Торжество Тьмы. Инструкция по применению (джен)

Если вы думаете, что работа младшего некроманта-теоретика — это каждодневное балансирование на грани миров, заключение пактов с древними сущностями и неспешные прогулки под луной в развевающейся мантии, то вы глубоко заблуждаетесь. И, скорее всего, начитались дешевых романов, которые пишут авторы, ни разу не державшие в руках даже дохлого хомяка, не то что ритуальный кинжал.

На самом деле, работа в Третьем Управлении по Контролю за Немертвыми — это балансирование на грани нервного срыва, заключение пактов с собственной совестью, «нужно было идти в артефакторы, мама же говорила», а из прогулок под луной — только вынос мусора в фазе растущей луны, когда зомби особенно подвержены обострению рефлексов и норовят укусить тебя за тапок.

Я, Эразмус Костопрахов, понял это на четвертый день службы. Когда вручая мне красный диплом об окончании Академии Мрачных Искусств, ректор, древний лич с двухтысячелетним стажем, прослезился и сказал: «Мальчик мой, запомни: теория — это одно, а практика — это когда зомби на вверенном тебе участке жалуется в профсоюз на несоблюдение санитарных норм». Я тогда посмеялся. Наивный. Теперь я тот самый человек, который эти нормы и придумывает.

Сегодняшнее утро началось, как и все предыдущие — с отчаянного желания продлить его еще хотя бы на пару часиков. Я уже раздумывал над сложным некротическим плетением, способным заставить будильник замереть на половине звона, когда в дверь моего скромного жилища, совмещавшего в себе гостиную, лабораторию и склад просроченных благовоний, постучали.

Не просто постучали, а с тем особым, канцелярским металлом, который не предвещает ничего хорошего. С таким стуком приходят либо налоговые инспекторы, либо курьеры с вызовом на ковер. Я натянул штаны, попутно стряхнув с них заскучавшего без дела паука-костогрыза, и открыл дверь.

На пороге стоял Глист. Прошу прощения, курьер Гильдий Службы Доставки, которого за глаза все звали Глистом за его бледный вид и удивительную способность просачиваться в любые, даже самые запечатанные некромантской печатью, щели. В руках он держал свиток, перевязанный траурной черной лентой с золотыми кисточками. Такие свитки рассылает Главное Управление только в двух случаях: для объявления войны и для спуска очередного идиотского циркуляра.

— Вам просили передать лично в руки, — прошелестел Глист, вручая мне пергамент. — Распишитесь вот здесь. И здесь. И кровью вот тут, на обороте.

— Своей или можно жертвенной? — уточнил я, лихорадочно соображая, куда делась моя печатка.

— Желательно вашей. Свежей. Управление не принимает кровь с истекшим сроком годности.

Я вздохнул, проколол палец о специально зазубренный для таких случаев уголок стола и оставил кровавый оттиск. Глист кивнул и растворился в утреннем тумане, оставив после себя только легкий запах серы.

Развернув свиток, я приготовился к худшему. И интуиция меня не подвела.

«Циркуляр №13/666-бис. О проведении ежегодного мероприятия «Торжество Тьмы». В связи с празднованием Летнего Солнцестояния и истончением грани между мирами, всем региональным отделениям ТУКН предписывается провести показательное выступление сил Тьмы. Сценарий прилагается. Ключевые пункты:

— Явить красоту в увядании и поэзию в скрежете костей.

— Обеспечить трепет смертных.

— Отчет о проделанной Тьме предоставить до конца текущей недели.

Приложение №1: Смета.

Приложение №2: Инструкция по технике безопасности при контакте с насмерть перепуганными гражданскими лицами».

Я пробежался глазами по смете и чуть не задохнулся от смеха, смешанного с ужасом. Три серебряных монеты. Три жалких, потертых серебрушки, на одну из которых кто-то, кажется, пытался купить стакан тыквенного сока, но передумал. И мешок с костями. В пояснительной записке значилось: «Из личных запасов Верховного Инспектора, кости магические, ритуальные, б/у, но в отличном состоянии». Я заглянул в мешок. Оттуда пахнуло тленом и щами. Да, это были кости от обеда, и я даже знал, от какого именно. Инспектор вчера хвастался, что приготовил отличный бульон.

Моя команда «чудовищ, порожденных Некромантией и Черной магией», встретила меня в нашем штатном склепе. Он служил нам и офисом, и местом для медитаций, и, в случае Жоры, столовой.

Зомби Жора возлежал на каменной плите и смотрел в потолок. Вернее, один его глаз смотрел в потолок, а второй плавал в банке с питательным раствором, ожидая, пока прорастет нервными окончаниями. Жора мечтал стать вегетарианцем. Это была не шутка, а его личная трагедия. Некромант-недоучка, который его поднял, кажется, перепутал заклинания, и теперь беднягу тошнило от одного вида сырого мяса, а мозги вызывали у него несварение. Поэтому питался он исключительно разваренными кашами и, в глубине своей сгнившей души, верил в пользу сыроедения для живых.

— Жора, — строго сказал я. — У нас аврал. Торжество Тьмы через три дня. Ты будешь исполнять «Скрежет костей».

— А можно я не буду? — флегматично спросил зомби, не меняя позы. — У меня ревматизм. И левая берцовая, кажется, опять треснула. Игла упала с барометра.

— В смете только кости из инспекторского бульона. Никаких игл. Вставай, будем работать.

— Так это же не мое, — Жора повернул голову, и его челюсть предательски щелкнула, отвалившись на грудь. — Клац-клац, — добавил он, имея в виду, видимо, «я же профнепригоден».

Из темного угла, где стоял обитый бархатом гроб, донесся мелодичный, но полный трагизма вздох. Вампир Кассиан откинул крышку и сел, прижимая ко лбу кружевной платок. Он был бледен, как… ну, как вампир, но к тому же еще и зеленоват.

— Эразмус, душа моя, — прошелестел он. — Умоляю, не произносите слово «кости» так громко. От него у меня разыгрывается мигрень. А от сочетания «инспекторский бульон» — острейшая аллергия. Я чувствую, как начинает чесаться левый клык. А он у меня, между прочим, вставной.

Кассиан был аристократом в сто пятидесятом поколении и единственным вампиром в истории, у которого была аллергия на всё, что составляло основу вампирского существования. Чеснок вызывал у него анафилактический шок, осина — крапивницу, солнечный свет — немедленное превращение в горстку пепла с предварительным чиханием, а кровь… Кровь он мог пить только искусственную, через специальную трубочку с фильтром, предварительно разбавив ее тремя частями святой воды, которая, по иронии судьбы, была единственным антигистаминным средством, на которое у него не было реакции. Святую воду он закупал ящиками, тщательно скрывая это от Инквизиции.

— Кассиан, — я решил не церемониться. — От тебя требуется «Красота в увядании». Постоишь, расскажешь пару стихов о вечности.

— О, это я могу! — вампир оживился, но тут же сник. — Только если публика будет соблюдать полную тишину. И не будет пользоваться духами с ароматом лилии. И если влажность воздуха будет не выше сорока процентов, иначе у меня начинают виться волосы. А вьющиеся волосы, вы знаете, это полный антиэстетизм. Какая уж тут поэзия увядания…

Я уже открыл рот, чтобы ответить ему что-то едкое, но меня прервал скрипучий голос, раздавшийся прямо из воздуха. Призрак Аглаи проявилась в центре комнаты, недовольно поджав свои полупрозрачные губы. Она была восхитительно бесполезна в плане запугивания, но незаменима в быту. Аглая мастерски вязала кружева и осуждала молодежь. Делала она это, как правило, одновременно, умудряясь вывязывать спицами узор «паучий глаз» и при этом комментировать мой внешний вид.

— Ишь, расшумелись, окаянные! — проскрипела она. — Никакого покоя усопшим! «Торжество Тьмы» у них. Тьфу! Я в ваши годы вот как пугала: выйдешь ночью на большак, начнешь причитать, бывало, тоненько так, заунывно… Ох, что делалось! Лошади на дыбы, мужики крестятся, бабы голосят… Вот это было Торжество Тьмы. А нынче что? «Скрежет костей», «пиизия»… Тьфу!

Для наглядности она плюнула, но плевок, как и положено призрачному, прошел сквозь пол и растворился в подвальных водах.

— Аглая, милая, — я примирительно поднял руки. — Ваш опыт неоценим. Именно вы и будете «Голосом теней». Завоете, наведете жути.

— Я им завою, — проворчала Аглая, снова берясь за спицы. — Я им такое завою, что они у меня «Лучинушку» на три голоса с переливами разучат. Только вот я вчера «Новости Склеповска» смотрела. Говорят, облачно будет. А в облачную погоду, милок, у меня голос садится. И радикулит разыгрывается. Призрачный, особый. Не знаю, смогу ли.

Последней в склеп вплыла Кикимора Фрося. Вплыла в прямом смысле — в своих неизменных резиновых сапогах по щиколотку в болотной жиже, которую она всегда носила с собой в небольшом, зачарованном на безразмерность, ведерке. Фрося была нашим специалистом по связям с общественностью и главным генератором безумных идей. Оторваться от своего смартфона она не могла ни на минуту, и даже сейчас ее болотно-зеленые пальцы с перепонками порхали над экраном.

— Ребята, вы только посмотрите, какой хайп! — затараторила она, не здороваясь. — Вчера выложила в «Зловещую жизнь» рилз, как я лягушку в царевну превращаю, а она обратно в лягушку только наполовину. Стоит такая: сверху кокошник, снизу бородавки. Три тысячи лайков за час! Представляете?! А тут еще ваш конкурс, я уже анонс сделала! «Трепещите, смертные! Тьма наступает!» И хештеги: #некромантика, #жуткийужас, #бесплатнаяраздачастраха. Последний, кстати, очень зашел. Все спрашивают, страха — это сорт такой, или это мы про пирожные?

Я схватился за голову.

— Фрося! Какая бесплатная раздача?! Какие пирожные?! У нас бюджет — три монеты и суповой набор!

— Ой, — Фрося на секунду отвлеклась от телефона и виновато посмотрела на меня. — Ну, это я для привлечения внимания. Я думала, мы что-нибудь придумаем. Ну, там, страшилки расскажем. Жора станцует. Кассиан стихи почитает… Кстати, — она повернулась к вампиру, — я там с одним издательством из Мира Теней списалась. Они очень заинтересовались твоим сборником «Восхождение меланхолии». Говорят, если добавить побольше крови и расчлененки, может получиться бестселлер.

Кассиан побледнел еще больше и судорожно глотнул из трубочки, торчащей из кармана его бархатного халата.

— Крови? Расчлененки? Фрося, это же чистая поэзия! Это метафора увядания души, а не пособие для мясника! Не смей позорить мое искусство!

Я стоял посреди этого бедлама и смотрел на свою команду. На зомби, который боится физкультуры. На вампира с аллергией на жизнь. На призрака, который вяжет кружева и разучивает народные романсы. На кикимору-блогера, которая готова продать душу, желательно чужую, за лишнюю тысячу подписчиков.

И это — та самая непобедимая армия Тьмы, которая должна была заставить трепетать весь Склеповск-на-Болоте?

Где-то в вышине, наверное, каркнул ворон. А может, это просто Жора подавился косточкой из инспекторского мешка. Потому что он, не дожидаясь команды, начал перебирать содержимое и, найдя особенно аппетитную берцовую, с хрустом ее надкусил.

— Жора! — заорал я. — Положи на место! Это реквизит!

— Не могу, — прочавкал зомби. — Она, кажется, с хрящиком… И отдает тмином. Очень вкусно. Может, ну его, этот апокалипсис?

И вот тут я понял. Что фраза из циркуляра «И только от Вас зависит, удастся ли ей победить сегодня… или торжествовать вечно» приобрела для меня совершенно новый, пугающе буквальный смысл. Если Тьма и будет торжествовать, то лишь чудом. Точнее, вопреки всем законам магии, логики и здравого смысла. И организатором этого чуда, видит Тьма, суждено стать именно мне. Эразмусу Костопрахову, младшему некроманту-теоретику с расшатанными нервами, командой невротиков и тремя серебряными монетами в кармане.

Я тяжело вздохнул, вытащил из мешка уцелевшую кость и устало постучал ею по лбу Жоры.

— Подъем, Исчадия Мрака. Репетиция через час. И если хоть один из вас попробует саботировать «Торжество Тьмы», я лично напишу докладную в Инквизицию. О том, что вы все — скрытые поборники Добра. И вас отправят на принудительные курсы повышения квалификации в Школу Радужных Единорогов.

Это подействовало. Даже у призрака Аглаи, кажется, волосы на спицах встали дыбом. Ну, или это просто узелок распустился.

Тьма наступала. Точнее, она, кряхтя и препираясь, пыталась встать с дивана. И я уже начинал подозревать, что самым страшным на этом празднике буду я сам.

Час на подготовку — это, конечно, очень щедро с моей стороны. Особенно если учесть, что команда, которую я гордо окрестил «Исчадиями Мрака», и за три дня не смогла бы организовать даже нашествие мух на помойку. Но я надеялся, что страх перед Школой Радужных Единорогов придаст им ускорения. Как выяснилось, зря.

Репетицию мы решили проводить на заднем дворе склепа. Место это было живописное, в самом мрачном, романтическом смысле: покосившиеся надгробия, замшелый камень, ржавая ограда и куст бузины, который, по местным поверьям, вырос на месте, где сто лет назад неудачливый некромант пролил экспериментальный эликсир роста. Идеальная декорация для Торжества Тьмы. Единственный минус — соседский петух, который обладал абсолютным слухом и имел обыкновение вступать в самые пафосные моменты, путая тональность и настроение.

Первым номером нашей мрачной программы шел «Скрежет костей» в исполнении зомби Жоры. Я усадил Аглаю на скамейку в качестве зрителя и худсовета, Кассиана поставил за импровизированный занавес из старой простыни (он должен был выйти позже), а Фрося включила на смартфоне запись «жуткой музыки», которую, по ее словам, она скачала с «ТьмаТюб» у популярного лича-диджея.

— Жора, твой выход. Помни: вдохновение, экспрессия, хруст. И пожалуйста, постарайся не развалиться в первые пять секунд. У нас нет клея для костей.

Жора, который последние десять минут старательно разминался, делая наклоны и угрожающе поскрипывая позвоночником (своим, не заемным), встал в центре площадки. На нем был надет для пущего эффекта рваный балахон, который я нашел в реквизите. Балахон был с чужого плеча, вернее, с чужого скелета, и доходил Жоре до середины бедренной кости, придавая ему вид не столько ужасного порождения могилы, сколько огородного пугала, которое забыли одеть до конца.

— Готов? — спросил я, настраиваясь на худшее.

— Угу, — кивнул он, и его шейные позвонки издали звук, похожий на рассыпающуюся гальку. — Музыку давай. Я тут, это… сам придумал танец. Называется «Пробуждение голодного мертвеца».

Фрося нажала кнопку. Из динамика полилась не столько жуткая, сколько ритмичная мелодия с подозрительным басом, под который хотелось не трепетать, а пританцовывать. Жора начал двигаться.

Первый шаг был неплох: он картинно выбросил вперед левую ногу и замер в позе, которая должна была изображать вековое окоченение. Но тут же выяснилось, что правая рука, которую он завел за спину для драматического эффекта, зацепилась за край балахона и с громким треском оторвалась по локоть. Кость упала на землю и откатилась к ногам Аглаи.

— Молодец! — проскрипела призрачная старушка, не поднимая глаз от вязания. — Руку-то подбери. Не ровен час, собаки утащут, как в прошлый раз. Помнишь, как ты за ней по всему погосту гонялся? Вот умора была!

Жора, не выходя из образа, попытался поднять руку ногой, используя прием «загребание когтистой лапой». В результате нога подвернулась, и он рухнул на спину с грохотом, достойным разве что мешка с картошкой. При падении его челюсть, которая и так держалась на честном слове и одном сухожилии, отстегнулась и брякнула о надгробный камень с надписью «Спи спокойно, у нас обед».

— Клац-клац-клац! — отчаянно заклацал Жора, имея в виду, видимо, «Я упал, поднимите меня, идиоты!»

— Кассиан! — рявкнул я. — Твой выход! Услаждай наш слух поэзией увядания, пока я соберу это недоразумение обратно!

Из-за простыни донесся полный достоинства вздох. Кассиан вышел, картинно запахнувшись в свой плащ с алым подбоем (единственный, который не вызывал у него крапивницу, потому что был сшит из гипоаллергенного бархата). В руке он держал свиток со стихами. Вид у него был вдохновенный и отрешенный, как у поэта, узревшего бездну. Бездна, правда, находилась в луже у его ног, и он тщательно ее обходил.

— «О, вечность! — начал он замогильным голосом, воздев руку к небу. — Твой хладный лик мне душу леденит! В объятьях тьмы, среди могильных плит, покойся с миром, смертный индивид!»

Он сделал шаг вперед, чтобы добавить жесту драматизма, и наступил на край своей же мантии. Пытаясь сохранить равновесие, он взмахнул свитком, который, описав в воздухе дугу, врезался прямо в куст бузины. Куст, будучи, как я уже упоминал, выросшим на экспериментальном эликсире, отреагировал мгновенно: одна из веток резко вытянулась, выхватила свиток и разорвала его в мелкие клочья.

— Моя ода! — взвыл Кассиан, забыв о пафосе. — Я же ее три месяца сочинял! Там была рифма «гроб — сугроб»! И аллитерация на букву «Х»!

Но куст не унимался. Видимо, приняв взмах свитка за агрессию, он начал размахивать ветвями, и одна из них сбила с вампира шляпу. Кассиан, спасаясь, сделал резкий прыжок назад и угодил прямо в центр нашей композиции из бутафорских черепов, которые Фрося разложила для антуража. Черепа с хрустом разлетелись, а один, самый крупный, наделся Кассиану на голову, придав ему вид некоего траурного водолаза.

— Пчхи! — раздалось из-под черепа. — Пчхи! Пчхи!

Это была катастрофа. Поднявшаяся от падения пыль, смешанная с пыльцой проклятой бузины, вызвала у вампира приступ жесточайшей аллергии. Он начал чихать с такой силой, что череп с его головы слетел и, как мячик, запрыгал по двору, распугивая ворон. Сам же Кассиан, не переставая чихать и извиняться, ретировался в сторону склепа, на ходу судорожно выдергивая из кармана спасительную трубочку со святой водой.

Я, собрав наконец Жору в относительно устойчивую конструкцию (правая рука, правда, оказалась приделана задом наперед, и теперь он мог с удобством чесать себе пятку, не нагибаясь), вытер пот со лба.

— Аглая! — простонал я. — Может, хоть ты нас порадуешь? Голос теней, завывание, тоска смертная?

Призрак Аглая недовольно отложила вязание. Спицы повисли в воздухе, продолжая тихо позвякивать. Она выплыла в центр, где минуту назад бушевал хаос, и приняла позу оскорбленной в лучших чувствах трагической актрисы.

— Значит, так, значит, — проскрипела она. — Значит, я вам, значит, «Лучинушку»? Ну, держитесь.

Она набрала в призрачную грудь побольше воздуха (которого там отродясь не было) и завыла. Но, как я и боялся, это было не замогильное вытье, а виртуозный, с придыханиями и переливами, запев старинного романса:

— Гори-и-и, гори-и, моя лучи-и-ина-а-а… Гори-и, любовь моя-а-а…

У Аглаи оказалось неожиданно красивое, густое меццо-сопрано. Мелодия поплыла над кладбищем, обволакивая, заставляя забыть обо всем. Жора перестал скрежетать и замер, уронив на плечо приделанную задом наперед руку. Кассиан, успевший отдышаться в склепе, высунулся из двери, прижимая к груди кружевной платок. Фрося, забыв про свой смартфон, тихо всхлипывала, размазывая по щекам болотную тину.

— …Пройде-ет любовь, наста-анет вновь нена-астье-е… — выводила Аглая, и в ее призрачных глазах стояли самые настоящие, нематериальные, но от того не менее горькие слезы.

Когда она допела, над кладбищем повисла звенящая тишина. Даже соседский петух молчал, видимо, потрясенный до глубины своей куриной души.

— Вот, — тихо сказала Аглая, промокая глаза уголком полупрозрачного платка. — Вот как раньше-то пугали. До слез. До катарсису. А вы — «скрежет», «пиизия»… Эх, молодежь…

Мы стояли, потрясенные, еще минуту. Всеобщую сентиментальную паузу прервала Фрося, которая вдруг подпрыгнула в своих резиновых сапогах.

— Аглая! Это же хит! — завопила она. — Я сейчас запишу, выложу с подписью «Жуткий вой банши, от которого кровь стынет», и мне миллион просмотров обеспечен! Только давай еще раз, я фонарик подвяжу для мрачности!

Но не успела она включить камеру, как я услышал другой звук. Сначала тихий, потом все громче — стук колес и бодрое лошадиное ржание. К воротам кладбища подъезжала телега, с которой спрыгнул румяный парень в фартуке.

— Эй, в склепе! — закричал он весело. — Это вы ТУКН? Я из пекарни «Утопленница»! Принимайте заказ! Тридцать три пирожка с ливером и кадушка квасу! Сказали, у вас тут праздник какой-то намечается, «Тьма и Трепет», и вы угощение для зрителей заказали!

Я медленно повернулся к Фросе. Кикимора виновато спрятала смартфон за спину и сделала честные, как у младенца, глаза.

— Ну… я подумала, что «бесплатная раздача страха» — это немного расплывчато, — залепетала она. — И написала в блоге, что будет корпоративный фуршет. Для привлечения аудитории. Ты же сам говорил, бюджет — три монеты. Я договорилась по бартеру! Они нам пирожки, а мы им — небольшое проклятие на конкурентов. Только я не уточнила, что проклятие будет на кондитерскую «Сладкий труп». Ну, это мелочи…

Я схватился за голову, которая уже начинала трещать по швам, как Жора при неудачном па. Над моим идеально продуманным Торжеством Тьмы сгущались тучи. В прямом смысле: от выпитого кваса, разлитого у телеги, уже начала образовываться подозрительная лужа, а в отдалении слышались голоса первых зевак, привлеченных обещанием бесплатных пирожков.

Репетиция конца света была провалена с треском. Или, учитывая нашу специфику, с хрустом. Но, как говорится, хуже уже не будет. По крайней мере, я на это очень надеялся. Зря.

— Фрося, — спросил я обреченно, когда парень с телеги начал выгружать пыхтящие паром корзины, — а что ты пообещала тем, кто придет в костюмах нежити? Скидку на перерождение?

Кикимора просияла.

— Нет! Еще лучше! Я написала, что лучший образ получит приз — свидание с настоящим вампиром! Кассиан, ты как, не против? Там маски, знаешь, какие бывают… Может, кто и в костюме чеснока придет, но это вряд ли.

Из склепа донесся приглушенный, полный животного ужаса стон. Похоже, кому-то сегодня понадобится не одна святая вода, а целый колодец. Тьма определенно наступала. Правда, пока что она наступала исключительно на мои мозоли. И, судя по количеству пирожков, шествие обещало быть многолюдным.

Утро дня «Х» началось не с кофе. И даже не с будильника. Оно началось с того, что в окно моего склепа постучала ветка бузины. Не просто постучала, а требовательно так, с нажимом. Я подскочил на своем жестком ложе (ортопедический гроб мне не по карману) и увидел, что проклятый куст, который вчера изорвал оду Кассиана, пророс сквозь решетку и теперь деловито шарил ветками по моему столу в поисках, видимо, добавки к поэтическому завтраку.

— Брысь! — зашипел я, запустив в него подвернувшейся под руку берцовой костью из инспекторского набора. Куст недовольно зашелестел и ретировался, прихватив на прощание мой отчет о проделанной Тьме за прошлый квартал. Ну и Тьма с ним, отчет все равно был липовый.

Наскоро приведя себя в порядок (умылся росой с могильного камня, почистил зубы порошком из толченых раковин, пригладил волосы заклинанием «Ежеутренний лоск»), я вышел на центральную площадь Склеповска-на-Болоте. И замер.

Площадь гудела. Здесь были ВСЕ. Старый мельник, который еще в прошлом году утверждал, что не верит «ни в какую нежить, это все сказки для дураков», притащил с собой складной стул и теперь деловито раскладывал его в первом ряду. Жена кузнеца привела пятерых детей, которые тут же организовали игру в догонялки вокруг ритуального камня, служившего нам сценой. Торговка пирожками (не та, что из «Утопленницы», а ее вечная конкурентка из «Сладкого трупа») развернула лоток и бойко торговала выпечкой с надписью «Пальчики оближешь! Те самые, что мы нашли у старой мельницы».

— Фрося, — прошептал я, хватая кикимору за рукав ее болотной кофты. — Ты написала «бесплатная раздача страха». Откуда здесь ТОРГОВЛЯ?!

— Ну-у-у, — Фрося виновато потупилась, ковыряя сапогом мостовую. — Я подумала, что аудиторию нужно как-то разогревать. Устроила коллаборацию. Кто приходит в костюме нежити — тому пирожок бесплатно. Кто без костюма — может купить. А все доходы пойдут на развитие нашего склепа! Мы же хотели новую вытяжку для благовоний?

Я посмотрел на толпу. Костюмы нежити были… креативными. Сын кузнеца, например, нарядился «зомби» — то есть обмотал голову бинтами, которые явно позаимствовал из бабушкиного сундука, и теперь был похож не на ходячего мертвеца, а на недолеченного пациента с флюсом. Его сестра нацепила на себя простыню с дырками для глаз и изображала привидение, но ее выдали розовые бантики, которые она принципиально не сняла. Староста деревни, дюжий мужик с окладистой бородой, нарядился вампиром: накинул на плечи женин черный плащ и приклеил к зубам две очищенные чесночные дольки. От него разило так, что настоящий вампир Кассиан, выглянув из-за кулис (роль кулис исполняла все та же бузина), мгновенно позеленел и спрятался обратно.

— Я не выйду, — донесся из-за куста его трагический шепот. — Там чеснок. И дети. И какая-то женщина в платье из лилий. Я чувствую, как у меня начинается отек Квинке прямо на бессмертную душу.

— Кассиан, у тебя нет души, ты вампир, — напомнил я.

— Значит, отекает то, что ее заменяет! Достоинство! Вдохновение! Я не выйду!

Я вздохнул, махнул рукой и решил начать представление без него. В конце концов, программа у нас была обширная. Жора уже стоял на сцене и разминался, выполняя приседания. С прошлой репетиции его конструкция стала еще более шаткой: правая рука, пришитая задом наперед, теперь постоянно норовила отвалиться при резких движениях. Мы ее примотали бинтом, но бинт был розовый, в цветочек, позаимствованный у той самой девочки-привидения.

— Жители и го… гости Склеповска-на-Болоте! — провозгласил я, стараясь, чтобы голос звучал замогильно и величественно. Получилось скорее истерично и с подвизгом, но толпа затихла. — Сегодня, в этот великий день, когда Тьма наступает, а грани миров истончаются, мы, служители Третьего Управления по Контролю за Немертвыми, явим вам Зрелище! Первый номер нашей программы — «Скрежет костей»! Встречайте! Восставший из могилы! Голодный мертвец! Ужас кладбищ! Зом-би-и-и Жо-о-ора!

Фрося включила музыку. На этот раз это был не лич-диджей, а симфонический оркестр Преисподней — я лично проверил, чтобы никаких танцевальных ритмов. Мрачные, тягучие звуки поплыли над площадью.

Жора начал свой танец. Первые несколько па прошли успешно: он сделал шаг, скрежетнул берцовой костью, взмахнул рукой (бинт предательски затрещал, но выдержал). Толпа восторженно ахнула. Дети перестали бегать и уставились на сцену.

Но потом Жора вошел в раж. Он решил исполнить тот самый элемент, который не удался на репетиции: картинно выбросить ногу вперед и замереть в прыжке. Проблема была в том, что прыгать он не умел даже при жизни, а уж после смерти — тем более. Нога взметнулась вверх, раздался отчетливый «ХРУСТЬ», и она, отделившись от туловища, по красивой дуге улетела прямо в толпу.

Нога приземлилась аккурат на колени к жене кузнеца. Та взвизгнула — но не от ужаса, а от восторга.

— Гляди, Еремеевна! — закричала она, потрясая конечностью. — А с нами-то какая оказия! Прям в руки прилетела! Может, ее того… на сувенир?

— Отдайте ногу! — завопил я, бросаясь со сцены. — Это реквизит! Казенный! За нее отчитываться!

— А вы нам справку дайте, что она магическая, — хитро прищурилась кузнечиха. — А то мало ли. Вдруг вы ее просто так от мертвяка оторвали?

Пока я уговаривал кузнечиху вернуть конечность, Жора, прыгая на одной ноге, пытался продолжить выступление. Он сделал круг по сцене, потом еще один, но на третьем круге поскользнулся на лужице кваса (кто-то пролил, пока пробирался к лотку) и рухнул прямо на бинтованную руку. Бинт лопнул. Рука отлетела и шлепнулась в кадушку с тем самым квасом, подняв тучу брызг.

— Квас испортили! — заорал мельник. — Ироды! Это ж амброзия была!

— Спокойно, граждане! — я уже не говорил, а орал. — Шоу продолжается!

Фрося, пытаясь спасти ситуацию, включила следующий трек и вытолкала на сцену Кассиана. Вампир, бледный как полотно, с зажатой в руке спасительной трубочкой, вышел к публике. Вид у него был обреченный.

— О, вечность… — начал он дрожащим голосом, но тут же зашелся в чихании. Женщина в платье из лилий, сидевшая в первом ряду, как раз открыла веер, и облако цветочной пыльцы долетело до сцены. — Пчхи! Пчхи! Прошу прощения… Пчхи! О, вечность! Твой хладный лик… Пчхи!

— Что он там чихает, как кот на сметану? — громко спросил кто-то из задних рядов.

— Это не кот, это вампир! — возмутилась Фрося, не забывая снимать происходящее на телефон. — Видите, какой бледный! А зубы!

— Зубов не видать, — скептически заметил кузнец, тот самый, который приклеил к своим зубам чесночные дольки. — А ну как он не настоящий? Давай, докажи, что вампир! Укуси кого-нибудь!

— Я не кусаю! — взвыл Кассиан, прижимая платок к лицу. — У меня диета! И аллергия!

— Аллер-р-ргия! — передразнил кузнец. — Скажи еще, что ты веган! Тьфу, позор Тьмы, а не вампир!

В толпе засмеялись. Кассиан, не выдержав позора, схватился за сердце, всхлипнул и убежал за кулисы. Следом за ним отправилась и Аглая, которую я планировал выпустить третьим номером, — она возмущенно заявила, что «не будет выступать перед этим сбродом, который не отличает банши от оперной дивы», и удалилась в склеп допивать чай.

На сцене остались только мы с Фросей, Жора, собранный на скорую руку и теперь больше похожий на абстрактную скульптуру «Отчаяние некроманта», и гора недоеденных пирожков.

— Может, мне в жабу превратиться? — предложила Фрося, видя мое состояние. — У меня это хорошо получается. Жуткая жаба, с бородавками и перепонками. Я ей обычно налоговиков пугаю.

— Превращайся, — обреченно сказал я, садясь прямо на ритуальный камень. — Хуже уже не будет.

Будет. Я наивный.

Фрося сосредоточилась, взмахнула руками (ее болотные сапоги эффектно чавкнули) и начала менять облик. Превращение кикиморы — это не для слабонервных. Кожа пошла пупырышками, глаза выкатились, рот растянулся до ушей. И вот уже на месте Фроси сидит огромная, величиной с хорошего поросенка, жаба. Жаба была действительно жуткая. Болотно-зеленая, вся в слизе и водорослях. Она квакнула — и с ближайшего дерева в обмороке свалилась ворона.

Толпа ахнула. На этот раз — от настоящего ужаса. Я выпрямился, почуяв надежду.

— Да! — закричал я. — Смотрите! Вот он, истинный лик Тьмы! Трепещите, смертные!

Но в этот момент жаба-Фрося заметила свое отражение в большой луже. И, повинуясь инстинкту, который сильнее магии, сильнее страха, сильнее всего на свете, — она достала смартфон. Смартфон был закреплен на специальном, зачарованном на безразмерность ремешке, и жаба ловко подцепила его перепончатой лапой.

— Ква! — сказала она, что означало, видимо, «Сейчас выйдет отличное селфи!»

И начался ад. Не тот, который мы должны были явить. А тот, который не снился даже Главному Инквизитору. Жаба-Фрося начала позировать. Она залезла на ритуальный камень и приняла позу «царственная особь на троне». Она повернулась в профиль, чтобы было видно бородавки. Она попыталась изобразить улыбку, и от этого зрелища дети, которые только что с любопытством тянули к ней руки, с ревом бросились врассыпную.

— Фрося! — орал я. — Ты — олицетворение ужаса! А не фотомодель!

— Ква-ква-ква! — ответила она, делая новый кадр с нижнего ракурса.

Толпа, только что готовая трепетать, снова расслабилась. Кто-то засмеялся. Кто-то полез за добавкой пирожков. Мельник вообще заснул на своем складном стуле.

И тогда я понял, что если ничего не предпринять, Тьма не просто не победит сегодня. Она сдохнет от смеха. Прямо здесь, на глазах у всего Склеповска-на-Болоте. Я вскочил с камня, отобрал у Жоры его берцовую кость и трижды стукнул ею по надгробию, призывая к порядку.

— Всем молчать! — заорал я голосом, который, кажется, на секунду перекрыл даже храп мельника. — Вы хотели Тьму? Вы ее получите! Лично я сейчас явлю вам такое, от чего у вас волосы встанут дыбом! Даже у тех, у кого их нет!

Я хлопнул в ладоши и начал читать заклинание. Это был запрещенный прием. Заклинание из раздела «Темные искусства для экстренных случаев», которое нам преподавали на последнем курсе со словами: «Деточки, если вы примените это на практике, я от вас откажусь». Это было заклинание файербола. Не простого, а с добавлением черной магии, которое создавало иллюзию того, что вы видите свой самый страшный кошмар.

Я не рассчитал. Совершенно. Во-первых, файербол вышел не иллюзорный, а самый что ни на есть настоящий. Во-вторых, он полетел не в небо, где должен был красиво рассыпаться огнями, а прямо в лоток с пирожками.

— Пожар! — заорал кто-то.

— Пирожки горят! — завопила торговка.

— Спасайте квас!

Началась паника. Люди бросились врассыпную. Кузнец споткнулся о спящего мельника и рухнул прямо в кадушку с квасом, которая с грохотом перевернулась. Жаба-Фрося, испугавшись огня, квакнула и прыгнула в толпу, вызвав новую волну визга. Жора, пытаясь потушить лоток, махал руками, но только разбрасывал кости, которые мы так старательно собирали.

И посреди всего этого хаоса я увидел, как к площади подъезжает черная, траурная карета с гербом Главного Управления. Дверца открылась. Из нее вышел Он. Главный Инквизитор. Собственной персоной. В парадной мантии, с посохом, увенчанным черепом, и с выражением лица, которое не предвещало ничего, кроме длинной объяснительной записки. Или казни. Что уж выберут.

Я стоял в луже кваса, в обгоревшей мантии, с дымящейся берцовой костью в руке, и смотрел, как моя карьера, моя жизнь и моя надежда на премию растворяются в едком дыму.

Главный Инквизитор обвел площадь медленным, леденящим душу взглядом.

— Костопрахов, — произнес он голосом, полным спокойствия и бесконечного, вселенского холода. — Что здесь происходит? Мне доложили, что тут намечается Торжество Тьмы. А я вижу… — он сделал паузу, подбирая слова, — ...я вижу сельскую ярмарку с элементами пиромании. И лягушку с телефоном.

Тьма, кажется, только что наступила. И наступила она конкретно на меня.

Тишина на площади стояла такая, что было слышно, как у Жоры в грудной клетке перекатывается потерявшаяся фаланга мизинца. Главный Инквизитор, чье полное имя звучало как Мортимер Вольфганг фон Шварцграбен Третий, а для краткости и чтобы не накликать беду — «Ваше Ужасательство», медленно спустился с подножки кареты. Его парадная мантия цвета запекшейся крови колыхалась, хотя ветра не было. Посох с черепом глухо стукнул о мостовую.

— Костопрахов, — повторил он ледяным тоном. — Я жду объяснений. И желательно таких, чтобы я не превратил вас в экспонат для Кунсткамеры Ужасов. У меня там как раз освободилась полка.

Я сглотнул. Сглотнула даже жаба-Фрося, хотя анатомически это было сложно.

— Ваше Ужасательство, — начал я, лихорадочно соображая. — Это… это не то, чем кажется!

— Да? — Инквизитор обвел взглядом площадь. Жора в позе роденовского мыслителя, но без штанов. Кассиан, выглядывающий из-за куста с таким видом, будто готовится к эвакуации в другой мир. Жаба, судорожно пытающаяся спрятать смартфон за бородавчатую спину. Аглая, парящая в отдалении и делающая вид, что она здесь вообще случайно. Дымящийся лоток с пирожками. Лужа кваса, в которой плавают огрызки. — А на что это похоже, по-вашему?

— На… на инновационный подход! — выпалил я. — К организации Торжества Тьмы!

Инквизитор приподнял одну бровь. Бровь была седая, кустистая и, кажется, жила своей жизнью.

— Инновационный подход? — переспросил он. — Костопрахов, за триста лет моей службы я видел многое. Я видел, как некроманты поднимали целые кладбища. Я видел, как демоны прорывались сквозь ткань реальности. Я видел, как Темные Властелины порабощали королевства. Но чтобы Тьма торжествовала методом сжигания мучных изделий и купания в квасе — такого я не видел ни разу. Продолжайте. Мне уже интересно.

Я понял, что терять нечего. Если уж гореть, то синим пламенем. В конце концов, файербол у меня уже есть, осталось только добавить убедительности.

— Ваше Ужасательство! — я выпрямился, насколько это было возможно в промокшей мантии, с которой все еще капало. — Вы абсолютно правы! Это действительно инновационный подход! Понимаете, все эти стандартные методы — кладбища, завывания, проклятия — они устарели! Современный смертный привык к ужасам! Он смотрит их каждый вечер в новостях по магическому шару! Чтобы по-настоящему испугать человека, нужно подойти к этому творчески!

Инквизитор склонил голову набок.

— Творчески, значит. И в чем же заключается ваше творчество, позвольте полюбопытствовать?

— Мы отходим от шаблонов! — затараторил я, активно жестикулируя и чуть не заехав локтем в глаз подошедшему слишком близко Жоре. — Поймите, классический ужас — это когда ты ожидаешь страшного, и оно приходит. Но настоящий, глубинный, экзистенциальный ужас — это когда ты пришел на ярмарку за пирожками, а получил сеанс непредсказуемого хаоса! Когда ты думал, что вампир будет тебя кусать, а он вместо этого чихает и читает стихи! Когда ты ждешь от зомби агрессии, а он разваливается на части прямо у тебя на глазах, и ты уже не знаешь, бояться его или вызывать некромантскую скорую помощь!

Краем глаза я заметил, что Кассиан перестал прятаться за кустом и удивленно прислушивается. Жаба-Фрося опустила смартфон и открыла рот, забыв о селфи. Аглая перестала вязать и подалась вперед.

— Это психологическая атака! — продолжал я, все больше входя во вкус. — Мы разрушаем привычные паттерны страха! Мы заставляем смертных смеяться и плакать одновременно! Мы создаем когнитивный диссонанс такой силы, что их жалкие мозги просто не выдерживают! Вот он, — я ткнул пальцем в мельника, который все-таки проснулся и теперь ошалело хлопал глазами, — он пришел за бесплатными пирожками, а получил экзистенциальный кризис! Он уже никогда не будет прежним!

Мельник, услышав про пирожки, попытался что-то возразить, но я не дал ему такой возможности.

— И это только начало! Сейчас мы переходим ко второй, основной части нашей программы! Истинное лицо Тьмы! Не то, что они ожидают, а то, что поразит их в самое сердце!

Инквизитор молчал. Это было хуже, чем если бы он кричал. Молчание длилось секунд десять, но мне они показались вечностью. Где-то в этой вечности у Жоры снова отвалилась челюсть и тихо шмякнулась в лужу.

— Хорошо, — произнес наконец Инквизитор. — Допустим. Я даю вам шанс. Покажите мне вторую часть вашей программы. Покажите мне то, что «поразит в самое сердце». Но запомните, Костопрахов: если через пятнадцать минут я не увижу настоящий, подлинный ужас в глазах этих граждан, полка в Кунсткамере покажется вам курортом по сравнению с тем, что я для вас приготовлю. Я ясно выражаюсь?

— Предельно, Ваше Ужасательство, — прохрипел я и повернулся к своей команде. — СОВЕЩАНИЕ! СРОЧНО!

Мы сгрудились за кустом бузины. Бузина, наученная горьким опытом, на всякий случай втянула ветки, чтобы не получить по листьям.

— Ребята, — зашептал я, глядя в глаза каждому. Вернее, каждому, кроме Жоры — у него один глаз опять плавал в банке. — Это конец. Или почти конец. Но у нас есть пятнадцать минут, чтобы превратить этот балаган в Торжество Тьмы. И я знаю, что нам нужно делать.

— Бежать? — с надеждой спросил Кассиан. — У меня есть дальний родственник в Трансильвании. Он нелюдимый, но на пару веков приютит.

— Нет. Мы будем делать то, что у нас получается лучше всего.

— Разваливаться на части? — уточнил Жора, пытаясь приладить челюсть обратно.

— Позориться? — всхлипнул Кассиан.

— Ква? — квакнула Фрося, что, видимо, означало «снимать контент?»

— Мы будем делать то, что мы УМЕЕМ, — твердо сказал я. — Жора, ты будешь не просто зомби. Ты будешь рассказывать детям о пользе правильного питания. Нудно. Очень нудно. С таблицами и рекомендациями. Это страшнее любого проклятия, поверь мне.

Жора удивленно заморгал (тем глазом, который был на месте).

— Кассиан. Ты будешь читать стихи. Все стихи. Особенно те, что ты прятал в нижнем ящике гроба. Про тщету бытия, про бесконечную тоску и про увядание. Я знаю, ты их стесняешься, но поверь: это оружие массового поражения.

Вампир побледнел еще больше, но в его глазах зажглась искорка надежды.

— Аглая. Вызывай духов. Тех самых. Которые с претензиями. Мужей, которых жены обманывали. Родственников, которые не поделили наследство. Пусть они выясняют отношения прямо здесь, на глазах у публики. Это будет страшнее, чем любая материализация.

Призрак Аглаи зловеще улыбнулась. Впервые за последние сто лет.

— Фрося. Ты у нас специалист по контенту. Запускай прямой эфир. Название: «Болотный make-up: как выглядеть на 500 лет старше». Показывай свои бородавки. Рассказывай, как ухаживать за перепонками. Рекламируй средства от пиявок. И не выключай камеру ни на секунду.

Жаба восторженно квакнула и застучала перепончатыми лапами по экрану.

— А что будешь делать ты? — спросил Кассиан подозрительно.

— Я? — я мрачно усмехнулся. — Я буду координировать. И молиться Тьме, чтобы это сработало.

Через пять минут началось то, что впоследствии в отчете я назвал «Целенаправленное применение нетрадиционных методов психологического воздействия в рамках празднования ежегодного Торжества Тьмы».

Жора вышел в центр площади и сел на ритуальный камень. Дети, которые только что бегали вокруг, с любопытством приблизились. Один мальчуган, тот самый, что был в бинтах, даже потрогал его за коленную чашечку.

— Дяденька зомби, а вы правда мертвый? — спросил он.

— Да, — кивнул Жора, и его голос вдруг приобрел те самые нудные, менторские интонации, которые я мечтал услышать. — И знаешь, почему? Потому что в детстве не ел кашу. И не мыл руки перед едой. И вообще, ты знаешь, сколько калорий в одном пирожке? Сто пятьдесят! А если с ливером, то все двести! А ты бегаешь, расходуешь энергию, а потом что? Правильно, гастрит. А от гастрита, между прочим, прямая дорога к язве. А от язвы — к некрозу тканей. Вот так и становятся зомби. Понял?

Ребенок попятился. Глаза его наполнились первобытным ужасом. Он ожидал рычания и попыток укусить, а получил диетолога-мертвеца. Это было неправильно. Это было противоестественно. Это было СТРАШНО.

— И это я еще не начал про важность осанки, — добавил Жора, многозначительно постучав себя по позвоночнику (чужому). — Вот у тебя спина прямая? Нет? А знаешь, что бывает от сколиоза? Смещение позвонков. А от смещения позвонков — защемление нервов. А от защемления нервов — паралич. А от паралича…

— А-А-А-А-А-А!!! — заорал мальчик и бросился бежать, забыв про свои бинты.

Остальные дети, которые стояли и слушали с раскрытыми ртами, последовали его примеру. Жора проводил их долгим, печальным взглядом (тем, который был на месте) и продолжил вещать, обращаясь уже к взрослым:

— А вот вы, граждане, знаете, что такое холестерин? И сколько его в ваших любимых пирожках с ливером?..

Тем временем Кассиан, превозмогая дрожь в коленях, вышел на импровизированную сцену. В руках он держал пухлую тетрадь, перевязанную черной лентой. Он развязал ее, открыл на первой странице, прокашлялся и начал читать.

Голос его, сначала тихий и неуверенный, постепенно набирал силу. Он читал про вечность. Про холод могилы. Про одиночество бессмертных. Про то, как луна равнодушно взирает на страдания смертных. Про то, как черви пируют в глазницах. Про то, как тлен пожирает красоту.

Стихи были чудовищны. Не в смысле, что они были плохи — формально они были даже грамотны. Они были чудовищно, невыносимо, душераздирающе унылы. После третьего четверостишия даже бузина начала вянуть. Жена кузнеца всхлипнула. Кузнец, тот самый, который требовал доказательств вампиризма, побледнел и начал оседать на землю.

— …и твой скелет, отмытый добела, — читал Кассиан с мрачным вдохновением, — лежать в земле не будет знать тепла, и лишь червяк — твой самый верный друг — замкнет порочный и голодный круг…

— Хватит! — закричал кто-то из толпы. — Прекратите! Я больше не могу!

— Это еще цветочки, — зловеще улыбнулся Кассиан и перевернул страницу. — А вот ягодки. Слушайте сюда. «Ода селезенке». В трех частях. С эпилогом. И с авторскими примечаниями.

Площадь застонала. Это был стон неподдельного, животного ужаса.

Аглая тем временем нашла в толпе тех самых бабушек, которые узнали в ней старую подругу. Они как раз обсуждали последние сплетни, когда призрак вдруг изменилась в лице и замогильным голосом произнесла:

— Дусенька, а помнишь ли ты своего покойного мужа, Ерофея Поликарпыча?

Бабулька, которую назвали Дусенькой, вздрогнула.

— Как не помнить, царствие ему небесное, — пробормотала она, мелко крестясь.

— А хочешь с ним повидаться? Сейчас, на минуточку? У него к тебе разговор есть. Важный.

И прежде чем Дусенька успела ответить, Аглая взмахнула спицами и произнесла заклинание. Воздух сгустился, потемнел, запахло серой и старыми портянками. И в центре площади материализовался призрак. Это был мужик с окладистой бородой, в ночном колпаке и длинной рубахе. Вид у него был крайне недовольный.

— Дуська! — заорал он, узрев свою благоверную. — Ты куда мои парадные портянки дела?! Я их сорок лет берег! На Пасху только и надевал! А ты их, значит, племяннику своему никчемному отдала?! На портянки?! Для его кривых ног?!

— Ерофеюшка! — ахнула бабка, хватаясь за сердце. — Так ты ж помер!

— Помрешь тут с тобой! — бушевал призрак. — Я из-за этих портянок с того света поднялся! Где портянки, я спрашиваю?!

— Так я их… это… на тряпки пустила, — пролепетала Дусенька. — Они ж старенькие были, прохудились…

Вопль, который издал призрак Ерофея Поликарпыча, был слышен, наверное, даже в соседнем уезде. Он бросился к жене, размахивая призрачными кулаками. Та, забыв про свой радикулит, резво побежала прочь, петляя между ошарашенными зрителями. Призрак за ней, не отставая и продолжая требовать портянки.

— А ну стоять! — орал он. — Я на тебя в Некронадзор пожалуюсь! За порчу казенного имущества! За неуважение к усопшим! За моральный ущерб!

И тут началось совсем странное. Одна из женщин в толпе, наблюдая за этой сценой, вдруг побледнела и вцепилась в руку своей соседки.

— Слушай, — прошептала она, — а ведь и мой Степан тоже все грозился с того света вернуться, если я его любимый сюртук выброшу… А я как раз на прошлой неделе выбросила…

И словно по заказу, рядом с ней начал материализоваться еще один призрак — худой, длинный, с выражением глубочайшей обиды на лице.

— Маня! — воззвал он трагическим голосом. — Где мой сюртук?! С накладными плечами?! Я в нем на смотр ездил! Я в нем свататься к тебе приходил! Я в нем…

— Я его моль побила! — взвизгнула Маня. — Не виноватая я!

— МОЛЬ?! — взревел призрак Степана. — Ты скормила мой парадный сюртук МОЛИ?!

Площадь стремительно превращалась в филиал преисподней. То тут, то там материализовывались разгневанные духи, требующие от живых родственников отчета за потраченное наследство, выброшенные вещи и несдержанные обещания. Толпа металась, не зная, куда бежать. Кто-то молился. Кто-то пытался спрятаться под лотками. Мельник, окончательно проснувшийся, забился под свой складной стул и тихо подвывал.

Фрося, все еще в образе жабы, вела прямой эфир. Ее подписчики, которые ожидали увидеть очередной мастер-класс по болотному макияжу, в ужасе наблюдали за происходящим. Комментарии сыпались один за другим: «Что это?!», «Где вы?!», «Это постановка?!», «Вызовите Инквизицию!!!». Количество просмотров стремительно росло. Фрося, забыв о макияже, комментировала происходящее кваканьем и жестами, но это только добавляло сюрреализма.

Я стоял в центре этого хаоса, мокрый, с остатками берцовой кости в руке, и смотрел на Главного Инквизитора. Тот стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал за площадью. Его лицо не выражало никаких эмоций, но я заметил, что посох с черепом слегка подрагивает. То ли от гнева, то ли от смеха — я не мог понять.

— Костопрахов, — произнес он, не поворачивая головы. — Подойдите.

Я подошел, стараясь не поскользнуться в луже кваса.

— Слушаю, Ваше Ужасательство.

— Скажите мне честно, — он медленно повернулся ко мне, и я увидел, что в его глазах, всегда холодных и бесстрастных, пляшут какие-то очень странные искорки. — Это с самого начала был ваш план? Или вы импровизируете?

Я сглотнул.

— Импровизирую, Ваше Ужасательство. С самого утра импровизирую. С того самого момента, как получил циркуляр и три серебряных монеты бюджета.

Инквизитор помолчал, глядя, как призрак Ерофея Поликарпыча гоняется за своей женой вокруг ритуального камня.

— Три серебряных монеты, — повторил он задумчиво. — И старая простыня. И мешок костей из моего супа. Я этот суп, кстати, три дня варил. Кости были отличные. Мозговые. А вы из них устроили… это.

Он обвел площадь широким жестом. Жора, закончив лекцию о холестерине, перешел к важности режима сна. Кассиан дочитывал третью часть «Оды селезенке», и судя по лицам слушателей, четвертую часть они могли не пережить. Аглая вызвала уже пятого по счету духа, который требовал от внучатого племянника вернуть фамильный самогонный аппарат. Фрося-жаба взяла интервью у одного из призраков, и тот, позабыв о претензиях к родственникам, с удовольствием рассказывал подписчикам рецепт домашней настойки «Слеза покойника».

— Никогда, — медленно произнес Главный Инквизитор, и я приготовился к худшему, — никогда за триста лет моей службы я не видел ничего подобного. Это не Торжество Тьмы, Костопрахов. Это даже не шабаш. Это… — он замялся, подбирая слово. — Это театр абсурда. Мюзикл в царстве Аида. Цирк с покойниками.

— Я могу все прекратить, — тихо сказал я. — Скажите только слово.

— Прекратить? — Инквизитор резко повернулся ко мне, и я с ужасом увидел, что его губы дрожат. Но не от гнева. Они дрожали от смеха. — Вы с ума сошли, Костопрахов? Это самое гениальное, что я видел за последние двести лет! Посмотрите на них! — он указал на толпу. — Они в ужасе! В самом настоящем, первобытном, экзистенциальном ужасе! Их картина мира рухнула! Их представления о Тьме, о нежити, о загробной жизни — все разбито вдребезги! Вы создали новый жанр! Жанр бытового, домашнего, уютного кошмара! Кошмара, который не забывается с рассветом, а остается с тобой навсегда, потому что напоминает о твоих собственных, невымышленных проблемах!

Я не верил своим ушам.

— И этот суповой набор… — продолжил он, и в его голосе зазвучали нотки, похожие на ностальгию. — Я же его сам в циркуляр вписал! Думал, посмеюсь над горе-некромантом, который попытается из этого устроить Торжество. А вы… вы сделали из этого конфетку. Страшную, несъедобную, совершенно безумную конфетку. Браво, Костопрахов. Браво.

Он хлопнул меня по плечу так, что я чуть не уронил остатки берцовой кости.

— Будете писать объяснительную, — добавил он. — И отчет. И заявление на премию. Но это завтра. А сегодня… — он посмотрел на площадь, где хаос достиг апогея, и улыбнулся. Настоящей, живой улыбкой, от которой у меня чуть сердце не остановилось. — А сегодня наслаждайтесь. Тьма восторжествовала.

Я повернулся к своим. Жора заканчивал лекцию, обещая на следующей неделе рассказать про целительную силу голодания. Кассиан, вдохновленный успехом, объявил внеплановое чтение сонетов. Аглая вызвала духа какого-то дальнего предка, который начал делить наследство с ныне живущими родственниками. Фрося в образе жабы набрала десять тысяч просмотров и теперь вела прямой эфир с места событий, беря комментарии у выживших.

Я вытер пот со лба, поправил обгоревшую мантию и впервые за этот безумный день улыбнулся. Потому что, положа руку на сердце (которое все еще колотилось где-то в районе горла), это было лучшее Торжество Тьмы в моей карьере.

И самое страшное. Правда, страшно было в основном мне. Но это уже детали.