Медсестра в чёрном халате (гет)

На дворе летний тёплый день. По дате — 27 число — последние деньки первого месяца прекрасной поры. Сегодня торжественный праздник — мой выпускной.

Актовый зал в Молодёжном центре, где проходил наш последний совместный концерт, утопал в сочетании белого и золотого — цветов победы над бессонными ночами за учебниками. Белые скатерти на столах, золотые шары под потолком. Даже свет, льющийся из высоких окон казался стерильно-белым, как в операционной, но при этом тёплым, как родительские поцелуи.

Старые люстры с золотыми хрустальными подвесками рассыпали по залу тысячи бликов. Пахло цветами — розами, лилиями, хризантемами — и воздухом, пропитанным смесью духов, волнения и, конечно, бойкого азарта.

Сцена утопала в живых цветах. Прожекторы были направлены на выпускников, которые суетливо пытались найти своё место на переполненной сцене. Белые и розовые композиции обрамляли трибуну с микрофоном. На заднике висел баннер: «Выпускной Саримского медицинского колледжа 2025». Золотые, манящие буквы были как маяк для новоиспечённого выпускника, который только собирался окунуться во взрослую жизнь. Всё это сопровождалось торжественной музыкой из динамиков колонок, расположенных по бокам сцены.

Я стояла в центре первого ряда, одетая в пышное белое платье в чёрный цветочек и в чёрные туфли на высоких каблуках рядом с такими же нарядными одногруппниками. На фоне худеньких одногруппниц я ощущала себя неуклюжей и громоздкой. Девушка я не с самой симпатичной внешностью, как трактуют в журналах современной моды: если без каблуков — добрые метр семьдесят, слегка полноватая фигура, чёрные туфли на каблуках, которые грозили подвести меня в самый неподходящий момент. Рыжие волосы — маллет, дерзкий, неформальный — сегодня были уложены, но чёрные кончики всё равно торчали непослушными иглами, словно я пыталась приручить дикого зверя и проиграла. Круглые бордовые очки сползали по веснушчатому носу, и я то и дело поправляла их пальцем, изредка фыркая от лёгкого раздражения. В этих очках, с этими огромными ресницами и круглым, чуть одутловатым лицом я казалась себе не серьёзной медсестрой, а переодетой студенткой, которая случайно вышла на сцену и встала рядом со взрослыми выпускницами. В руках — фиолетовый диплом. А я — медицинская сестра. Три года. Три года я с душевным трепетом отдала колледжу, чтобы в итоге носить с гордостью звание медицинского работника.

Меня вызывают для совместной фотографии с главным врачом. Я улыбаюсь, делаю шаг вперёд и направляюсь к нему, чувствуя, как каблуки предательски стучат по сцене. Подхожу, пожимаю руку Козлову Михаилу Анатольевичу — главврачу больничного городка нашего города, — и смотрю прямо в объектив камеры, стараясь, чтобы улыбка вышла не слишком нервной или неуверенный. Мама плачет в первом ряду, вытирая слёзы жёлтым ситцевым платочком, но при этом случайно размазывая тушь по векам. Рядом — папа, быстро вытирающий скупую мужскую слезу с худощавых щёк, отвернувшись, делая вид, что просто зевает. Он так всегда делает, когда плачет. Не хочет, чтобы семья видела его слёзы даже в такие радостные моменты.

Я чувствовала себя на вершине мира. Тогда мне казалось, что весь мир лежит у моих ног.

Главный врач — высокий плотного телосложения мужчина с усталыми голубыми глазами и тёплой улыбкой пожимал мне руку. Он повернулся ко мне и сказал вполголоса, желая, чтобы эту фразу услышала лишь я:

— Поздравляю Вас, Магдалина Владимировна, — сказал он, наклоняясь ко мне. — Медицинские сёстры — это сердце и руки больниц. Не бойтесь трудностей. Вы со всем справитесь.

Я улыбнулась и поблагодарила его за тёплые слова. В этот момент ведущий объявил следующего выпускника, и я, отступив на шаг, освободила место для одногруппниц, которые ещё не получили свои дипломы. Пройдя на своё место, я встала в ряд, снова оказавшись среди своих.

Зал переполняла радость. Люди пели, танцевали, шутили, поздравляли друг друга. А я стояла и думала: «Вот бы это никогда не кончалось».

Казалось, всё трудное уже позади. Но судьба в сторонке нетерпеливо потирала руки. Только она знала, через что этой юной девушке предстоит пройти.

——————

Вот и прошло жаркое лето, сменившись ещё пока что тёплым, но уже дождливым сентябрём.

Белое платье в чёрный цветочек висит в шкафу вместе с каблуками, собирает пыль и издевательски изо дня в день напоминает о забытой гордости. Диплом лежит на столе и молча обвиняет меня в лживом бездействии. Его фиолетовая обложка с гербом смотрит пустым колким отблеском и буравит голову одной мыслью: «Ну что? Ты теперь у нас успешная карьеристка?». Надменно. Издевательски. Будто весь мир ополчился против меня.

Я просыпалась и смотрела на эти три вещи каждое утро разбитым взглядом, вспоминая восторг выпускного. От этого становилось больно. Физически. Но хуже боли была постоянная пустота. Та самая, что приходит следом и по долгу не пропадает, вращивая в тебя свои корни — ватная и звенящая. Она заполняла всё пространство внутри меня, вытесняя остатки тепла. Я переставала чувствовать кончики пальцев, словно они уже умерли и просто болтались на руках мёртвым грузом. Веки тяжелели, но сон не шёл — только это полузабытьё, когда ты уже не спишь, но ещё и не живёшь. Где-то в глубине грудной клетки оставалась маленькая точка надежды, но до неё было не дотянуться. Она мерцала, как далёкий огонёк в тумане, и каждый раз, когда я пыталась к ней приблизиться. Туман сгущался, а зрение падало, лишая меня последнего шанса. И тогда я просто лежала, глядя в потолок заплаканными глазами, пока время текло сквозь меня, оставляя только это изнеможение.

— Когда ты работу найдёшь? — в очередной раз спрашивает мама с упрёком, гремя сковородками на кухне.

Из кухни исходит манящий запах пряностей, свежих овощей и жареного мяса. Она готовит что-то очень вкусное. Наверное, скоро она позовёт меня завтракать. Но мне совсем не хочется есть. Аппетита нет с самого понедельника, а сейчас уже пятница. Друзья и родители думают, что я приболела, но эта боль не физическая, а моральная.

Я не отвечаю. Не потому, что нечего ответить, а потому, что устала. Надоело заводить скандалы на пустом месте. Усталость не позволяла даже открыть рот. Вместо ответа я машинально ставала с кровати, походкой зомби шла к столу и брала стационарный телефон, дрожащими пальцами набирала номер очередного отделения. Каждый раз надеялась на неожиданную удачу, но при этом знала, что нагло обманываю себя, слыша каждый раз одно и то же:

«— Извините, но свободных мест нет».

«— Вы молодая, без опыта. У нас тяжело. Вы вряд-ли справитесь с такой нагрузкой».

«— Приходите через год. Наверное, что-то да и будет».

«— Нужна специализация. Без диплома о профессиональной переподготовки Вас здесь не примут».

Первые говорили это с извиняющимся тоном, вторые — с язвительной ноткой раздражения, третьи — с холодным безразличием, а четвёртые вовсе не выходили на связь. Я хмыкнула — то ли от злости, то ли от отчаяния. В голове эхом пронёсся голос уставшей женщины с кардиологического отделения: "через год". Словно у меня есть выбор. Словно моя жизнь — не жизнь, а бесконечная очередь за призрачным местом, которого нет и не будет. Будто я… никто. Эта мысль меня моментально разозлила. Я крепко стиснула зубы и сбросила звонок, еле сдерживая слёзы и крики отчаяния. Глаза щипало, горло сжималось, дыхание участилось, а внутри всё кипело горячей, бессильной злобой, которая не находила выхода.

— Блядь, как же всё достало, — вырвалось ругательство шёпотом. И этот шёпот громче любого крика. Оно было ядовитым.

Я нервно, резким грубым движением поправила воротник чёрной футболки с любимым персонажем из сериала "Дроны-Убийцы", посмотрела на трубку как на предателя и со всего маху швырнула её на рычаги. Грохот разнёсся по пустой квартире. Металлический звон ударил по ушам, и на секунду стало легче. Но тело снова напряглось, когда с кухни донёсся раздражённый голос матери:

— Магдалина, ты с ума сошла?! — возмущённо воскликнула мама, выйдя из кухни в коридор. — Сломаешь же! На что мы другой купим?!

— Не сломаю, — ответила я сухо, надеясь, что мама не взорвётся сильнее.

Она глубоко вздохнула, выдохнула и, ничего не сказав, молча вернулась на кухню. Но в воздухе я чувствовала напряжение, которое повисло между нами, как тяжёлая, липкая паутина. Оно исходило из коридора, сочилось из кухни и оседало на моих плечах ещё одним грузом.

Я не злилась на маму. Я злилась на систему, которая пророчила нам «светлое будущее», а дала лишь фиолетовую корочку и право стоять в очереди за местами, которых нет. Я злилась на лицемерие города, который не нуждался во мне и в моём желании быть полезной. Я злилась на себя — за то, что упустила момент, предпочтя отдохнуть всё лето после аккредитации. И поплатилась отсутствием работы.

Телефон затих. Я смотрела на него, и в голове спонтанно возникла мысль, как короткое замыкание:

«Гинекологическое отделение…»

Я уставилась на чёрный экран своего мобильного телефона, погружаясь в воспоминания, затерявшиеся в недрах моего подсознания, как ненужный мусор: бывшая одногруппница Вероника писала мне месяц назад, зная, что я ищу работу. Рассказывала про нехватку кадров в отделении, куда я не хотела идти от слова совсем. Сообщение всплыло перед глазами, словно только что пришло Push-уведомлением:

«Эй, Магда! Слышала, ты работу ищешь. У меня есть к тебе деловое предложение, от которого ты скорее всего не откажешься: гинекологическое отделение, третий этаж, перевязочная. Берут без опыта. Нагрузка в отделении средняя. Платят копейки, но это хоть что-то. Верно? Тем более что ты теряешь? Всё равно в нашем городе других перспектив нет :(»

Я не ответила тогда. Думала, найду что-то лучше. Докажу, что есть места, где укрыться. Думала, моя гордость стоит дороже копеек и женских страхов. Но кому я хотела это доказать? Себе?

Теперь я понимала: я ошиблась. Гордость не привела меня ни к чему, кроме скандалов с родителями, неврозов и ощущения собственной ненужности.

Я глубоко вдохнула. Воздух обжигал каждый миллиметр моих лёгких. Спустя пару мгновений раздумий я решила незамедлительно действовать. Десять минут поисков в интернете — и я нашла номера заведующей и старшей медсестры гинекологии. Внимательно скользнула глазами по двум номерам, прикусила губу и решила начать со старшей медсестры. В случае неудачи отделаюсь малой кровью.

Пальцы дрожали, когда я набирала номер. Даже возникали мысли отступить, забиться под стол, но это был мой последний шанс. я обязана им воспользоваться. И я прислонила трубку к уху, нервно сглатывая горькую слюну. «Лишь бы взяла, — молилась я. — Мне уже всё равно куда идти. Лишь бы хотя бы платили».

Трубка гудела долго. Я уже почти сбросила, когда на том конце раздался ровный, спокойный женский голос, напоминающий журчание речки:

— Здравствуйте. Гинекологическое отделение, старшая медсестра. Чем могу помочь?

Голос женщины по ту сторону заставил меня от неожиданности вздрогнуть. Он звучал приветливо, но в нём чувствовалась стальная пружина. Я почему-то сразу поняла: эта женщина не из робкого десятка. Она не будет меня жалеть или успокаивать. Скажет то, что скажет, и повесит трубку без угрызений совести.

— Здравствуйте, — уверенно начала я, хоть внутри всё горело голубым пламенем от страха перед потенциальной неудачи, — Я по поводу работы. Подскажите, есть ли актуальные вакансии?

— Поняла, — услышала я шуршание бумаг — она нетерпеливо перебирала что-то у себя за столом, — Да. Есть. Медсестра в перевязочную, третий этаж. Можете прийти сегодня. Напишем заявление на имя главного врача, обговорим с заведующей. Назовите ваше ФИО

— Барсова... — замешкалась я, но тут же собралась. — Магдалина Владимировна Барсова, — сглотнула я, чтобы не выдавать дрожание в голосе. Я бесшумно и с облегчением выпустила из лёгких воздух, понимая, что шанс у меня всё же есть.

На том конце — секундная тишина. Я слышала только своё сердце — оно колотилось где-то в горле, заглушая даже моё собственное дыхание. По спине медленно текли капли ледяного пота. Я прикусила губу ещё сильнее, боясь самого худшего исхода.

— Хорошо. Я вас записала, — голос оставался ровным и непринуждённым, — Приходите сегодня к часу дня на разговор. Всего доброго.

— И Вам…

Успела только сказать я на прощание, как звонок сбросился. Я смотрела на трубку стационарного телефона, которая ещё хранила тепло её голоса, и чувствовала, как внутри всё сжимается. Во рту пересохло, ладони вспотели. Где-то под рёбрами зародился холод. Тот самый, что бывает перед важными событиями, — когда ты стоишь на краю и не знаешь, что ждёт внизу: мягкая перина или острые иглы.

«Я сделала это..» — понеслось эхо в голове, заставив моё лицо создать лёгкую улыбку. Но вместо радости по большей степени я испытывала тяжесть. Словно я не работу нашла, а подписала себе приговор. Только вот на что? Я ещё не знала.

— Ну что? — из кухни выглянула с любопытным видом мама, вытирая влажные руки кухонным полотенцем, — Взяли?

— Взяли, — выдавила я, всё ещё прокручивая разговор у себя в голове. Мой взгляд был направлен в единственную точку, словно я отказывалась признавать реальность, застыв в ожидании подставы.

На лице мамы проступила улыбка облегчения — морщинки на лбу разгладились, плечи со спокойствием опустились, и в позе появилась та мягкая открытость, которой я не видела со времён последнего дня аккредитации.

— Ну вот, — Она поправила очки по своей старой привычке и заправила за ухо выбившуюся прядь светлых волос. В голосе мамы впервые за долгие недели послышалась радость, — А ты переживала. Я же говорила: всё наладится. Отец будет рад!

Я ничего не ответила. Медленно, очень аккуратно, я опустила голову, посмотрев на свои руки. Они дрожали. Мелко, почти незаметно, точечно — но я чувствовала эту дрожь каждой клеткой своего тела. Чтобы не вызывать лишних подозрений, я повернулась к маме с широкой улыбкой, встретив её смягчившийся взгляд. Она кивнула и ушла обратно на кухню.

Как только родительница скрылась за дверью кухни, я отвернулась от дверного проёма и опустила туловище на корпус стула. Тело обмякло, словно из него вынули все кости. Я запрокинула голову и уставилась в потолок. Мысли путались, перебивали друг друга, но ни одна не находила своего логического завершения.

«Гинекологическое отделение... Перевязочная... Третий этаж... Медсестра в перевязочную..»

Я не знала, что ждёт меня дальше. Понятия не имела, как выглядит начальница и коллеги,с которыми мне предстоит делить стены отделения.

Но знала одно: запасного выхода нет. Придётся играть по их шахматным правилам.