось. Зайцев попытался его восстановить, но тут же следом за предыдущим последовал новый удар. В спину. Ещё. И ещё.

Его били все трое. Матерились. Зайцев упал. Как он ни пытался встать, его удерживали на прохладной земле удары трёх пар рук и ног. Скрипка была отброшена в сторону. Когда прилетело по голове, Зайцев закричал от пронзительного звона в ушах. Сквозь него он смутно услышал колокол.

* * *

— Стёпа, ты меня слышишь?

— Слышу.

Он улыбнулся. Выпавшие из конского хвоста пряди волос Асии пропускали сквозь себя солнечный свет, проникавший в палату через окно.

— Я испугалась вчера, когда ты потерял сознание... ты помнишь, как тебя увезли на "скорой"?

Он кивнул. Белый халат почти сполз с плеч Асии, но она этого не замечала. Она тревожно вглядывалась в его лицо.

— Почему ты молчишь?

— Потому что я впервые услышал твой голос. Он у тебя красивый.

Её рука, которой она держала руку Зайцева, замерла. Губы дрогнули.

— Ты потерял дар?

— Да...

Зайцев осторожно потрогал повязку у себя на голове. Травмы не были тяжёлыми. Врач обещал скорую выписку. Но что-то внутри Зайцева изменилось. Это было связано не только с потерей дара. Хотя он был безумно счастлив, что потерял его.

Он всё утро жадно вслушивался в голоса врача, медсестёр и соседа по палате. Это были самые обыкновенные человеческие голоса. Может, в них что-то и скрыто, наверняка скрыто, но Зайцеву больше ни к чему во всё это вникать.

Он повернулся к Асии. Она улыбалась.

— Стёпа, я... так рада за тебя.

И заплакала.

Демьяну с друзьями на этот раз не уйти от ответственности — прохожий, который помог Асии спасти Зайцева, вызвал полицию. Но это второстепенно. Главное, что Асия рядом и что скоро его придёт навестить Павел Иванович. Зайцев почти уверен, что он придёт трезвым.

И хорошо, что больше ни один инструмент, кроме его родной скрипки, не зазвучит.