Сын Живы (гет)

Сладкоголосо разливается по полям да перелескам пастуший рожок — то Лель беззаботно играет на потеху девицам. И среди них — белокожая и хладная сердцем Снегурочка. Но недолго ей оставаться такой, жар любви познает — и погибнет, потому как не может истинное чувство соприкасаться со льдом души и тела.

И как только станет Снегурочка талой водой, словно игла войдёт в сердце матери её Морены. Богиня зимы, ночи и смерти — но и мать. Слезам не облегчить её горе — расплата надобна. И призовёт она сестру свою Живу суд вершить. Так говорить будет:

— Жива, сестра моя легкокрылая! Ты послала сына своего Леля на землю, чтобы нёс он людям радость да веселье, возвещал начало весны игрой и удалой песней. Но сын твой отнял у меня единственную дочь — сердце совсем застыло от тоски по Снегурочке. Гляди, замету стёжки-дорожки метелями, запорошу поля, погибнет всё, что цветёт и зреет! Голодно будет и зверью, и людям! А то погружу мир в вечную ночь — взвоет зверь и человек, что лихой, что добрый, закроются навсегда цветы. Найди управу на Леля, заклинаю. Вместе свершим суд.

Поразмыслит Жива — приходится соглашаться перед ликом грозной сестры. Да и самой совесть продохнуть не даёт из-за сына. Он, ветреник, играясь, влюбил в себя Снегурочку, как и многих прочих. А потом отверг из-за сердца-де её холодного. Виновен, ничего не скажешь. Но не до смерти же…

И решат Морена и Жива так: кто на сие способен, тот сам сердцем хладен, твёрд и жесток. А потому расколют душу его на двенадцать частей, раздробят цельное колесо его года на месяцы, чего не бывало прежде. Будет главенствовать над братьями, кои на самом деле один человек, суровый и властный Январь — гордыня Леля. И так покуда не поможет он живой душе от всего сердца — а трудно это будет сделать. Каждая часть Леля перерождённого в свою сторону тянуть станет.

Так и свершилось. Страшным криком надрывался Лель, когда душу его на куски разрывали. Слезами умылся, как пытался части свои искать. Но никак не мог найти одиннадцать своих братьев, которые суть он сам.

А и так согласия нет между братьями-месяцами. Декабрь припорошит снегом землю — радуется крестьянин. А нетерпеливый Март растопит, чтобы поскорее в свои права вступить. И снова слякоть и грязь под ногами, ругаются люди, клянут того, кто не в свой черёд следует. Дохнёт теплом в апреле — обдует ледяным февральским ветром, и свалится мужик в жару. Зацветут в мае яблони — ударит январский мороз, и чернеют завязи. И нет бы сговориться месяцам, помочь живой душе — так один хочет помочь крестьянину, второй — купцу, третий — вообще царю, чтоб он завоевал соседнее государство…

И лишь в самую долгую ночь в году, когда Карачун сменяется Колядой, когда умирает старое солнце и нарождается новое, дозволено братьям-месяцам встретиться в глухой чаще у волшебного костра. Тут бы им и сговориться… Но нет ни одной живой души рядом. А приходит утро — разлетаются братья кто куда и забывают всё, что договорено было.

* * *

Много лет уж минуло с той поры. Много отгорело костров. Потеряли братья надежду однажды собраться воедино. Им бы полюбить свою вольную жизнь — да уж больно неполная она: гордость без совести, влюблённость без надежды, страсть без любви. Не блестят Январские снежинки, растеряли яркость листья в Октябре, без радости звучит песня ветра и птичьи переливы Апреля. Не зайдёт никто студёной ночью в чащу, чтобы узреть всех братьев единым целым — ни одной живой души.

Текли годы, как реки, — всё к морю времени. И случилось так, что послали бедную сиротку Марушку лютой зимой, в самую метель, в лес за подснежниками. Может, Живы промысел это был, что вложила она юной королеве в головку мысль странную: подснежники — да в ночь Карачуна! Уж как ни зверствовала Морена, как ни рвала платок с головы девушки, как ни пробиралась под шубейку — а дошла Марушка до волшебного костра, надеждой да верой в чудо влекомая. Выслушали её горе братья-месяцы и впервые едины стали, даже о проклятии своём позабыли: каждый в свою пору видел её за тяжёлой работой, да всё с улыбкой, без жалобы. Каждый месяц Марушка по-своему привечала, никого не обижала. Январь благодарила за трескучие морозы, Май — за цветение, Август — за плоды, Октябрь — за золото лесов. А всё же сердцем больше к Апрелю склонялась, когда песня живая в самом воздухе, казалось, разливалась, даря надежду на новую жизнь, даже если совсем мачеха со сводной сестрицей притесняли.

Помогли братья Марушке, целую корзину подснежников она насобирала. А Апрель-месяц, коего царство среди зимы ненадолго настало, словно онемел, как сняла она платок шерстяной.

— Лицом свежа, точно Снегурочка… Только душа горячая, любящая! — промолвил он тихо и руки к груди прижал. Ему досталась та самая часть души, что дочь Морены растаявшую помнила. — Возьми же моё обручальное колечко! — сказал затем звонко. — Так сердце велит сделать. Да зови нас, коли беда приключится. Все вместе прилетим!

Закивали братья, даже жестокосердный Январь. Души в едином порыве взметнулись: помочь, уберечь невинную сиротку…

А беда не замедлила явиться. Бросила Марушка кольцо оземь, и явились на выручку все Двенадцать месяцев. Наказали злую мачеху и её ленивую дочь, проучили самолюбивую королеву. А Марушку — наградили убором да милостью своей. А когда поняли, что не Карачун уж и даже не Коляда, а они все вместе и в памяти, надивиться и нарадоваться не могли.

Подошёл Апрель к Марушке.

— Не мы тебе помогли, а ты нам, — сказал он ласково. — Окажи честь, милая. Будь женой моей, — поднял кольцо с земли и на палец ей надел.

И в этот же миг — не чудо ли? — растаяли братья-месяцы: и каменной гордыни полный Январь, и ветреный Март, и мрачный Ноябрь — все, все… Остался один Апрель. Только все они теперь внутри него были. Замкнулся круг для Леля, и стал он снова единым.

Ахнула Марушка, такому чуду дивясь, но всего важнее, что милый Апрель рядом остался да за руки взял нежно.

Но недолго миловались — раскололся мир надвое: явились две богини могучие — Морена и Жива. Там, где Жива встала, день золотой остался, а там, где ступила Морена, воцарилась ночь и даже волчий вой послышался. Со страхом глядела Марушка на великих богинь. Губы Морены сжаты были в строгости, а глаза Живы слезами полнились. Повела Морена такую речь:

— Исполнил ты волю нашу, искупил свой грех. Можешь отныне жить едино и вольно. Но лишь как бог и сын богов. На смертной же жениться не посмеешь. Лишь раз в году — в Живин день, когда пробуждается от зимнего сна природа, — можешь ветром шевелить волосы своей избранницы, песней птиц веселить её сердце. Неизменна и вечна природа, но ты каждый год видеть будешь, как изменилась возлюбленная твоя. Смотреть, как вышла замуж, родила детей, как постарела. И могилку её потом обвевать станешь.

— Но есть и другой исход, — заговорила Жива. — Если ты навеки отринешь бессмертную долю, то сможешь соединиться с нею. Но это значит нам с тобой разлуку вечную.

Опечалился Апрель. Как выбрать, когда нет ладного выбора? И так, и так плохо. Подошла тогда Жива к сыну и молвила ласково:

— Сердцем выбирай. Оно не обманет, оно мудрым стало теперь.

И легче сделалось Апрелю на душе. Поклонился он богине-матери в ноги и после подошёл к Марушке и взял её руку в свою.

— Теперь уж буду беречь любовь свою, не предам.

Жива обняла сына крепко напоследок. А Морена сурово напутствовала:

— Да будет так.

Так и вышло, что свершилась её месть: как она потеряла дочь, так и сын Живы обрёк себя на смертную долю.

Но то не скоро ещё. А пока Апрель и Марушка улыбались друг другу. И было у них впереди много-много встреч со всеми двенадцатью месяцами.